- -
- 100%
- +
– А не будет никакого поиска, Коленька, – спокойно сказала Марина, разглядывая тлеющий кончик сигареты. – Никуда этот хрен с горы не денется, вот увидишь.
– Ага! С чего ты это взяла?
– Я тебе говорю – не денется. Есть вещи, от которых не в силах отказаться никто. И Младич тоже не сможет.
– Ты намекаешь, что заставишь его остаться? – нажав на слово «заставишь», переспросил племянник, поставив кружку на столик.
– Зачем так? Нет, не заставлю, просто сделаю ему такое предложение, что у него глаза загорятся от предвкушения. Ты только прикинь, Коля, – город у нас небольшой, и вдруг здесь, на ровном месте, вырастет команда, способная играть в Высшей лиге. Ты отказался бы работать здесь при этом раскладе? – Марина внимательно смотрела на обалдевшего парня, а он не знал, что ответить – то ли рассмеяться, то ли пальцем у виска покрутить. – Что ты молчишь, не веришь?
– Ты что, фамилию сменила? Сестра Стругацкая? Писатель-фантаст? – Колька никак не мог взять в толк, о чем она вообще говорит. – Да эта команда едва-едва зацепилась во Второй лиге, чудом просто, а ты на «вышку» замахиваешься! Это ведь совсем другой уровень, другие вложения, да стадион другой, наконец, база тренировочная! Где ты возьмешь это все за два-три года?
– Построю, – спокойно ответила Марина. – Возьму – и построю.
– Блин, тебе лампочку стряхнули где-то! Как ты построишь, на какие деньги?
– На свои.
– Да если даже ты продашь все, что у тебя есть, включая машины, дома и даже тряпки, тебе все равно не хватит даже на сотую часть!
– Коля, это уже не твоя печаль. Откуда ты знаешь, что есть у меня? Может, я богаче арабских шейхов, а?
– Тетка, ты ведь не всерьез сейчас, признайся! – попросил он. – Прикалываешься?
– Давно уже я так серьезно ни с кем не разговаривала.
– Блин, ни фига не понимаю! – Колька вцепился в волосы, подергал их, словно проверяя на прочность, и жалобно посмотрел на нее. – Это я такой кретин или ты замутила что-то непонятное?
– Поживем – увидим! – подмигнула Коваль, поднимаясь из кресла. – Все, дорогой, идем спать, я устала, а завтра тяжелый день.
День-то днем, а вот ночь предстоит тоже еще та – Хохла ведь так и нет дома, и где болтается этот гад, непонятно. А спать одна Марина отвыкла, ей просто необходимо чувствовать рядом с собой мужское тело, к которому она может прижаться… «Блин… И не позвонил даже, урод!»
Но сама звонить тоже не стала – пусть знает, что она не переживает. В принципе, у Марины было подозрение, что уехал самолюбивый любовник в Горелое к своей бабке, больше некуда ему ехать, нет у него никого, но ведь могло же и случиться что-то, не дай бог… Она пролежала без сна очень долго, пока, наконец, глаза сами собой не закрылись от усталости.
Утро ничего нового не принесло, если не считать приехавшей Ветки, ввалившейся в спальню прямо в мокром пальто и сапогах.
– Спишь еще? Уже утро давно!
– Черт тебя побери, Ветка, – заголосила Коваль, взглянув на часы, – половина восьмого… Я ненавижу вставать в такую рань, ты ведь знаешь! – Она накрылась с головой одеялом, но настырная подруга стянула его.
– Вставай, соня! Я пойду скажу Даше, чтобы кофе варила, а ты не лежи, иди в душ!
– Чтоб тебя в старости внуки так будили! – пробурчала Марина, нехотя вставая с кровати и прислушиваясь к звукам, доносившимся из детской – там явно плакал мальчик. – Ну что случилось, маленький мой? – Она вошла в комнату и протянула руки к сидящему в кроватке Егорке, который тихонько хныкал, уткнувшись личиком в плюшевого мишку. – Ты почему плачешь?
– Папа… – прорыдал Егорка, хватаясь за ее руки и вставая в кроватке на ножки. – Папа…
– Ну, сволочь, я тебе припомню! – пробормотала Марина в адрес Хохла, вытаскивая сына и беря его на руки. – Не плачь, мой родной, мама с тобой. Пойдем умываться?
– Нет! Папа… – закатывался Егор, заливая слезами ее халат.
Марина ходила с ним по комнате туда-сюда, заговаривала зубы как могла, и он понемногу успокоился, дал умыть себя и переодеть и теперь сидел на кровати, играя телефонной трубкой. Коваль переодевалась, поглядывая в сторону сына, и едва не упала, заметив, как он прикладывает трубку к уху и бормочет в нее:
– Папа… папа…
«Надо же, как привязался он к Хохлу, про меня, небось, и не вспомнил!» Подхватив сына на руки, она спустилась на кухню, где за столом сидела Веточка, а у плиты колдовала Даша, то и дело сбрасывая со сковородки румяные блинчики.
– Доброе утро, Марина Викторовна! – улыбнулась она, отрываясь от своего занятия и подавая чашку кофе. – Сейчас я Егоркину кашу принесу, остывает.
– Привет, мой сладкий! – Ветка потянулась к посаженному в стул Егору, чтобы поцеловать его в щеку, но он отвернулся. – Мы не в духе сегодня?
– Все утро вопит – папа, папа! – с досадой высказалась Марина, отпивая кофе.
– А где, кстати, Хохол? Бегает?
– Где-то бегает, наверное.
– Что значит – «где-то»? – удивилась Ветка, отставив чашку.
– Ой, отвали хоть ты! – сморщилась Коваль. – Не знаю я, где он, вот и все!
– Поругались?
– Не знаю даже. Как в анекдоте – выхожу утром из ванной, а мы, оказывается, уже в разводе! Егор, не балуйся! – она отняла у мальчика салфетку, которой он возил по столу. – Он дома не ночевал, я даже не знаю, где он.
– Ты смотри-ка, характер демонстрирует, быдло уголовное, – протянула Веточка, и Марина вдруг моментально озверела:
– Заткнись!
– Ты чего, Коваль? – захлопала накрашенными глазками Веточка.
– Я же сказала – не сметь говорить хоть что-то про Женьку при мне! Плохо доходит, Ветуля?
– Ты точно крышей двинула, подруга! Что я сказала-то такого? Можно подумать, что-то новое открыла!
– Я больше на эту тему не говорю, – отрезала Марина, вытаскивая Егорку из стульчика и вытирая его мордашку. – Пойдем, мой маленький, Лиду поищем, а то у мамы дела, а тебе гулять нужно.
Лида обнаружилась в детской, сидела на маленьком стульчике и задумчиво крутила в руках Егоркину машинку. При Маринином появлении она даже головы не повернула, так и сидела, уставившись в одну точку, и Коваль это очень не понравилось. Она подошла ближе, тронула няню за плечо:
– Лида, что с вами?
Она вздрогнула, бросила машинку на пол и посмотрела на хозяйку совершенно пустыми глазами:
– А? Здравствуйте, Марина Викторовна…
– Лида, вам плохо?
– Нет-нет, все в порядке, задумалась просто. Егорушка, пойдем, маленький, оденемся и на улицу, дождик кончился.
Взяв у Марины мальчика, Лида пошла к шкафу с одеждой, начала доставать оттуда какие-то вещи, и Коваль немного успокоилась, чмокнула Егорку в щеку и пошла к Ветке.
Та уже перестала обижаться, характер у нее был такой легкий, что Марина всякий раз удивлялась. Если бы с ней кто-то обошелся подобным образом, она вообще бы больше слова не сказала, даже не посмотрела бы, а Ветка прощала все и всем на удивление быстро, совсем не помня зла. Коваль села рядом с ней, обняла, положив голову на худое плечико:
– Ветулечка, прости меня, родная, я не хотела… просто я отвыкла жить одна, понимаешь? А Женька… он ведь один у меня остался, нет больше никого, никому я не нужна…
– Не плачь, Маринка, – поглаживая ее по голове, проговорила Ветка. – Я же не потому так сказала, что хочу повлиять на ваши отношения, я прекрасно понимаю, что ты не такая, как я, ты не можешь жить без мужика, а Хохол, какой бы он ни был, любит тебя и делает счастливой. Ты не переживай, он никуда не денется, пофыркает и вернется – куда ему идти?
И тут до них донесся душераздирающий вопль – кричал Егорка где-то во дворе, Марина вскочила, схватила с вешалки куртку и, выбежав на улицу, замерла прямо на крыльце от жуткой картины. Посреди двора стоял сын в окружении оскалившихся собак… Они замерли, ожидая неверного движения со стороны ребенка, чтобы наброситься и…
Дальше раздумывать было некогда, она закричала, но собаки не реагировали, наблюдая за плачущим мальчиком. Марина сунула руку в карман куртки, вспомнив, что ее «вальтер» должен быть там, позавчера упражнялась в стрельбе и забыла убрать его. Так и было, пистолет лег в руку сам, Коваль достала его, и сзади заорала Лида.
– Заткнись, идиотка! – процедила Марина, вскидывая руку и думая только о том, как не напугать ребенка выстрелом.
– Марина Викторовна, не надо, лучше я! – крикнул Кот, высовываясь из сторожки у ворот и щелкая затвором «калаша», но она запретила:
– Не смей, придурок, в ребенка попадешь! – И сама выстрелила в ближайшего к ней пса – тот завизжал и упал, остальные двое отскочили, залившись лаем.
Кот уже бежал из сторожки, пинками раскидывая тычущихся ему в ноги собак. Коваль бросилась к Егорке, схватила на руки, прижимая к себе вздрагивающее от плача тельце:
– Все-все, котенок, успокойся, мама с тобой. Кот! Привяжи эту кодлу и надень намордники, иначе сейчас сам на цепь сядешь! И труп убери! А ты, – обернулась она к стоящей на крыльце Лиде, – марш в мой кабинет, я буду через пять минут! – Развернувшись на каблуках домашних туфель, пошла в дом, на ходу крикнув Ветке, чтобы поднялась в детскую. Егорка продолжал плакать, вцепившись ручками в ее халат, Марина на ходу раздевала его, швыряя на пол вещи. – Детка моя, не плачь, больше никому тебя не доверю, будешь со мной…
Ветка прибежала следом, на ее личике было беспокойство:
– Господи, кошмар какой! Кто спустил с цепи этих монстров? Ребенок во дворе, а эти звери без намордников! Напугался сильно?
– Прилично. Ветуля, побудь с ним пять минут, я только эту идиотку вышвырну и вернусь, а охрану попозже нахлобучу, не до этого…
Коваль вошла в кабинет, где на краешке стула сидела бледная как смерть Лида, вытянувшаяся в струнку при ее появлении:
– Марина Викторовна…
– Так, молчать и слушать! – отрезала она. – Через час чтобы духу твоего здесь не было, иначе – не обижайся, скормлю этим самым собакам! Поняла?
– Марина Викторовна, я не виновата… Это ведь не я собак отпустила… – не совсем уверенно произнесла Лида. – Ведь это не могла быть я, правда же? – Она смотрела на хозяйку растерянно и словно спрашивала, а не утверждала.
– Ты спятила? Я откуда это должна знать?
– Но ведь я не могла… не могла же я сама, своими руками, правда же? – шептала Лида, глядя на Марину расширившимися от ужаса глазами. – Ведь правда, Марина Викторовна, не могла же?..
«Черт возьми, да она же ненормальная! – дошло вдруг до Коваль. – И этой помешанной я доверила своего ребенка…»
Не сводя глаз с по-прежнему бормочущей что-то Лиды, Марина набрала номер мобильного Генки и велела бегом явиться к ней. Когда тот вошел, она молча кивнула в сторону его сестры, и охранник опустился перед стулом, взяв ее за руку:
– Лидуся, что с тобой? – Но она только бормотала о том, что не могла отпустить собак. – Марина Викторовна… – Гена поднялся и виновато посмотрел на хозяйку. – Я подвел вас… Она вроде нормальная была, а тут вдруг… Видимо, сына вспомнила, его собаки порвали… Простите меня.
– Да ты-то при чем? Ты ж не психиатр, а ей лечиться нужно. Позвони Валерию Михайловичу, он тебе поможет, в стационар сестру твою определит. И сделай так, чтобы я никогда больше ее не видела.
Марина вышла из кабинета, оставив охранника разбираться с сестрой, и побрела в детскую. Надо же, как бывает, – сгорел какой-то предохранитель, и женщина спокойно поставила чужого ребенка в ситуацию, при которой погиб ее собственный малыш… Выйди Марина на крыльцо на пять минут позже, не умей она обращаться с оружием – и страшно подумать, что могло бы случиться… Ее всю трясло, так всегда бывало после сильного нервного напряжения, сейчас еще бы в обморок не упасть, успеть до стула добраться. В детской она бессильно опустилась на пол, чувствуя, как внутри все опустело, никаких эмоций, ничего… Ветка испуганно смотрела на подругу, держа на руках успокоившегося Егорку:
– На тебе лица нет, что случилось?
– Давай не сейчас, – попросила Марина, прикрыв глаза. – Слишком много событий для одного утра.
– Может, ты приляжешь? А я пока с Егором побуду, – предложила ведьма, присаживаясь на корточки и заглядывая в глаза. – Давай, Маришка, ложись…
Она проводила Марину в спальню, прихватив с собой и ребенка, помогла лечь, укрыла одеялом, но та вдруг потребовала:
– Дай его мне! – и уложила мальчика рядом с собой, прижав к груди и уткнувшись лицом в его макушку.
– Я тут, поспите, – прошептала Ветка, выходя из спальни и закрывая за собой дверь.
Егорка притих, отходя от пережитого кошмара, прилепился к Марине и только иногда вздыхал со всхлипом. Она поглаживала его по спинке, обтянутой теплой рубашкой, шептала на ухо какую-то чушь, целовала, прижимая к себе, и он уснул, вцепившись ручкой в полу ее халата, чтобы не сбежала ненароком. Они проспали до вечера, встали только к ужину, поели и опять ушли в спальню. Всю ночь Егорка проплакал, то и дело вскакивал с постели, Марина ловила его, пыталась успокоить, но через какое-то время он опять просыпался и начинал плакать. Она мучилась с ним почти неделю, вызывала врача, но и приехавшая Лариса Алексеевна не смогла выявить причину. Егорка потерял аппетит, все время капризничал, выматывая и себя, и Марину, и Дашу, иногда сидевшую с ним. Коваль забросила все свои дела, отменила встречу с Младичем, сославшись на болезнь ребенка, проводила все время рядом с мальчиком, но ему становилось только хуже. Егорка похудел, глазенки ввалились, все больше времени он проводил в кроватке, а не с игрушками. Да Марина и сама стала похожа на привидение, совершенно забыв о себе, отдаваясь только сыну. Наконец, не выдержав этого маразма, Ветка решительно запихала подругу вместе с Егором в джип и велела Юрке везти их в Горелое.
– Давай-давай, Коваль, там все-таки бабка, она Егорку полечит, испуг у него сильный, понимаешь? И не возвращайся сюда, пока не вылечишь!
Марина плоховато соображала, куда они едут и зачем, но вдаваться в подробности просто не было сил, а потому она молча сидела на заднем сиденье «Хаммера», прижав к себе одетого в теплый комбинезон Егорку. Машина затормозила у ворот бабкиного дома, Коваль вышла, велев Юрке ехать обратно:
– Я позвоню тебе, когда понадобишься.
Толкнув калитку, вошла во двор – у сарая стоял темно-синий «Навигатор»… И сам Хохол вышел из гаража, вытирая руки какой-то тряпкой.
– Ты? Зачем приехала? – голос звучал почти враждебно.
Марина подняла на него глаза, и выражение его лица моментально сменилось, став испуганным и озабоченным:
– Господи… случилось что-то? Котенок, что с тобой?
Он метнулся к ней, хватая за плечи и вглядываясь в лицо, потом прижал ее голову к груди и прошептал:
– Прости меня…
– Мне не до этого, – глухо проговорила она, пытаясь освободиться из его рук. – Женя, где баба Настя? Егорку нужно срочно лечить, у него сильный испуг, он заболел.
– Да что стоим-то, идем в дом, – засуетился Хохол, подталкивая ее к крыльцу.
В доме было жарко натоплено, очень чисто и как-то уютно и спокойно, и Марина почувствовала себя немного лучше. Баба Настя сидела в кресле со своим неизменным вязанием, обернулась на скрип двери и охнула, увидев ее:
– Маришка! Женька, не стой столбом, шалопут, помоги раздеться! Сейчас я, сейчас… – Она проворно встала и направилась к Марине, но, заметив у нее на руках спящего Егорку, остановилась. – Так это и есть ваш сын?
– Да… баба Настя, помогите мне, ради бога, я умру, если с ним что-то случится…
– Не мели ерунды! – рассердилась старушка, махнув в ее сторону рукой. – Что с мальцом-то?
– Собаки… собаки напугали…
– Наши, что ли? – удивился Хохол, осторожно забирая Егора и укладывая на кровать в маленькой комнате.
– Наши, Женька…
– Ну-ка, идите отсюда оба! – велела бабка, закрывая за собой дверь и оставаясь с Егоркой. – Не мешайте, позову, как управлюсь, а раньше этого в дом – ни-ни!
– Идем, котенок, поговорим на улице, – Хохол потянул Марину за рукав куртки, вывел на крыльцо. – Покурим?
Она молча взяла протянутую сигарету, закурила, стараясь унять дрожь в руках, но ей это не удавалось, и тогда Женька обнял ее, выбросив сигарету:
– Тебе плохо, котенок?
– Мне ужасно… – прошептала она и заплакала, пряча лицо на его груди. – Никогда больше не бросай меня… мне так ужасно без тебя…
– Прости меня… прости меня, котенок мой, я больше ни за что тебя не брошу. Ты мне веришь?
– Да, – прошептала Марина, слизывая с губ слезы. – И ты прости меня за все…
– Котенок, не говори глупостей, любимая. Ты устала? Хочешь, я тебе постелю хотя бы в сенях, на лежанке? – предложил он, но она отказалась:
– Нет… давай здесь посидим.
– Ты замерзла, вон, руки холодные какие, – заметил Женька, сжав ее пальцы и поднеся их к губам. – Давай погрею… – Он расстегнул на груди рубаху и сунул туда Маринины ледяные руки. – Вот так… Я соскучился по тебе, родная моя, так соскучился… Скажи, ты приехала бы, если бы не Егорка?
– Нет.
– Стерва! – захохотал Хохол, поднимая ее на руки. – А я ведь так и знал – не приедешь и не позвонишь, чертова сучка, ни за что первая не заговоришь! Что за характер у тебя, Коваль?
– Какой есть…
– Ну теперь-то я тебя не отпущу, не надейся!
Он закружил ее по двору, подбрасывая вверх, и тут неожиданно повалил снег, такой сильный, что, пока они добежали до сарая, оба оказались в пушистых белых шапках.
– В дом-то нельзя, бабка сама позовет, как закончит, – проговорил Женька, стряхивая с головы белые хлопья. – Придется здесь сидеть.
– Посидим, – согласилась Марина, сбрасывая куртку и оставаясь в черном, обтягивающем тонком свитере. Глаза Хохла опасно блеснули – его всегда возбуждала обтягивающая одежда, не скрывавшая ни одного изгиба ее стройного тела.
– Котенок… ты меня разводишь… – прошептал он, положив руки ей на бедра и касаясь губами мочки уха. – Скажи честно, чего ты сейчас хочешь?
– Ты ведь и сам все знаешь… но Егорка… я очень боюсь, Женька, так боюсь, если б ты знал… Представляешь, эта Лида оказалась психически больной – отпустила собак, стояла и ждала, что будет с моим ребенком. У нее сына точно так же псы разорвали, от этого она умом тронулась, а я доверила ей Егорку, даже не узнав, кто она и что за человек… Неужели теперь у Егора на всю жизнь испуг останется?
– Котенок, не волнуйся, бабка плохого не сделает, наоборот даже… Иди ко мне, – прошептал он, увлекая Марину за собой на сеновал, где на самом верху стога был разложен старый тулуп.
…Потом в волосах там и тут торчали соломинки и какие-то листья, а все тело пахло сухой травой, заставляя вспоминать происшедшее между ними. Хохол посмеивался, лежа в сене с соломинкой в зубах.
– Ты скучал по мне? Нет, молчи, я и так знаю… – Марина, отбросив за спину волосы, легла к нему под бок, обняла за талию и положила голову на грудь. – Ты ведь скучал по мне, Хохол, мучился, изводил себя мыслями о том, что я заменила тебя кем-то, да? И это тоже я знаю… Но ты поверь – мне не до этого было… И скучать по тебе мне тоже было некогда – столько навалилось всего…
Хохол слушал это молча, только перебирал ее волосы, накручивая пряди на палец. Марина знала, что уже в первый день без нее он проклял все на свете, в том числе и свое сокровенное желание жениться, неизменно приводящее к скандалам, но решил выдержать фасон и проучить строптивую бабу. И, если бы не так внезапно заболевший Егорка, он покобенился бы еще недельку и приполз на брюхе, как делал обычно. Ведь сама Коваль ни за что не приехала бы к нему, никогда, – страдала бы, мучилась, но не приехала бы, и только страх за сына пригнал ее в Горелое. Женька тоже это знал, а потому сейчас старался ничем не спровоцировать ее, не сказать и не сделать ничего, что заставило бы своенравную Марину собраться и уехать.
– Досталось тебе, моя дорогая?
– И не говори… Что ж так долго бабка твоя возится?
– Так это дело не быстрое, и не за один раз все вылечивается, я помню – она меня тоже от испуга лечила в детстве, воду какую-то с воском над головой лила, а потом из этого воска вышло то, что меня напугало, прикинь? – Хохол пощекотал ее соломинкой по шее, и Марина улыбнулась:
– Не надо, Жень…
– Я так рад тебя видеть, котенок, ты представить не можешь, – признался он, водя этой соломинкой по ее лицу. – Я соскучился по вас, по тебе и по Егору.
– Ты не представляешь, что мне пришлось пережить за то время, когда он плакал и звал тебя, когда по телефону с тобой разговаривать пытался. – Она уперлась подбородком в его грудь и заглянула в глаза. – Женька, теперь ведь не только я, теперь ведь еще есть и он, ты никогда не задумывался об этом? Он – твой сын, пусть и не родной, но он-то этого не знает…
– Котенок, я виноват перед вами, опять самолюбие взыграло, не смог справиться… Вы мне каждую ночь снились, я тут волком выл, бабку пугал. Она говорит – засунь ты, Женька, гордыню свою туда, куда Макар телят не гонял, езжай домой, повинись, она простит, я знаю. А я – нет, бабка, не поеду, пусть подумает! А она мне раз и говорит: ну и дурак ты, внучек, мол, довыделываешься, бросит тебя Маринка, тогда повоешь. Нашел, мол, причину – замуж баба не идет! Так ведь и не прежнее время-то, так живи, без росписи, никто не осудит. Я и задумался – а правда, чего я тебя в загс тащу так упорно? Ты ж и так жена мне, зачем что-то мутить? Ведь жена же, Маринка? – Он посмотрел на нее с надеждой, и Коваль не осталось ничего, кроме как согласиться:
– Конечно, Жень.
– Все, котенок, больше слова не скажу. Замерзла? – Он набросил ей на спину свою куртку. – Может, баню затопить?
– Давай, а то я опять простыну.
– Я мигом, котенок, ты пока тут побудь, а то снег-то валит. Закутайся теплее, а я на тебя еще сенца кину – в нем тепло.
Хохол выбрался из ее объятий и скатился с сеновала вниз, бегом направляясь в баню, а Марина закуталась в его куртку и тулуп, свернулась калачиком, подтянув ноги к груди. Сквозь щель в двери сарая она видела, как Женька принес охапку дров, как за ним под крышу крыльца бани подтянулись собаки, как из дома выглянула баба Настя, крикнув Женьке:
– Где Маринка-то? Пусть в дом идет, замерзла, поди!
– Иду, баба Настя! – отозвалась Коваль, спускаясь с сеновала и пробегая через двор к дому. – Ой, снег-то какой, неужели не кончится? – Она сбросила мокрую куртку в сенях и вошла в комнату.
Егорка, уже раздетый до колготок и футболки, возился на диване и, увидев Марину, заулыбался, задрав мордашку:
– Мама!
– Да, мой маленький, я пришла. Как ты тут? – Она усадила его на колени, пригладила волосенки на макушке и посмотрела на усевшуюся в кресло бабку. – Ну что, баба Настя?
– Дак что – испуг у парня, полечу, пройдет. Ты мне вот что скажи – больно знакомый парнишка, видала я его раньше, а где – не вспомню, старая стала, память не та уже.
Она внимательно смотрела на Марину сквозь стекла очков, и той было неуютно от этого взгляда, она поежилась и отвела глаза.
– Не знаю, баба Настя…
– Ты опять за свое, Маринка? – покачала головой бабка, и в голосе послышалась укоризна. – Я ж еще тогда тебе сказала – я хоть и старая, да из ума пока не выжила. Ведь парнишка этот – Нателкин, соседки моей, я его летом от сглаза лечила, ты тогда здесь жила, у меня. И что ж это вы надумали, безбожники?
– Почему – безбожники? – прижав к себе Егорку так, словно кто-то хотел отнять его, спросила Коваль.
– А матерь-то его где?
– Так погибла она, баба Настя, в сентябре еще погибла, на машине попала в аварию, и Егорка в больнице лежал. Я из больницы его и забрала…
– Сама, что ль, Нателка-то погибла или, может, помог кто?
– Да вы что?! – вполголоса закричала Марина, вскочив с дивана. – Как вы можете-то?!
– А что тут такого? Женьке человека убить – как курицу зарезать, я-то знаю, – спокойно перекидывая петли со спицы на спицу, сказала бабка. – А уж для тебя ежели, так он и думать не станет – любого порешит. В толк не возьму только, почему именно этот мальчонка вам понадобился?
– Да потому что он – сын моего погибшего мужа! – рявкнула Коваль, зажав Егоркины уши ладонями. – Вот почему! Потому, что эта тупая корова пыталась отнять все, что было в моей жизни – Егора моего, пыталась через ребенка вернуть его себе! И даже после его смерти она не оставила этих попыток, даже когда мы с Женькой пришли к ней и предложили денег, только чтобы она уехала отсюда! Она убила моего любовника, просто взяла и застрелила ни в чем не повинного человека только за то, что он любил меня, как и Егор! Не ее – меня! – Марина не могла остановиться, кричала уже во весь голос. – Всю мою жизнь меня ненавидели бабы, но только эта курица посмела отомстить мне таким диким образом, это ведь из-за нее чуть не сел Женька, которого там вовсе и не было! Она решила подставить меня, а подставила его! И не надо обвинять нас в том, чего мы не делали, ни я, ни ваш внук!
– Остынь, девка! – вдруг повысила голос спокойно до этого слушавшая бабка. – Я ведь не чужая вам, могу говорить все, что думаю. А про мальчонку так скажу – Нателкина родня на него не шибко-то претендовать будет, не нужен он им, лишний рот, а вот попробовать денег из тебя потянуть – запросто могут, алкаши поганые. Так что ты на улицу со двора с Егоркой не выходи, ни к чему это. И на меня не серчай, я как лучше хочу. И еще вот что скажу тебе, пока Женьки нет… Не гони ты его, любит ведь тебя, как ослеп вроде, ночами в подушку тут ревел, и это Женька-то мой, который с мальства не плакал! Взрослый мужик, а как ребенок малый – люблю, а справиться не могу с ней.