Всё сложно

Работа

Так, можно сказать, начался наш роман. Мне становилось легче в его присутствии, он для меня готовил и ничего не ждал взамен, даже секса, которым после болезни заниматься не очень-то и хотелось. Потихоньку мое здоровье поправлялось, Жоффруа приезжал, и мы замечательно бездельничали вместе, я сдала свой проект, получила деньги, а новых клиентов у меня не было. Я все время думала, что не может быть, чтобы за такой спокойный период безделья мне от жизни не прилетело наказания.

Но вскоре пособие по безработице должно было закончиться, и надо было с прискорбием приниматься за поиски работы в области ненавистного тестирования программного обеспечения.

Я снова стала таскаться по интервью. И начался привычный вынос мозга: а как вы будете тестировать нашу хренотень? а расскажите про какой-нибудь баг, который вы нашли, и что же вы с ним сделали? а напишите нам тест-план, пожалуйста. Создавалось даже впечатление, что таким образом некоторые хозяева стартапов за две копейки собирают себе дармовые тест-планы и узнают, как надо тестировать их приложения. В юности мне предложили поработать бесплатно «пробный» день официанткой. А потом оказалось, что это такой способ разводить совсем молодых ребят на «пробный» день, просто чтобы не платить официантам.

В конце концов я нашла работу в симпатичном стартапе, куда меня уже давно зазывал коллега по бывшей работе. Гена представлял собой типичного русскоязычного израильского айтишника. Мой ровесник, он обладал весьма отталкивающей внешностью. Однако крючковатый нос, скошенный подбородок, кривые желтые зубы и маленькие рыбьи глазки совсем не мешали ему быть весьма уверенным в себе. Более того, он считал себя завидным женихом.

Гена сразу начал звать меня на обеды в ресторан и вообще пытался дружить. Через несколько недель он поинтересовался:

– А у тебя есть друг? Ты с кем-то встречаешься?

– Ага.

– Я так понял, он новоприбывший?

– Да.

– Так у тебя с ним серьезно?

– Ну да.

– Нафиг он тебе нужен? У него же денег нет, пошли его к черту.

– Зачем? Я же его люблю.

С тех пор Гена стал все чаще и чаще выражать недовольство мной. Однажды после ежедневной летучки он отозвал меня в сторону:

– Юля, так больше продолжаться не может!

– Что ты имеешь в виду?

– Ты опоздала на целую минуту! И это уже не первый раз!

– На минуту? – уточнила я.

– Да-а, – сказал он. Лицо у него при этом было садистское.

– Представь себе, сколько человек тебя ждут целую минуту, если умножить эту минуту на человеко-часы, получится очень много времени.

Мне стало тошно.

– Хорошо, я тебя поняла, – сказала я, спокойно глядя ему в глаза. Мне искренне хотелось, чтобы он увидел, что я все про него поняла и никаких чувств, кроме презрения, он у меня не вызывает.

А вот дальше началось настоящее издевательство, или, как это сейчас называется, «джобинг». Бесконечные придирки по любому, даже самому пустячному поводу, унизительные высказывания в мой адрес на всех совещаниях. Надо сказать, что с самого советского детства я не переношу унижения. Когда-то очень похожий на Гену учитель истории перед всем классом, брызгая слюной и покрываясь красными пятнами, говорил мне:

– Я, Краковская, если захочу, могу тебя выпороть прямо здесь перед всем классом вот этой вот указкой!

Я ничего не понимала, но мне было так мерзко и стыдно, что хотелось умереть. Сейчас я понимаю, что это было сексуальное домогательство, он озвучивал свои сексуальные фантазии вслух перед сорока детьми. Еще он любил открыть дверь головой какого-нибудь мальчика, и я была единственной, кто ему говорил, что он не имеет права так себя вести.

Когда взорвался Чернобыль, все киевские дети были отправлены подальше от города. Юрий Ильич – так его звали – вызвался поехать с нами, ему ведь тоже нужно было вывезти семью из Киева. Наш лагерь был на берегу Черного моря, стало быть, родители далеко. Вот где этот псих оттянулся. Я думаю, он не пытался меня изнасиловать, понимая, что у меня нормальные отношения с родителями, я им все расскажу и он сядет в тюрьму. Будь я более забитым и запуганным ребенком, он наверняка так бы и сделал. В один прекрасный день он построил весь наш класс, начал за что-то на меня кричать, а потом рявкнул:

– Выйди из строя, когда я с тобой разговариваю, свинья!

– Никуда я не пойду, сами вы свинья.

Тогда он накинулся на меня с кулаками. Я, правда, отбивалась изо всех сил: расцарапала ему лицо, порвала рубашку, а он расстегнул мне кофту, но тут все же подбежали тетеньки-учительницы и запричитали:

– Юрий Ильич, Юрий Ильич!

И мне:

– Посмотри, что ты сделала! Ты же расцарапала ему лицо и руки! И рубашку порвала.

Видимо, по их мнению, я должна была позволить себя избить, чтобы он наконец осуществил свои фантазии. Мне было тогда тринадцать лет, весь класс стоял и смотрел на это. Мои родители написали ему письмо с просьбой «освободить меня от своего пристального внимания» – они очень гордились, что смогли так остроумно и дипломатично выразиться. Но он помахал у меня этим письмом перед носом и порвал его. Он обожал что-нибудь рвать. В первый же день лагерной жизни он разорвал на мелкие клочки все мои конверты для писем.

Когда мы вернулись в Киев, Юрий Ильич не придумал ничего лучше, как сообщить остальным учителям, что в пионерлагере я занималась проституцией. Я даже сейчас не могу понять, зачем ему это было нужно, но сделал он это все-таки зря, потому что классная руководительница пожелала обсудить это с ним и с моей мамой. Мама, услышав такое, закрыла в кабинете дверь и сказала следующее:

– Значит так, скажите спасибо, что вы оба евреи и я не пойду сейчас на вас жаловаться в РАЙОНО, ГОРОНО и выше. И учтите оба, если у моей дочери будет плохая отметка по вашим предметам или вы, товарищ Рейзин, не оставите ее в покое, вы вылетите из школы и из системы образования, это я вам обещаю!

После этого он действительно отстал от меня, хотя до этого разговора изводил целых три года. Не знаю, чем еврейство освобождает от ответственности за сексуальные домогательства к тринадцатилетней девочке, но думаю, что моя мама все же молодец.

Так как приставать ко мне он больше не мог, то переключился на другую девочку в другом классе, родителей которой меньше интересовало, еврей он или нет, и его все же выгнали из школы. Через много лет, уже в Тель-Авиве, я узнала, что он уехал в Израиль и продавал тут липовые квартиры, украл много денег и смылся в Штаты, ну а там в сорок лет заболел раком и сдох. Как говорится, если долго сидеть у реки…

В общем, похожую реакцию – а именно красную пелену перед глазами – вызывало у меня общение с Геной. Я пыталась поговорить по-хорошему, наладить отношения, дать ему понять, что безмерно его уважаю и ценю, но прошу как-то изменить манеру поведения. Бесполезно. Ежедневно и старательно Гена всеми способами демонстрировал свое отвратительное отношение ко мне. На самом деле нужно было послать его ко всем чертям и спокойно пойти домой, но у меня кончилось пособие по безработице, а никаких других доходов не было и пока не предвиделось.

Совместная жизнь

Как раз в это время мы с Жоффруа решили жить вместе. Он уже познакомился с моей дочкой, и, несмотря на языковой барьер, они очень подружились. Я познакомила его со своими родителями, и он им понравился. Правда, папу беспокоило, что, представившись профессиональным электриком, Жоффруа в этом почти ничего не понимал. По крайней мере так показалось папе, когда они вместе рассматривали какие-то электрические схемы.

Я не могу сказать, что предложила Жоффруа съехаться с совершенно спокойным сердцем. Скорее, у меня было чувство, что как-то нет выбора. Фирма, в которой он работал, перестала существовать, и у него не было денег. Он начал работать в Герцлии на бинарных опционах – популярный вид заработка для многих новоприбывших в Израиле. Надо было разводить своих бывших соотечественников по телефону – уговаривать их играть на бирже, притом что алгоритмы построены так, чтобы купивший акции потерял деньги.

Жоффруа очень обрадовался моему предложению жить вместе, и, действительно, нам было хорошо. Он отлично ладил с Роми, ждал меня домой, забирал ее из школы, они вместе готовили ужин или пекли пирог. С Жоффруа было удивительно легко, и он очень поддерживал меня, когда я рассказывала ему про очередную выходку Гены. Так что дома у меня была вполне себе идиллия, если не принимать во внимание тот факт, что у Жоффруа постоянно то отключали мобильный, и надо было дозваниваться мобильному оператору, то блокировали кредитку, и приходилось разбираться с банком, а то и просто везде за него платить.

Помню, в один из выходных, когда Роми отправилась к своему отцу, мы поехали гулять по Эйн-Карем. Это очень живописный район под Иерусалимом – старинные частные дома, утопающие в цветах, красивая церковь и множество ресторанчиков. Там мы гуляли, фотографировались и фотографировали все вокруг, любовались цветением миндаля. Устав, мы решили пообедать в весьма недешевом ресторане. Когда принесли счет, оказалось, что кредитка Жоффруа все еще заблокирована. Мне стало как-то противно, как будто я проглотила лягушку, и весь романтический день покатился к чертям. Это, естественно, отразилось на моем лице. Жоффруа забеспокоился:

– Тебе как-то не по себе? Ты что, плохо себя чувствуешь?

Можно подумать, есть на свете женщина, которая чувствует себя в такой ситуации хорошо.

– Да, мне это не очень приятно.

– Я скоро получу свою кредитку, не волнуйся. Я понимаю, прости, пожалуйста.

– Ладно, проехали.

Мы очень весело отпраздновали Новый год. К нам пришли мои друзья и их дети. Гуляли всю ночь. Наутро в нашей квартире было именно так, как должно быть после новогодней вечеринки: конфетти на полу, гора пустых бутылок, разоренный стол с остатками оливье.

И тут мне пришло сообщение от Карин. Она рассказывала, что у нее появился любовник и Гай ее застукал. Был скандал, они пытались помириться, но в результате разошлись. Я была обескуражена. Я-то представляла, как мы приедем к ним, в их большой старинный дом, а тут – и дома больше нет, и семьи нет.

– И как ты? Где ты сейчас?

– Я отлично! У матери в Марселе. Видимо, период Гая в моей жизни закончен. Дети остались с ним в Буасси.

– А как же ты будешь видеться с ними?

– Ну пока мне хорошо.

Вот уж никогда не думала, что такое произойдет. Даже когда в нашу последнюю встречу Карин сказала, что им очень скучно вдвоем и она ни за что не хотела бы поехать куда-то только с ним, потому что им давно не о чем разговаривать. Но потом в один из вечеров, когда мы уложили детей и собрались у камина, чтобы попить вина и покурить травы, я спросила, как у них дела. Гай сказал:

– Если бы мой младший сын Адам просыпался на час позже, я бы мог сказать, что моя жизнь идеальна.

С тех пор прошло три года, и многое, наверное, изменилось. Карин и Гай не были идеальной парой. С самого начала они очень часто и довольно жестко ссорились. В зависимости от того, в какой стране они жили, тот, кто был на чужбине, хватал чемодан и начинал собираться на родину. Я помню, как часто Карин плакала, когда мы выходили покурить в «Комверсе». Я пыталась объяснить ей поведение Гая:

– А из-за чего вы поссорились?

– Потому что я назвала израильтян оккупантами, а Гай на меня разозлился.

– Но ты же знаешь, что он восемь лет был профессиональным военным, его такие заявления наверняка злят.

– Но я не хочу, чтобы мой ребенок рос с сознанием того, что у него есть враги.

Потом они переехали во Францию и продолжили довольно жестко ссориться там – находились, видимо, другие темы. Возможно, они не так уж часто конфликтовали, а просто Карин звонила мне только после их ссор. Как бы то ни было, я совсем не ожидала такого поворота событий. В период моего последнего визита они, кажется, успокоились, но, видимо, без ругани им стало совсем скучно – страсти утихли, а друзьями они не стали.

Я рассказала Карин, что живу с французом, она спросила, не хотим ли мы переехать во Францию. Я ответила, что пока такого плана нет, но эта идея как-то запала мне в голову. Наша жизнь шла своим чередом. У Жоффруа не было ни копейки: жулики, на которых он работал в Герцлии, ничего ему не заплатили. К тому времени мы были вместе четыре месяца и уже два жили вместе. Я довольно быстро поняла, что занимаюсь только тем, что решаю его бесконечные проблемы: говорю с хозяином квартиры, в которой он жил раньше и остался должен денег, ругаюсь с этими его жуликами, записываю его в ульпан.

Особенно мне запомнилось, как мы ходили на свадьбу к Лорке.

С Лоркой мы дружим давно, но у нас сложные отношения – периодически мы ссоримся. Причем ссоры эти затевает она, и всегда в социальных сетях. Это довольно странный способ поссориться, недоступный нашим родителям, например. Происходит это так: я записываю в фейсбуке какую-то свою мысль, а Лора с ней несогласна. И это свое несогласие она, девушка очень красноречивая и остроумная, высказывает в весьма резкой и обидной форме. В последний раз я серьезно обиделась и разругалась с ней прямо в фейсбуке. Но когда я узнала, что она беременна и выходит замуж, все же позвонила ее поздравить. Лорка растрогалась и пригласила меня на свадьбу.

А свадьба у нас в Израиле дело весьма затратное, причем не только для жениха и невесты, но и для гостей. Не знаю, как в других странах, а у нас гость должен преподнести денежный подарок, эквивалентный как минимум стоимости своей порции. От близкого друга или родственника ждут и побольше. Таким образом, молодожены не внакладе, а иногда и в выигрыше. Существуют даже сайты, где вам помогут понять, сколько денег нужно нести в зависимости от вашей близости жениху или невесте в соответствии с нынешней ценой ужина. Стоит это, прямо скажем, очень и очень недешево. Зачем мы все это делаем, я не знаю. Считается, что ты был на свадьбе у меня, принес денег, а я принесу тебе, но обогатится ведь только хозяин зала или ресторана.

Мне очень не хотелось идти на эту свадьбу одной, и я решила пойти с Жоффруа и с Роми. Даже оплатить по минимуму три порции было нереально тяжело. А ведь еще на свадьбу нужно что-то надеть. У меня было шерстяное синее платье, которое Жоффруа подарил мне на Рождество, у него был синий же трикотажный блейзер, подаренный мной на то же Рождество. Это далеко не те вещи, которые надевают на свадьбу, но других-то не было. Остальные гости были прекрасно одеты – редкое для русской диаспоры явление. Мне, если честно, было жутко стыдно за наш затрапезный вид. Чувствовалось, что люди к сорока годам наконец могут позволить себе выглядеть так, как они хотят. А я, всегда одевавшаяся стильно и по последней моде, выгляжу как замарашка. Должна признать, что с тех пор, как у меня появилась Роми, мне редко случается одеваться так, как я люблю. А для меня это очень болезненно, прямо как отказаться от части себя.

Под конец праздника Лорка разыскала меня среди гостей и сказала:

– Стой, у меня есть к тебе дело!

Не успела я опомниться и понять, чего она хочет, как она бросила букет невесты прямо мне в руки. Впрочем, никому, кроме меня, он и не был нужен. Все Лоркины подруги давно замужем, а остальным девушкам было не больше десяти лет. Жоффруа уже предлагал мне руку и сердце, но тогда мы были знакомы всего два месяца, и это показалось мне просто глупой шуткой.

Вскоре Гена окончательно достал меня – и на моем лице ясно читалось, что еще одна выходка и я пошлю его вместе с его работой ко всем чертям. Однако он не переставал придираться ко мне десять тысяч раз в день по каким-то совершенно ничтожным поводам, да и без них тоже. Как все садисты, он быстро почуял, что больше ему не перепадет удовольствия от издевательств надо мной, и решил нанести удар первым. Он позвал меня к себе в кабинет и сообщил, что я уволена. Я сказала: «Без проблем», – и ушла. По дороге домой я позвонила Жоффруа и сообщила новость.

– Ну ничего страшного, все будет в порядке, ты найдешь что-то другое. Все наладится. Ты все равно только мучилась там.

– И ты меня не бросишь?

– Что ты? Нет, конечно! Будем жить, как жили, я найду что-то не очень денежное, но стабильное, а ты будешь зарабатывать побольше, но не регулярно.

– Хорошо, может быть, это и неплохой план.

И снова начались поиски работы, беготня по собеседованиям. Жоффруа я четко объяснила, что он должен немедленно найти работу. Я помнила его рассказы о том, что он никогда нигде толком не работал, а деньги добывал, приторговывая по мелочи травой. Поэтому я предупредила, что содержать его не собираюсь и могу подождать максимум месяц. Он клялся, что будет работать, горы свернет, но обязательно найдет работу. Вообще же, он был очень добрый, совершенно безотказный, ласковый и веселый. Он очень помогал мне с дочкой, забирал ее из школы, водил в кружки, играл с ней, всячески ее веселил. Очень любил для нас готовить. По вечерам мы смотрели французские фильмы, большинство из которых он никогда не видел, а я уже давно смотрела. Дома у нас было красиво и хорошо. Нам втроем было легко, весело и уютно, несмотря на то, что Роми и Жоффруа почти не понимали друг друга, и мне приходилось постоянно переводить.

В конце концов жизнь наша как-то установилась: я нашла очередной тестинг, где меня даже величали начальником тестеров и мне нужно было набрать коллектив. Всего за какие-то считаные недели я вдруг оказалась по другую сторону стола, и уже другие люди сидели на собеседованиях, заискивающе глядя мне в глаза. Кто-то бекал-мекал, а некоторые были с гонором. К собственному удивлению, я оказалась хорошим рекрутером. Я сразу видела, кто ничего не знает и просто захотел влезть в нашу отрасль от отчаяния, кто не впишется в коллектив. Зарплату мы предлагали небольшую и пытались найти молодых тестеров. Но приходили и совсем немолодые люди, недавно переучившиеся из механиков или служащих. Наслушавшись легенд о сладкой жизни IT-индустрии, они пошли на курсы, заплатили, наверное, последние деньги и пытаются втиснуться в эту сферу. Я им очень сочувствовала, честно, но как начальник хотела подчиненных, которые будут нормально знать свое дело и мне не придется работать вместо них. Да и все эти бывшие механики не отличались умом и интеллигентностью. Наконец, пришел идеальный работник. Немолодой мужчина, немного заика, стеснительный, проработавший много лет в серьезных корпорациях, согласился на небольшие деньги, потому что знал, как трудно найти работу в пятьдесят лет. Он оказался очень хорошим специалистом и до сих пор успешно работает в этой фирме.

Мои родители помогли Жоффруа устроиться на небольшой заводик, где мама работала инженером уже много лет. Да, муж рабочий – это последнее, что я могла себе представить. Но ведь главное – не быть снобом. Ведь в целом Жоффруа был довольно славным, хотя было ясно, что в реальной взрослой жизни он ничего не понимает. Он любил фантазировать о своем великом будущем, о том, как великолепно мы заживем, и каждый раз придумывал себе новую мечту. Например, как он и его брат Ришар снимут комический стендап-сериал, причем я видела пару диалогов, которые он написал. Не смешно было ни секунды, хотя в повседневной жизни он был довольно остроумным. Сначала его прожекты меня раздражали, а потом я просто перестала обращать на это внимание так же, как на размер его члена. К чему он был по-настоящему талантлив, так это к фотографии, и этот талант он неустанно развивал. Если бы он еще и выставлялся, то, скорее всего, достиг бы успеха.

На заводе Жоффруа не были довольны, но не выгоняли, видимо, из уважения к моей маме. Меня мое начальство тоже не обожало, но и не выгоняли. Мы жили довольно весело, переехали в красивую новую квартиру, Роми и Жоффруа вместе красили стены и делали ремонт. К нам приехала дочь Жоффруа Эва. Во Франции у него были две дочки от разных женщин. Эва была флегматичной двенадцатилетней девочкой, весом с небольшого слоника. В день ее приезда мы с Роми нашли маленькую трехцветную кошечку, у которой один глаз был чудовищно раздут и явно был слепым. Врачи диагностировали глаукому и сказали, что глаз нужно будет удалить. Такие вещи нужно делать быстро. Пристроить одноглазого котенка труднее, чем двухглазого, но возможно. Но пока операция будет сделана и пока все заживет, котенок подрастет и тогда уже будет намного сложнее найти ему хозяев. Когда мы несли котенка на операцию, он стал жалобно мяукать.

– Не бойся, маленький, – ласково сказала Роми, – мы не сделаем тебе ничего плохого, только вырежем глаз.

Пока мы развлекали Эву, обустраивали квартиру, у меня совсем не оставалось времени на то, чтобы заняться котенком. В результате котенок остался у нас третьим. У меня есть две кошки: Маша и Шуба. Обычный состав моей семьи – это я и два кота, потом к нам добавилась Роми. Я часто подбираю уличных котят, но всегда нахожу им хозяев на специальной кошачьей «бирже», устроенной для таких же любящих животных психов, как я. А тут: переезд, приезд Эвы и еще… И это, возможно, главная тайная причина – кошка была трехцветной, а они, по русскому поверью, приносят счастье. Ну а в моей жизни уже очень давно не было такого счастья, чтобы со мной рядом был в общем-то любимый человек, который не закатывал каждые несколько недель сцену в духе: могу ли я, хочу ли я? То есть был твердо уверен в том, что любит меня и мою дочь, и не компостировал мозг своими сомнениями и при этом не бесил меня. К тому же чтобы были работа и хорошая квартира… И все одновременно. Так что я тайком верила, что такое невероятное счастье и везенье случились прежде всего потому, что у меня живет трехцветная кошечка. Бред, конечно. В общем, как бы то ни было, но кошек стало три, новую трехцветную назвали Ноной, что по-французски означает «одноглазая».

С двух лет Роми мечтала о собаке. И Жоффруа тоже часто говорил, как было бы здорово завести собаку. Для меня мужчина, который не падает в обморок из-за очередного котенка, уже был «бредомпитом» и суперменом. Надо сказать, что на нашем совместном счету уже были подобранцы и Ноной, которую Жоффруа и Роми выкармливали из соски. Я тоже думала, что это здорово – завести собаку, да и все равно они были в большинстве. В один из вечеров я листала фейсбук и наткнулась на фотографию совершенно очаровательных щенят, которые искали хозяев.

Мы сказали Роми, что едем к друзьям, и все вместе поехали за щенком в Ашкелон. Он находился на передержке у какого-то косоглазого мужика, жившего в жуткой маленькой конуре с тремя большими собаками. В квартире, если вообще это помещение можно так назвать, стояла жуткая вонь. В углу сидел очаровательный щенок крупной беспородной собаки. Белая шейка и рыжеватые ободки вокруг глаз делали его очень похожим на плюшевого мишку. Я сказала Роми:

– Посмотри, кто там в уголке.

Роми кинулась обнимать щеночка, совершенно ничего не понимая.

– Зайка, он тебе нравится?

– Да, очень.

– Хочешь, мы возьмем его домой?

– Правда? Это мне собачка?