Между Навью и Явью. Семя зла
- -
- 100%
- +
«Великий Тенгир, хозяин Земли и Неба, услышь мой зов! – молил кам. – Я, Караман, сын твой, отмеченный тобой, избранный родом и ханом. Духи говорят мне, о чём поёт степь под ветрами, помогают, нагнать тучи и за дождём скрыть дорогу к небесному шатру твоему, я могу прогнать духов болезни из тела человека или скотины. Читаю знаки твои и намерения людей по их лицам. Мой тимпан поёт, провожая меня в путь к Тенгри3, но я умею возвращаться обратно, в отличие от тех счастливых, кого ты навсегда оставляешь возле своего шатра. Но духи не отвечают на самый важный вопрос! Услышь, Тенгир, скажи, как утолить свою жажду? Я Караман. Давно хожу по твоей земле, слушаю и слышу, смотрю и вижу. Мне тесно в истрёпанном шатре, тесно в Великой Степи, разорванной племенами моего народа на куски, будто лепешка в большой семье. Я – Караман-кам, который жаждет большего, но настолько ничтожен, что не видит пути, по которому нужно идти. У племени будет новый хакан, чему мне учить своего хана? Как возвысить свой род? Помоги мне, Тенгир дин!»
Не видел он, и не мог видеть мертвенно-голубого всплеска под ногой, когда, сузив в танце круг вытоптанной травы, наступил на что-то небольшое, вроде камушка. Моргнуло холодным светом и потухло семя мертвячье, только хрустнули под каблуком сухие костяшки пальцев истлевшего мертвеца, что его держали. Вошло оно прямо в Караманову стопу, пронзило кожу сапога, как игла прошла бы сквозь воду, да и растворилось.
Утро застало кама совершенно обессиленным. Он лежал в центре круга, что сам и вытоптал ночью, камлая. Воспоминания о путешествии в небесный шатёр Тенгри были яркими, острыми, как никогда прежде. И никогда прежде не получал Караман таких ясных ответов на свои вопросы. «Вот и пришло моё время» – подумал он, чувствуя, как тело наливается бодростью. Этой ночью Караман встретился с незнакомым духом. Таким сильным и властным, что сердце кама сжалось от ужаса, но дух не причинил ему вреда, наоборот, подарил уверенность в своих силах. Решив, что таким был ответ Создателя Земли и Неба, Великого Тенгира, Караман поднялся легко, будто десятки лет скинул с плеч, и отправился в обратный путь. Он и раньше не заблудился бы в степи, но сегодня трава сама укладывалась под ноги тропой. Необычайная мощь переполняла его, растекаясь по телу, пытаясь уложиться, срастись с немолодым шаманом. «Благодарю тебя, Тенгир чилик» – прошептал Караман. Он шёл, счастливый от обретённого прозрения и не мог видеть, как прямо за его плечами нависло невидимым плащом колеблющееся марево Кромки, бросая на поджарого степняка невесомую тень. Не видел, как почернел и припух на лице и под одеждой давнишний след ожога.
Через пять дней пути степной простор загородили верхушки шатров племени Чобан. Пыль от множества ног – людей, коней и скота – поднималась к небу вместе с дымом множества костров. Встречный ветер нёс на всадников вонь от тысяч голов скота, коней и людей, которые вытоптали и загадили испражнениями этот участок Великой Степи. Над огромным станом висел многоголосый шум.
Солнце стояло высоко и заливало окрестности одуряющим жаром, но ничто не могло помешать грядущему событию. Ата-кам племени, почтенный Бычин, назначил день избрания нового хакана, на смену ослабленному и обезображенному непонятной болезнью Кортану. Все младшие ханы Чобан с приближёнными воинами и кама съезжались на совет племени.
Караман, которому быстрый пятидневный переход дался неожиданно легко, держался по правую руку от Ильбег-хана, главы своего рода, со спины коня бросая острые взгляды на сутолоку вокруг, примечая и запоминая лица друзей и недругов. Не было никакого секрета в том, что племя не было однородным, как и все племена степного народа. И сейчас эта разнородность только сильнее бросалась в глаза, ведь ханам предстояло сделать выбор, который повлияет на жизнь каждого. До совета оставалось всего пара дней. Ильбег-хан, как и несколько ещё более мелких сородичей, свой выбор уже сделали, но каждый держал его при себе.
Спешились возле большого шатра. Оставив уставших коней воинам, Ильбег-хан и Караман вошли внутрь. Как и ожидал кам, им предстояло провести несколько ночей в тесноте, бок о бок с такими же главами самых незначительных родов племени. Даже у Ильбега, привыкшего спать на земле, по лицу прошла тень недовольства. Кам огляделся и, увидев знакомое лицо, проскользнул к дальней стенке шатра.
– Еке! – негромко окликнул он полного коротышку, одетого в ритуальный плащ с таким количеством лент и шнуров для талисманов, что цвет самого плаща невозможно было угадать.
– Караман-кам! – Расплылось в улыбке круглое лицо Еке.
Для Карамана было загадкой, как смог этот прямодушный, лишённый всяческой хитрости кам, оставаться на своём месте столь долго. Разве что его слава лучшего целителя скота не позволяла кому-то более изворотливому сместить соперника. А ведь его род был многочисленным и богатым. Сейчас Караман был рад встрече. Бесхитростный Еке – как раз тот, кто был ему нужен! Два дня – очень мало для того, чтобы убедить незнакомых кам, да и кто станет слушать Карамана? Еке – совсем другое дело. Его убедить так же просто, как ребёнка, а знали его очень многие.
Еке согласился показать Караману кагал, и они вышли из шатра.
– Твой хан уже знает, за кого отдаст голос? – небрежно поинтересовался Караман.
Конечно, такой вопрос он мог задать далеко не каждому, но Еке печально покачал головой в ответ. От этого движения заколыхались ленты и тесемки на его плаще, все амулеты пришли в движение, звеня и брякая. Три лохматых пса, валявших в пыли вонючую кость со следами протухшего на жаре мяса, дружно подняли головы и уставились на Карамана, будто приказа от него дожидались. Кам, пробуя силы, резко выпрямил собранные в щепоть пальцы так, что, распяленные, они тычком на собак указали. Все три сонно повалились в пыль. Еке-кам, ничего не заметив, печально вздохнул и ответил:
– Нет. Он не уверен. Каждый вечер большой шатёр гудит от споров. Многие хотят посадить на войлок тех, кто близок по родству им самим, другие – совсем против правил – младшего брата Кортан-хана, третьи злятся на то, что все эти ханы – старики, а если чтить закон, то из молодых двоюродных братьев у Кортана только Бору, но он слишком юн, слишком горяч и совсем неопытен. Я не знаю, какой совет ему дать, и мои вопросы Великому Небу остаются без ответов…
Караман прикрыл глаза. «Бору» – это имя пришло к нему во время камлания. С этим именем была связана будущая слава и сила племени, всего народа Великой Степи и самого Карамана.
– Еке! – Караман остановился. – Мне было откровение. Духи снизошли до ответов. Они назвали мне имя…
– Какое? – оживился круглолицый кам.
– Бору. Ильбег-хан отдаст за него голос, и несколько других ханов, – заговорщески прошептал Караман. – Скоро узнаем, верно ли я понял волю Тенгри.
Еке просиял. От широкой улыбки глаза превратились в узкие щёлочки, утонувшие в складках жира на толстых щеках. Без тени зависти он обрадовался пророчеству другого кама. Ну разве можно было найти лучший способ разнести весть о нём по всему кагалу? Караман опустил глаза на пыльные носки своих сапог, опасаясь, как бы Еке не заметил в них блеск торжества. Когда они возвращались к шатру, собаки всё ещё спали. Караман, проходя мимо, сжал кулак и приподнял руку, тыльной стороной к бесцветному от жары небу. Собаки очумело заозирались, вывалив языки – чуть не спеклись на самом солнцепёке.
В назначенный день племенной совет вынес решение. Споры и ссоры завершились избранием нового хакана. В главном шатре собрались самые важные ханы племени, но Караману там было не место. Он мог бы стоять снаружи, среди взбудораженной толпы сородичей, но не стал. Вместо этого одиноко сидел в опустевшей палатке для гостей, с закрытыми глазами, и медленно покачивался из стороны в сторону. Тонкая пластинка серебра – амулет в виде сокола – мелькала между пальцев. Быстро-быстро переходила от указательного к мизинцу и обратно. Невидимое человеческому глазу тёмно-серое полотно Кромки обнимало его за плечи, поднималось к своду шатра и там начинало вращаться всё быстрее и быстрее, заполняя его целиком. В шатре ощутимо похолодало, но кам ничего не чувствовал. Он погрузился в транс и словно наяву увидел молодого кряжистого мужчину, гордо восседающего на войлоке, который, круг за кругом, проносят над головами племенной знати. Его широкоскулое лицо было напряжено, густые брови сведены, губы сжаты в узкую полоску над безбородым квадратным подбородком. Бору-хан, новый хакан племени Чобан, не подозревал, какое участие в его возвышении принял никому не известный кам из бедного рода.
Караман вздрогнул. Новый хакан племени был полон ярости, медленно кипящей внутри него, и могучая сила крови древнего рода медленно растворялась под жгучим ядом этого кипения. Это будет сложнее, чем собак в пыли валять, подумалось Караману, но что мог противопоставить юный хакан его собственной, крепнущей день ото дня силе?
***
Бору-хан был зол. Неудачный поход на ромеев заметно ослабил его влияние на младших ханов. Учитывая, что младшими они были отнюдь не по возрасту, и половине из них Бору годился в сыновья, это угрожало не только положению, это могло стоить ему, Бору, самой жизни. Воспоминания о судьбе Кортана, возглавлявшего племя до того, как на племенном сборе молодые воины вознесли на войлоке Бору, под рёв визг и улюлюканье толпы, были слишком свежи. А дерзкие обещания молодого хакана пока и не думали сбываться, будто Небо отвернулось от него в тот день, когда Бору, поднявшись на над головами соплеменников, вознамерился к нему приблизиться.
Старый ата-кам напрасно успокаивал. Разглядывал обгоревшие в огне бараньи кости, водил скрюченным пальцем по трещинам и обещал смерть врагам, славу и скорые победы. Не помогло. И щедрая жертва не помогла – овец и быка земля приняла, а греков в неё легло не столько, сколько Бору хотелось. Кого винить? Не себя же? Начать своё правление с похода было и его желанием. Разве не всё он сделал правильно? Разве не резвы его кони, не метки стрелки? И всё-таки верно говорил Кача, сын от второй жены младшего хана рода Чёрной реки, храбрый воин, помощник и друг: «Ата-кам не тебе служит, Бору-хан. И не Тенгри. Он и на Кортана не смотрел давно, и на тебя не станет. Видит себя Камом всех камов, не зря же тойонов со всех родов созывал. Что они делают на сходах своих? О чём камлают? Не верь Бычин-каму, Бору-хан»
«А кому верить?» – раздражённый своими мыслями, Бору вскочил на ноги посреди шатра, резко отпихнув Уту, третью жену, из полонянок, которая массировала ему плечи. В нём кипела ярость, неутоленная жажда славы и побед. Он знал, что способен всего этого добиться, но одного знания оказалось недостаточно, когда вместо быстрого и слаженного отряда умелых воинов, под его началом оказалось всё племя, с женщинами, детьми, скотом, бесконечными родовыми распрями и нуждами.
***
Для многих младших родов наступили печальные времена. Четверть воинов, призванная хаканом в поход к большой воде, не вернулась. Уцелевшие не привезли ни рабов, ни добычи, только раны и глухой ропот недовольства. Караман знал, что виной поражению Бору-хана был ата-кам. Это он нашептал молодому хакану, что победа над греками возвысит его и обогатит племя. Не своего хакана хотел возвысить, но сам жаждал возвыситься. С увеличением торговли между русами и ромеями росли и богатства последних. За каменные стены Сугдеи с моря и суши стекались товары, а пошлины для Константинополя на время оседали в крепости. Попытка урвать такую добычу сходу, полагая, что её плохо охраняют, была необыкновенной глупостью. Караман даже задумываться не хотел, почему старый ата-кам, который за столько лет ничего путного для племени не насоветовал, решил, что сейчас что-то изменилось? Но всё это было Караману на руку. Каждая ошибка Бычин-кама отдаляла того от Бору и давала возможность Караману сделать шаг навстречу своей цели. Он не спешил. Знал, что всё намеченное случится в положенный срок. Видел так же ясно, как волнующийся под ветром ковыль за своим шатром, несущуюся бесконечной рекой орду – огромную, яростную, единую в своём стремлении – несущуюся совсем не туда, куда попытался направить свой ручеёк глупый старик.
Кам поправил шапку, сунул большие пальцы рук за пояс и уверенно направился к шатру своего хана.
– Входи, Караман-кам, – пригласил его Ильбег-хан.
Он сменил толстый стёганый халат для войны, на дорогой парчовый, захваченный в последнем набеге, и восседал на горе подушек в окружении новых членов рода, присоединившихся к нему в последние дни.
Караман занял место на ковре, в круге гостей хана, и, в который раз, дослушал историю похода Бору-хана на Сугдею.
– Наш хакан был смел и бесстрашен. Под копытами его коня дрожала Великая Степь, его стрелы разили беспощадно и метко, но ромейский стратиг спрятался за высокими стенами, как трусливый пёс, и сколь угодно долго мог бы там оставаться, получая провизию с большой воды. Наш хакан не побоялся стрел и копий со стен, степным огнём прошел по тем, кто остался в поселении у крепости. Богатую добычу взяли мы и стали под стенами, но ночью хитрые враги обошли нас с двух сторон и напали. Хакан храбро сражался рядом с нами, но усталые воины не смогли бы выдержать долгой битвы, и Бору-хан велел уходить, чтобы нас спасти, – вещал Ильбег-хан. Свежий шрам на щеке служил подтверждением и его рассказу, и личной доблести воина.
Караман проглотил усмешку. После возвращения из Сугдеи4 хан прислушивался к его советам очень внимательно, и слово в слово повторял то, что советовал Караман: «Хакан юн, горяч, силён. Не его вина, что набег не принёс племени удачу, а вина тех, кто научил его идти на крепость такими малыми силами, без должной подготовки. Хакану нужна поддержка, и те, кто ему плечо подставит и коня вовремя подведёт, те и славу с ним разделят, когда придёт время. Я отправил хакану часть своей добычи с набега на русичей и другим советую. Наше племя должно быть самым сильным в Великой степи».
Отогнав жирную зелёную муху, норовившую залететь в широкий рукав, Караман задумался. Да, Византия богата, но и сильна. Тронь её окраины, и из-за моря придёт ответ. Зачем смотреть за море, если прямо под боком есть Русь – тоже богатая, но пока не столь сильная, а за ней – другие земли, и тоже богатые. Как сон наяву, увидел он двоих всадников, готовых сразиться – русича в золочёном шлеме и сияющей кольчуге, и Бору-хана, гордо восседающего на гнедом жеребце. На шлеме хакана развевался волчий хвост, и сам он был яростен и опасен, как благородный дикий зверь. Князь русичей собирал своё племя воедино, о том Караман знал. Бору-хан должен собрать своё, вот, к чему было это видение. Палец легко сломать, а кулак? Огонь и смерть, богатая добыча и многие сотни пленников, богатые земли для яйлака5 и городища для зимовий, сила и слава, перед которой склонится весь мир – вот, что может дать степному народу земля русичей.
Увлечённые рассказом Ильбег-хана, его слушатели не заметили кровавых отблесков в глазах кама, словно он смотрел на языки пламени. Ничего не заметил и Ильбег-хан. И, конечно, никто не увидел невесомых объятий тьмы на плечах Карамана. Тьмы, о которой не знал и он сам.
На краю
Волшан не был здесь с весны, но за это время хутор Смеяна успел сильно измениться. Тихое поселение отстояло от граничного городища Воинь в полудне пути по воде, и днём больше – посуху. Судя по всему, Смеян наторговал с прибытком – вокруг хутора возводили новый городень. На крышах построек золотилась свежая солома. Над дорогой, ведущей через жидкую рощу, разносился стук топоров. Мелкая речушка без названия, чуть не касаясь брёвен огороди, лениво несла свои воды к недалёкой судоходной Суле. Возле сходен сохли на берегу долблёнки, на которых купец возил товар из торговой гавани Воиня. Выше по течению, напротив распахнутых ворот, полоскали в речке бельё две молодые девки. Подъехав ближе, Волшан пустил Илька шагом, и девки со смущённым любопытством проводили его взглядами.
В тени въездных ворот дремала тощая собака. На появление Волшана с конём она отреагировала, открыв глаза и лениво тявкнув один раз, потом снова уронила голову на лапы и погрузилась в дрёму. Из ближайшей к воротам постройки выглянул высокий, худой до изумления небога6, с чапельником7 наперевес. Подслеповато щурясь на солнце, он разглядел гостя, и закопчённая железка полетела в сторону, едва не огрев по хребтине спящую псину. Та только хвост поджала, но с места не двинулась.
– Волшан! С добром ли? – воскликнул он, дохнув густым перегаром.
– Всё пьянствуешь, Гринь? – устало улыбнулся оборотень, силясь удержаться от брезгливой гримасы. – Хозяин дома?
– Дома, а как же! Побегу, скажу, что добрый гость пожаловал!
Он, сильно припадая на левую – сухую и короткую – ногу, заторопился, замешкавшись лишь у пролезшей вдоль стены крапивы. Ругнулся негромко, да почесал грязную лодыжку пониже короткой обтрёпанной штанины. Собака поднялась и лениво потрусила следом. Волшан проводил её задумчивым взглядом. Не случалось раньше, чтобы псина на него внимания не обратила.
Гринь считался местным дурачком, юродивым, но на деле был поумнее многих – ведь какой с дурака спрос? Всегда подадут, опять же. Люди до убогих жалостливые, а Гриню много не надо. Так что, кроме видимого убожества, он умело разыгрывал немощь умственную, тем и жил. А тому, кто правду о нём знал, Гринь мог неплохую службу сослужить – при дураке языки не прикусывают, разговоры не обрывают. Так что Смеян его и приваживал, и кров давал. Народ здесь, на самом краю Дикого Поля, шатался разный: вольный и подневольный, и беглые тати встречались, и храбрые вои служили, и купцы, и небоги. Вести текли в Воинь из Степи, вести и в Степь просачивались аж из самого Киева, даром, что не близко, и купец, с помощью увечного дурака, пользовал это в свой прибыток.
Дом у Смеяна был крепкий, добротный, с гостевыми хоромами. Брёвна местами потемнели от неудавшихся попыток огня сожрать его внушительные стены. Ставни и наличники явно заменили совсем недавно, из чего Волшан заключил, что степняки снова попытку поджога делали, да неудачно. Слишком уж близко к Дикому Полю обосновался отчаянный купец. «Отсюда мне во все стороны торговать сподручнее, – сказал ему как-то Смеян, – жить у больших рек куда опасней.» Хозяйский двор загибался широкой подковой, обнимавшей надворные постройки и сам дом.
Хозяин подворья сам вышел навстречу Волшану и удивлённо уставился на коня, благоразумно опасаясь досягаемости его копыт. Невысокий, тонкий, будто отрок, обманчиво хлипкий, в синем кафтане, украшенном богатой тесьмой. Хрупкость эта вовсе не была его слабостью – Волшан как-то сравнил старого приятеля с его же отличным мечом, сложенном в простые ножны. Никого такой не пугает, пока битвы нет. Будто только вчера виделись, купец покачал головой.
– Экие у тебя причуды случаются. А я думал, ты лошадей не любишь.
– И тебе здравствовать. Это они меня не любят, – в тон ему отозвался Волшан и улыбнулся.
– Где ты его раздобыл? Печенежский конь-то, – поинтересовался купец, собираясь похлопать Илька по шее, но в ответ тот заложил уши и клацнул зубами в опасной близости от пальцев, украшенных перстнями.
– Ишь ты! – восхитился Смеян, – а тебя не трогает!
Волшан покосился на жеребца и взял поводья покороче.
– Да вот, нашёл. Хочу хозяину возвернуть.
– Дело хорошее, такой конь в степи дорого стоит, – вроде согласился Смеян и продолжил с притворным сомнением, – только степняки платить не любят. Сам знаешь. В Дикое поле, значит, собрался?
– А ты подумал, что я тебя проведать заехал? – улыбнулся Волшан.
Смеян вовсе не был так скуп, как купцов славят, так что и челядь у него была послушная и угодливая. Мальчишка-конюшонок резво метнулся к Ильку забрать коня и едва не остался без руки. Ильк рванул его зубами за холщовый рукав, повалил на землю. Пацан заныл, распустил сопли пузырём. Подошёл конюший постарше, отвесил ему подзатыльник и Волшану поклонился:
– Дозволь господине коня напоить-накормить-обиходить?
Хозяин подворья с любопытством наблюдал за действом, но не вмешивался. Волшан передал повод конюшему в руки, чутка поддёрнув, так, что глухо брякнуло железо у коня во рту. Сказал ему строго, как человеку:
– Иди, не балуй.
Ильк мотнул головой и храпнул коротко, отчего мальчишка вздрогнул и шустро, как ящерка, на карачках отполз в сторону.
Смеян был одним из немногих людей, которым Волшан доверял. Ответную улыбку купца выдавали только глаза, она пряталась в густых усах и ржавой бороде, остриженной на манер короткой лопаты. Они наконец обнялись коротко и неловко, как давние друзья, не чаявшие свидеться и смущённые радостью от встречи.
– Ты про коня-то всё же расскажи, где ж такого раздобыл? – Покачал головой купец.
– Голодная птица петь не станет, – ухмыльнулся Волшан. – Я тебе про коня, а ты мне – новости окрестные. Ходят слухи, что в Степи что-то затевается.
– Ты скоро и сам купцом станешь, ишь, как торгуешься, – засмеялся Смеян. – Идём в дом, там стол собирают для хорошего гостя!
– Так что там у печенегов? – спросил Волшан, поставив осушенную кружку среди мисок и блюд с остатками снеди.
Смеян обтёр усы, кивком отослал столовую девку – пышнотелую и румяную, как из бани – и вперил в Волшана долгий взгляд.
– Может быть, сначала ты скажешь, зачем тебе ехать в Степь? Этот бешеный вороной – не причина, верно?
– Не причина, но с ним в Степи сподручнее, – согласился Волшан.
Доверять-то купцу он доверял, но у каждого есть грань, за которой разумение заканчивается. Ни за что не поверил бы купец в живое явление Огнебога. Это даже хуже, чем зверем на его глазах обернуться. А Смеян, не дождавшись ответа, продолжил:
– Тут сам князь Киевский отдал приказ Воинь укреплять. Да как бы не запоздал. Сам знаешь, мы тут, на краю, во все стороны смотрим. Бояре считают, что степняки раздорами заняты, от того и набегов больших нет.
– А разве они ошибаются?
– Нет. Только не знают, к чему те раздоры у печенегов. Малые роды объединяются, сотни растут до тысяч. И такое уже было, вот только эти тысячи все к одному роду-племени стекаются, что на юге стоит. Под одну руку встают.
Волшан повёл плечами – под новой рубахой, что Смеян одолжил, ощутимо припекло клеймо. О том, что купец Киеву служит глазами и ушами он знал давно, ещё со времён первой встречи.
– Значит услышал тебя князь Мстислав?
– Услышал. Родь тоже отстраивают. Новый хакан у степняков на юге, безрассудный, молодой, горячий. От такого только и жди беды. Ему ромеи в Суроже недавно урок преподали, теперь к ним не пойдёт. Одна ему дорога – Русь.
Волшан задумался. Он шёл в Степь за семенем погибельным. Не оно ли в молодом хане пробилось?
– Странное говоришь, Смеян. Раздоры у степняков всегда дробили орду, а ты решил, что она соединяется…
– Не решил, друже. Своими глазами видел. Даже Ильбек – так себе хан, из мелких, что ближе всех вдоль Сулы кочует – был нищ. Только и сил, что малые селища жечь да полоном торговать. А нынче гордится, что его хакан огромную орду набрал. Таких же голых и злых, полагаю. И не один Ильбек такой в Степи. Другие, на него глядя, тоже в ту стаю сбиваются, вроде волков стали. Потрепали их знатно, а только не во вред пошло. Сам знаешь, мне из Степи и птички, и ветер вести приносят, и вести эти не радуют. К молодому хакану и правда другие племена прислоняются, орда-то крепнет.
Смеян потянулся к кувшину, плеснул сбитня в кружку – простую, без орнаментов, хотя на столе и кубок червлёного серебра имелся, – и одним махом осушил её до дна.
«Волков», – поджал губы Волшан. Для него степняки больше на одичавших псов походили, те тоже в стаи сбиваются. Но опасения Смеяна только подстегнули его решимость.
– Ильбек-хан, говоришь, ближний? Не его ли люди коня потеряли?
Смеян покачал головой.
– Жизнью не дорожишь, друже. Брось ты это. Неспокойно в нынче в Диком Поле.
– Там и раньше тихо не было, однако же мы с тобой пока живы, – отмахнулся Волшан. – Ты лучше подходящей одёжей выручи, а то в такой рубахе печенеги из меня серебро вытрясать будут, пока кишки наружу не полезут. Решат, что купец приблудился.
– Выручу, куда деваться? – усмехнулся купец. – Когда в путь?
– А далеко ли до стана того хакана?
– Дней восемь – десять, если о-дву-конь ехать. С одним дольше будет. Да только у печенегов разведчики окрест шастают. Как в Воини топоры застучали, так они и всполошились. Нынче по степи тишком не проедешь. Дам тебе имя одно, только уж ты побереги его хозяина. Он, хоть и степняк, но мой степняк. Нужный. Если напорешься на печенегов, скажи, что ищешь Сачу из рода Жеребца, он тебя и спроводит.
Волшан проснулся резко. Сбоку, под рёбрами, прижатый телом к полатям, мелко трясся княжий амулет – его длинная тесьма норовила во сне обернуться вокруг тела. Он ожил впервые после битвы под Киевом, но удивляться было некогда – чуткое ухо уловило очень далёкий, почти призрачный гул, лишний среди обычных для любого поселения ночных звуков. Волшан хорошо знал, что он может означать. Подорвавшись с постели, он натянул только штаны и комом сгрёб остальную одёжу, на ходу запихивая в торбу.