- -
- 100%
- +
– Был, – выдохнул Хохол, опускаясь в кресло и выбивая из пачки сигарету.
Высадив ее за пару затяжек, Женька прижал окурок в пепельнице и посмотрел на Гену.
– Представляешь, как думал обставиться этот урод? Подослал ко мне своего человека по поводу покупки «Империи». А я этого Ложкина знаю как облупленного, еще когда со Строгачом ходил, знал, да и сейчас в курсе, что он на Беса работает.
– Ну и что? Ты ведь все равно собираешься продавать ее, так какая разница, кому?
– Да не в том дело! И не в деньгах даже… Просто человеком надо быть, че-ло-ве-ком! Приехал бы ко мне, поговорил нормально – мол, продай, не отказал бы, мне и в самом деле все равно, кому продавать контору. Но нет – он в обход двинул, потому что боится, а ну как остальные узнают, что загреб Гриша сильно много? – Хохол скривился брезгливо. – Не по-мужски это, Гена, вот что.
Гена молчал. В словах Хохла был резон – что стоило Бесу самому приехать и честно заявить о своем желании купить «Империю»? Зачем было разводить тайны с подставными лицами? Хохол и в самом деле не отказался бы продать компанию ему – какая разница, у кого брать деньги.
Неслышно вошла Даша с телефонной трубкой в руках:
– Женя… Маша звонит чего-то…
– Ну?! – задохнулся от нетерпения Хохол, выхватив трубку и взглядом велев Даше выйти. – Машка, что? Да говори ты!
– Не кипи, – осадила Мышка. – Все узнаешь. Доктор сказал, что наметился небольшой сдвиг. Они какое-то обследование сделали, так вот – мозг в порядке, все там хорошо. Видимо, дело все-таки в наркозе, как Валерий Михайлович и говорил.
– Елки зеленые – уже пять! – ахнул Хохол, глянув на часы. – Мышка, я приеду, я должен сам увидеть! – И бросил трубку.
Он в панике заметался по дому, удивив домработницу и Егоркиного охранника, побросал в сумку парик, костюм и все остальное и опрометью выскочил из дверей, бросившись к гаражу. Через пять минут «Хаммер» уже понесся по улице в направлении городской трассы.
– Что это с Женькой? – недоуменно спросила Даша, и Гена, тоже наблюдавший за происходящим с изумлением, хмуро отозвался:
– Не наше дело, Даша. С ним вообще что-то странное творится, а что – он даже мне не говорит. Ладно, пойду, сейчас няня домой поедет, мне к Егору пора.
Он ушел наверх, в детскую, а Даша принялась доставать из духовки булочки и пирог с брусникой. Обычно перед тем, как няне уехать, они вдвоем пили чай и разговаривали. У женщин было много общих тем – обе одиноки, жили с матерями, обе вынуждены были зарабатывать себе на старость. Однако если Дашу это совершенно не угнетало, то Наталья Марковна со своим высшим образованием считала такую работу унизительной. Даша же не понимала, что такого в их нынешнем положении, чего следовало бы стыдиться – такую зарплату не платили на государственных предприятиях и в учреждениях, труд не особенно тяжелый, особенно у няни – Даша успевала делать всю свою работу и еще присматривать за Егором, пока не появилась Наталья Марковна. Домработница искренне не понимала, что постыдного в том, чтобы работать няней в приличном доме.
Наталья Марковна спустилась из детской и прошла в кухню, налила стакан воды и положила в рот какую-то таблетку.
– Давление что-то прыгает, – пояснила она Даше, расставляющей на столе чайные чашки. – О, брусничный пирог! Даша, вы чудо!
– Ну, это не сложно, Наташенька, – улыбнулась домработница, подвигая блюдо с нарезанным пирогом ближе. – Вот еще сметана с сахаром, как вы любите.
– Спасибо, с удовольствием.
Няня покрыла кусочек пирога слоем взбитой с сахаром сметаны, откусила и зажмурилась от наслаждения. Даша помешивала чай и задумчиво смотрела на большую банку корицы, стоявшую на полке со специями. Именно эту банку брал в руки покойный Егор Сергеевич, когда варил кофе жене, она помнила его прикосновения и прикосновения самой Марины. Вроде бы пустяк, мелочь – а столько воспоминаний, от которых болит сердце. Даша смахнула непрошеные слезы и постаралась отвлечься:
– Наташа, ну, как сегодня день прошел?
– Да неплохо. Егор почти не капризничал и к маме не просился каждые пять минут – это уже хорошо. Не знаю, может, это и не мое дело, но все-таки зря все кругом обманывают его, говоря, что мать уехала. – Няня отпила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце. – Ребенок надеется…
– Знаете, Наташа, Евгений Петрович делает так, как считает правильным, и мы ему тут не советчики. И вообще в этом доме никто не указывает хозяину, что делать.
– Даша, а вас не коробит вот это – хозяин? – полюбопытствовала няня, водя пальцем по краю чашки. – Особенно если учесть, что хозяин едва школу окончил, весь в наколках и говорит на арго?
Даша могла вынести что угодно, но не пренебрежение к кому-то из живущих здесь. Она не делала разницы между хозяевами и охраной, относилась одинаково хорошо и к покойному Егору Сергеевичу, у которого начинала работать, и к появившейся здесь чуть позже красавице Марине, и к ее любовнику Женьке, и даже к новому охраннику на воротах. А Хохол в последнее время вообще казался ей святым – то, как он относился к маленькому Егорке, сильно возвысило его в Дашиных глазах, да и вообще – она видела, как непросто ему давалась жизнь с Мариной и без нее.
– Вот что, Наташа, – начала она. – Я не люблю ругаться и спорить, уж такой я человек, но вот про Женьку вам так скажу – не троньте его! Он умнее многих образованных и порядочнее многих несидевших, вот так! Вы ничего не знаете ни о нем, ни о его жизни, ни об этом доме вообще, так что не вам судить. А я тут очень давно, всякое повидала – и меня не коробит ничего из происходящего. Если вам невмоготу – чего ж не уволитесь? Я скажу – потому что таких денег вам не заплатят нигде, и ребенок просто золото, и развозят вас на машине туда-сюда, и мать вашу Марина Викторовна, когда жива была, в больницу хорошую устроила. Что – не так? – Даша была вне себя от негодования, лицо раскраснелось, глаза сверкали, и няне стало немного не по себе. – И молчите вы сейчас потому, что я правду говорю.
Даша резко отодвинула от себя чашку и, встав из-за стола, кинулась к раковине и открыла воду. Она принялась мыть посуду, а няня, наскоро допив чай, попрощалась и вышла.
Даша удивилась сама себе – ее никто и никогда не заподозрил бы в таких проявлениях чувств, она всегда была ровной и улыбчивой, а тут вдруг так взвинтилась от вполне простого вопроса. Но и спустить спесивой Наталье подобные разговоры она тоже не хотела и не могла. Любое слово, не так сказанное в адрес Женьки, она воспринимала как личное оскорбление.
Перемыв посуду, Даша решила пойти к Егорке и дать Гене возможность спуститься в кухню и перекусить.
Мальчик возился на ковре с машинками, а Гена, сидя рядом, то и дело подсовывал под колеса автомобильчиков то кубик от конструктора, то карандаш. Егорка сердился, отбрасывал препятствие и снова катил машинку.
– Егорушка, пусть дядя Гена пойдет поест, а мы с тобой поиграем, ладно? – Даша села на пол, и Егор пополз к ней, сразу запуская руку в карман ее фартука, где обычно лежала конфета. – Ну, нашел? – улыбнулась домработница, когда конфета перекочевала из кармана в рот Егорки. – Иди, Гена, там все на столе.
– Спасибо, Даша, я быстро. – Охранник поднялся и ушел вниз, а Даша притянула к себе мальчика, усадила на колени и обняла, уткнувшись лицом в темноволосую макушку:
– Родной ты мой… опять сиротой остался…
Егор притих, словно понимал, о чем говорит домработница, прижался к ней и засопел носом. Даша гладила его по спинке, а сама украдкой всхлипывала, отчаянно жалея мальчика, снова оставшегося без матери, на этот раз – приемной.
Хохол успел как раз к закрытию, Мышка спустилась вниз и пообещала вахтеру, что ее родственник покинет здание больницы не позднее девяти часов. В лифте она взяла Хохла за руку и прошептала:
– Расслабься, ты так нервничаешь, что это хорошо заметно. А Маринка всегда на эмоции чуткая была, не расстраивай ее.
Хохол передернул плечами, стараясь сбросить напряжение и успокоиться. Но сознание того, что сейчас он увидит свою девочку, свою любимую, совершенно беспомощную, безмолвную, не давало ему сделать этого.
Толкнув дверь, они вошли в палату, и Хохол сразу снял парик и отклеил усы, чтобы не пугать Марину своим видом. Он обошел кровать и сел так, чтобы попасть в поле ее зрения:
– Привет, котенок… узнала?
Синие глаза выразили какую-то эмоцию, не то радость, не то удивление, и сразу потухли, сделались равнодушными и пустыми. Хохол осторожно взял похудевшую руку, прижался губами к холодной коже:
– Замерзла, маленькая моя? Совсем холодные руки…
– Женя, я пойду в холл, посижу с книжкой, – подала голос Мышка. – Не буду мешать…
Он только отмахнулся, как от назойливой мухи, а сам все дышал на Маринины руки, пытаясь согреть. Мышка тихонько вышла, плотно закрыв дверь, а Женька сбросил пиджак, поправил одеяло, дотянув его до Марининого подбородка, размотал бинты на лице и коснулся ее щеки пальцами:
– Котенок мой… улыбнись мне, я так давно не видел, как ты улыбаешься…
Марина перевела на него глаза, и взгляд вдруг сделался каким-то злым, чужим. Хохол отпрянул – лицо Коваль стало почти уродливым.
– Мариша, котенок… что с тобой? Что я не так сделал? – Он наклонился и поцеловал ее в губы, почувствовав, как они дрогнули и зашевелились. – Я тебя обидел?
Он целовал ее все настойчивее, взял ее лицо в ладони, сбив белую косынку с обритой головы, коснулся губами едва пробившегося темно-русого ежика волос:
– Родная моя, как же я соскучился по тебе… Я устал жить один, устал просыпаться один, без тебя… Дома так пусто, котенок, так пусто…
Она вдруг прерывисто вздохнула, и Хохол обрадовался этому так, словно произошло что-то из ряда вон выходящее:
– Маленькая моя, ты только не расстраивайся, у нас все хорошо, просто… мне без тебя невыносимо. Мы не расставались так надолго уже давно, и я никак не могу привыкнуть. Но совсем скоро мы опять будем вместе, втроем, ты, я и Егорка. Я заберу тебя отсюда, буду на руках носить, помнишь, как тогда?
Он опять взял ее руку и стал гладить ею себя по лицу. Неожиданно Марина сжала пальцы, и длинные ногти впились в его щеку. Хохол скривился от боли, но руку не убрал, просто посмотрел ей в глаза. Хватка ослабла, узкая холодная ладонь легла на то место, где остались яркие царапины.
– Мне не больно, котенок… раздери хоть всю морду – только вернись ко мне, будь такой, как раньше… – Он прижал ее руку к лицу, и Марина не пыталась убрать ее, лежала и смотрела на него, а в углах глаз копились слезы. – Не плачь, не надо. – Хохол прилег рядом, прижался к ее похудевшему телу и осторожно обнял за талию. – Вот так… полежим с тобой, пока Мышка не вернулась.
Марина опять вздохнула, и Хохол теснее прижал ее к себе, уткнувшись лицом ей в шею над ключицей. Он вдыхал запах ее кожи и злился, что родной аромат перебивается резким больничным. Если бы мог, он забрал бы ее домой, немедленно, чтобы она была рядом, пусть даже такая, как сейчас. Он согласен был на все – носить ее на руках остаток жизни, ухаживать за ней, кормить с ложечки – да что угодно, только чтобы видеть каждый день, а не так, урывками, тайком, нацепив дурацкий парик, усы и очки. И пусть даже она никогда не стала бы прежней – только чтобы рядом…
Марина согрелась под его руками, пошевелилась, и Хохол, приподнявшись на локте, взглянул в ее лицо – она улыбалась, причем не плавающей улыбкой ничего не понимающего человека, а так, как умела только она… Женька почувствовал, как защипало в носу, а глаза стали влажными. Он даже не постарался скрыть это от нее, все смотрел и смотрел до тех пор, пока ее лицо не начало расплываться от слез, замутивших его глаза и покатившихся по щекам. А Коваль продолжала улыбаться, глядя на любовника распахнутыми глазами…
…Заметив на щеке вернувшегося откуда-то поздно вечером Хохла длинные царапины, Даша ощутила прилив раздражения и даже какой-то ненависти. Вот они, мужики… Недолго горевал Женечка, нашел уже себе утешительницу – ишь, как морду-то расписала… И все, что говорил и делал Хохол до сегодняшнего момента, почему-то перестало казаться Даше замечательным.
– Кобелина блудливый, – пробормотала она, отправляясь к себе в комнату.
– Ты чего, Даша? – Куривший на крыльце Женька тронул ее за плечо, но она дернулась в сторону:
– Ничего! Спать я пошла.
– Ну, иди… – растерянно протянул он, не понимая причины таких перепадов настроения.
И только потом, принимая душ и случайно увидев в зеркале расцарапанное Мариниными ногтями лицо, Женька понял, почему так вспылила спокойная обычно домработница.
– Эх, Дашка, знала бы ты, кто меня… – улыбнулся он, прикасаясь к красным полосам пальцем.
Три года спустя, Англия
Серое хмурое утро пробивалось в чуть приоткрытое окно спальни на втором этаже. По подоконнику барабанил мелкий дождь, уже отмывший за ночь и булыжную улочку, и первые мелкие листочки на аккуратно постриженных деревцах. В воздухе витал запах сырости. Именно сырости, а не свежести, как обычно бывает после дождя. Или это просто казалось?
– Зачем встала в такую рань? – удивился вернувшийся с пробежки Хохол, застав ее стоящей перед окном в спальне в шелковом халате и с сигаретой в пальцах.
– Не спится, – Марина сделала глубокую затяжку, выпустила дым красивым облачком. – Там как? – она кивнула за окно, и Хохол прижался к ней сзади, обнял холодными руками. – Сдурел?! Ты весь потный!
– И что?
– В душ вали, вот что!
– С удовольствием! – Он подхватил ее на руки и понес в ванную, встал в душевую кабину и включил воду свободной рукой.
Когда Марина совсем вымокла, Женька поставил ее на ноги, стянул халат и рубашку, разделся сам и снова притянул Коваль к себе, беря с полки губку и гель.
– Вот так… ну-ка… – Хохол повернул ее к себе спиной, скользнул руками вверх от талии, обхватил грудь и простонал на ухо: – Все, котенок…
– О, не трудись. Я соглашусь добровольно! – фыркнула Марина, поворачиваясь и закидывая одну ногу ему на бедро. – Ну, кого ждем?
Дальше можно было ничего не говорить…
…Завернув Марину в полотенце, Хохол уложил ее в спальне на постель, а сам пошел варить кофе, попутно заглянув к Егору, который еще спал – было только восемь утра, выходной, в школу не надо. С чашкой кофе на подносе он вернулся наверх, опустил ношу на тумбочку и прилег рядом с Коваль.
– Кофе, котенок, – шепнул он ей на ухо.
– Угу, – пробормотала она, не открывая глаз. – Спасибо. Грегори спит?
– Спит еще.
Марина села, потянулась, сбросив полотенце, и взяла чашку кофе. Сегодняшнее утро ничем не отличалось от вчерашнего, от недельной давности, от полугодичной… Монотонное, однообразное течение жизни уже почти не раздражало, хотя иной раз очень хотелось, чтобы произошло какое-то событие и нарушило это спокойствие и порядок. Хохол посмеивался, когда Марина рассказывала ему об этом желании:
– Ну, чашку разбей, пусть Сара ковер почистит.
– При чем тут Сара? Я устала от этого болота, понимаешь? Вокруг все стоит, ничего не меняется, не движется, просто стоит колом – и все. Я не могу так жить…
– Тебе непременно нужно, чтобы все кипело и кровью заливалось? Я специально увез тебя сюда, чтобы никакой движухи, чтобы просто жить, как все люди. У тебя даже нервишки почти в порядок пришли, так что все на пользу, – отрезал обычно Женька.
Сегодня Марина решила вернуться к этому разговору. Решив поехать в Россию, она не собиралась отступать. Хохол в последнее время возомнил себя хозяином в доме, взял в свои руки решение всех финансовых и других вопросов, хотя сам не работал – сказывался непреодолимый языковой барьер. Женька так и не смог выучить английский, объяснялся большей частью на пальцах, а потому и найти какую-то работу для него совершенно не представлялось возможным. Да и что он умел? Разве что головы отворачивать. Однако Марина не сопротивлялась, ей даже нравилось, что Женька решает все сам, в кои-то веки она не брала на себя то, что не должна женщина. Но в вопросе о поездке на родину она решила все-таки настоять на своем, хотя и видела, что ему это не нравится.
– Женя, – начала она, отставив пустую чашку и закурив. – Так что там с нашим разговором в отеле?
– А что? – спокойно откликнулся Женька, повернувшись на спину и забросив руки за голову. – Ты все-таки собираешься ехать?
– Я понимаю, что ты этому не рад, но собираюсь, да.
– Это глупо, Маринка, пойми. Даже твоя стрижка и блондинистый цвет не обманет тех, кто знал тебя давно и близко. А уж меня опознать вообще труда не составит.
– Значит, ты все-таки натворил там что-то такое, чего теперь опасаешься, – удовлетворенно констатировала Коваль, которую этот вопрос занимал уже пару лет. – Иначе чего тебе бояться?
– Ну, уж точно есть, чего! – фыркнул Хохол.
– Так расскажи мне.
– Незачем! – отрезал он. – И больше не спрашивай, я не хочу вспоминать, я все забыл.
Марина затушила сигарету, легла на бок, натянув простынь, уставилась на лежащего рядом любовника в упор, заставив отвернуться.
– Женя, ты ведь знаешь, если мне будет надо, я выну из тебя все, что захочу. Не вынуждай меня, я не хочу ссориться, мы и так делаем это слишком часто в последнее время.
– Марина, я тебя прошу – прекрати. – Хохол сел и вцепился руками в волосы. – Понимаешь – я не могу рассказать тебе, да и не надо – зачем тебе знать? Три года прошло, все утряслось и забылось…
– А раз забылось – к чему тайны? – спокойно поинтересовалась она.
– Слушай, ну почему ты такая, а? Почему тебе недостаточно знать, что я просто решил все проблемы и увез тебя сюда? Почему тебе непременно нужны подробности?
– Тот, кто владеет информацией, владеет миром – это не я сказала, мне не додуматься. Но мысль очень верная, кстати, – заметила Марина. – И потом – что такого ты сделал? Снес с лица земли наш чудный городок вместе с жителями? Вздернул Беса на флагштоке мэрии? Нет? Тогда вообще не вижу проблемы.
– Проблема в том, что я сам не хочу этого помнить, я, понимаешь – я, не хочу! Не хочу! – взревел Женька, выведенный из себя вопросами и тоном, которым они задавались. – Что у тебя за мода?! Начинает иголки под ногти загонять – что, да кто, да как?! Зачем тебе знать?!
– Ну, с иголками ты перебрал. Хорошо, ты можешь ничего мне не говорить. Я узнаю все сама.
С этими словами Коваль встала и пошла в гардеробную. Как обычно, предстояла поездка в парк с Егоркой, и в том, что им сегодня ехать придется вдвоем, Марина не сомневалась – Хохол по-настоящему разозлился.
Егорка сидел за барной стойкой с чашкой овсяных хлопьев, залитых молоком. Он был вполне самостоятельным парнем и такой легкий завтрак себе мог приготовить, не прибегая к помощи отца или матери.
– Привет, родной. – Марина чмокнула его в макушку. – Как хлопья?
– Хочешь? – Он протянул ей свою ложку, и Марина попробовала.
– М-м, отлично! Мед добавил?
– Ага, – кивнул Егорка, снова принимаясь за еду. – В парк поедем?
– Поедем. Если хочешь, можешь позвать с собой Алекса.
Егор возмущенно отложил ложку:
– Мама! Ты что, забыла, что в парк мы ездим только втроем? Никаких Алексов!
– Я просто подумала, что с другом тебе было бы веселее, – улыбнулась она, садясь на высокий табурет и подтягивая к себе джезву на спиртовке.
– Мне и с вами не скучно. А у Алекса послезавтра день рождения, меня пригласили. Будет клоун.
– Ну, значит, нужно подарок выбрать. Вот заодно и заедем. Ты уже знаешь, что подарить?
Егорка смешно сморщил нос:
– Мам, Алекс такой… скучный. Ему даже подарок выбрать просто – он коллекционирует медведей, представляешь? Больших и маленьких.
– По-твоему, это скучно? – поинтересовалась мать, отпивая кофе.
– А то! У него этих медведей целая комната, и миссис Стэнтон постоянно там убирается – пыль вытирает, пылесосит их. Зачем ему столько медведей?
– Грег, ну, может, ему нравится? Может, когда Алекс вырастет, он будет изучать медведей?
– Фууу! – сморщился сын. – Разве это работа?
– А что, по-твоему, работа? – с улыбкой спросила Марина.
– Я буду строить дома. Как мой настоящий папа, – твердо заявил Егорка, и улыбка сползла с Марининого лица:
– Грег! Я, кажется, ясно сказала, что не желаю, чтобы ты так говорил! Что значит – настоящий папа? А кто тогда Женя?
– Он тоже папа. Но другой.
Марина шарахнула кулаком по столешнице так, что подпрыгнула и спиртовка с джезвой, и чашка, и даже тарелка с хлопьями. Егорка сжался, втянул в плечи голову, но глаз от искаженного гневом лица матери не отвел.
– Я просила тебя! Ты не понимаешь?! Или собственное слово держать не можешь?! Тогда что ты за мужик?!
Егор молча слез со стула и побежал к себе в комнату, чтобы мать не увидела, как он плачет. Коваль обхватила голову руками: «Я воспитываю его по каким-то пацанским понятиям… Господи, что я делаю, ему всего пять лет, а я требую от него, как от Женьки…»
– Что, и здесь накосячила? – насмешливый голос Хохла заставил повернуться и отвлечься от мыслей о воспитании сына. – Что ты ему опять сказала такого, что он ревет в комнате?
Марина только рукой махнула и закурила.
– Ну, что ты за человек, Маринка? Не можешь, когда все спокойно и хорошо? Нужно, чтобы постоянно все в тонусе были? Ребенок-то что сделал?
Она прижалась лбом к его плечу и пробормотала:
– Мы опять про Малыша разговаривали…
– Ясно – на том и поругались. Ты не можешь не реагировать на его слова, а?
– Не могу! Я не хочу, чтобы он постоянно говорил о том, что ты ему не отец.
– Значит, надо было сразу молчать, теперь-то что? – спокойно отозвался Женька, поправляя серьгу в ее ухе. – Я не реагирую – а ты чего заводишься? У него это скоро пройдет, вот увидишь.
Марина вдруг заплакала, бросив сигарету в пепельницу и всхлипывая, как ребенок. Женька взял салфетку и принялся вытирать ей слезы:
– Ну, что опять? Не плачь. Сейчас поедем гулять, подышишь воздухом, отдохнешь… Потом соберем бумаги, а в понедельник поедем в консульство – и куда там еще надо.
Марина не поверила – неужели… Неужели он решился ехать?! Она подняла глаза, и Хохол сразу же предупредил:
– Но поедем только в Москву к отцу. Об остальном даже не заикайся, поняла?
– Да…
– Ну и молодец. Теперь иди, мирись с сыном, поехали – и так уже полдня прошло.
Три года назад, Россия
Пятый день лил дождь. Вот тебе и начало июня – залило все, что можно, до гаража невозможно дойти, не надев резиновых сапог. Егорка все время куксился и ныл, выматывая нервы и себе, и окружающим. Няня неожиданно уволилась. Это стало неприятным сюрпризом, Хохол даже растерялся:
– Наталья Марковна, случилось что-то?
– Нет… просто… словом, я хотела бы получить расчет, Евгений Петрович.
По ее глазам Женька видел, что женщина просто не хочет говорить об истинных причинах своего внезапного увольнения, но спорить и уговаривать не стал – у него не было на это сил и времени. Поэтому он молча подписал рекомендацию и выдал няне положенную сумму денег. Теперь перед ним встал вопрос – что делать дальше? Искать новую няню смысла не было – в Москве Маринин отец уже готовил документы на выезд в Англию, но и сидеть с Егором Хохол тоже не мог: на днях должна была состояться сделка по продаже контрольного пакета акций «МБК». Да и с Ревазом он еще не подвел итоги.
– …Мать твою! И что этой курице старой не работалось? – пробормотал он, сидя на кухне с сигаретой.
Стоявшая спиной к нему у плиты Даша внезапно повернулась и, виновато теребя передник, сказала:
– Женя… это, наверное, я виновата… Мы тут поговорили с Наташей… словом, я ей высказала кое-что…
Хохол ткнул в пепельницу окурок и с интересом уставился на домработницу:
– Ну-ка, ну-ка… Что высказала? Садись-ка. – Он ухватил Дарью за край передника и подтянул к столу. – Чаю хочешь?
Даша отрицательно покачала головой, но за стол села, сложила руки на столешнице и проговорила:
– Жень… может, я и не так что-то сказала, не знаю… Но и слушать ее бредни тоже не смогла. Какое ей дело до того, какое у тебя образование? Какое дело до того, судим ты или нет? Разве это как-то касалось ее работы? Нет, не касалось. Так и нечего тут…
Хохол изумленно взирал на домработницу, не веря своим ушам. Отхлебнув чаю из большой керамической чашки, он опять потянулся к сигаретам, закурил, а потом спросил:
– Так ты за меня обиделась, что ли? Ну, ты даешь, Дашка!
– Женя, да дело не в том! Просто нельзя осуждать людей, которые тебе зла не делали! Ну и что, что у нее какое-то там высшее образование – по поступкам судя, она как была неграмотной, так и осталась! – возразила Даша. – Я от этого просто с ума сошла, ну и наговорила ей…
– Дашка-Дашка! – захохотал Хохол, вставая из-за стола и обнимая домработницу сзади за плечи. – Добрый ты человечище! А я думал, что ты меня в последнее время не очень-то…