Сольск

Анжела повернулась спиной. От плеча к бедру шли четыре красных вздувшихся рубца от плети, а на боку синели четыре укуса.

На холодильнике в кухне тихо мурлыкал приемник.

– Радио «Орфей» приветствует своих слушателей. С вами в студии Елена Шмелева. Далее наш эфир украсит бессмертное творение Моцарта – концерт для двух скрипок с оркестром…

Заиграла музыка. От нее сразу стало веселей. «Амадеус – это наше все», – сказал как-то Грицаев, преподававший сольфеджио на старших курсах. И она не могла с ним не согласиться.

Анжела набрала в электрический чайник воды, открыла форточку и закурила.

Зазвонил телефон. Как и вчера вечером, он лежал на столешнице рядом с сахарницей.

– Алло! – она затаила дыхание, ожидая услышать гнусавое и глухое: «Теперь он твой».

– Анжела, привет.

Впервые в жизни она была рада услышать Терентьева.

– Здравия желаю, товарищ начальник.

– Трудишься?

– Так точно, товарищ начальник. В поте лица и других частей тела.

– А Люда?

– Прибудет через десять минут.

– Я в десять зайду. Хорошо?

– Так точно, товарищ начальник. Будем ждать. Конец связи, – Анжела сбросила вызов.

Терентьев был их крышей. А может, и не он сам, а другие люди – этого Анжела не знала. Да и какое это имело значение? Значение имели только сумма и гарантии. Сумма ее устраивала, проверить гарантии случай еще не подвернулся.

Повернулся ключ в замке, и трижды стукнули каблуки по ламинату.

– Эй, привет стахановцам. В две смены пашешь? Как некстати. Это было ее любимая часть, когда скрипки сначала перекликаются и подхватывают друг друга, а потом играют вместе. Но если не ответить Людке, она повторит вопрос так, что на крик сбегутся соседи. Анжела нехотя вышла в коридор.

– Ага. И тебе с утра решила помочь.

На Людке были новые ярко-красные ботфорты на высоченных каблуках. Это был ее ответ на вчерашнюю обновку Анжелы – крупные серьги-кольца ценой в тридцать восемь тысяч рублей.

– Спасибо, но я как-нибудь сама справлюсь. Что новенького?

– Вчера воскрес Маркиз де Сад и зашел на огонек. Пришлось задержаться до трех.

– Ого, – Людка подняла брови. – Думаю, таким марафоном ты его загнала обратно в могилу.

«Он и без моего участия туда направлялся», – подумала Анжела.

– У тебя что? Как твоя новая пассия?

Люда второй месяц встречалась с депутатом Городской думы преклонного возраста и неумолимой сексуальной фантазией.

– То же самое, что на работе, только матрас жестче, обои синие и выхлопа ноль. Правда, вот сапоги подарил. А вообще пора с ним завязывать. Надоело, – она хотела добавить что-то еще, но в дверь позвонили, и в дверном проеме появилась плешивая голова Терентьева. На кухне пропищало радио. Капитан был точен, как московские куранты.

– Привет, девчонки!

Его искусственное радушие, как всегда, раздражало.

– Здрасьте.

Косо взглянув на полицейского, Анжела полезла в сумку за кошельком. Пальцы с длинными аккуратными ногтями отсчитали десять тысячных купюр и сунули деньги капитану в лицо.

– Держи. Скоро прикроется ваша лавочка. Вчера в новостях депутаты обещали легализацию.

– Ну, обещать – не значит жениться. Да и лучше тебе от этого не будет. Так у тебя червонец в месяц плюс два субботника, а как легализуют, половину заработка налогами забирать будут, а из-под проверяющих инспекторов даже по нужде не вырвешься. Придет пожарник, за ним эколог, за ним санитар-эпидемиолог. В общем, всех перечислять язык отсохнет. И притом бухгалтерию вести придется. Отчеты, знаешь ли, всякие. Как в анекдоте, – Терентьев рассмеялся как стервятник.

– А что, гражданки-барышни, может, и натурой сейчас? На четверть суммы.

– У нее клиент через десять минут, а мне надо домой. Так что передерни затвор где-нибудь в подъезде и спокойно дожидайся субботы.

Анжела приоткрыла дверь, шагнула в сторону и кивнула в сторону лестничной площадки.

– Да иди ты, – Терентьев с силой захлопнул за собой дверь, и сверху на пол упали два кусочка крашеной штукатурки.

– Вот дрянь. Так и дверь поломать можно. Люда небрежно стянула сапоги с ног и швырнула их в угол.

– Иуда. Родного брата за решетку упек. За три года четырех начальников слил, и за каждого ему по звездочке добавили. Женат в четвертый раз – тоже неспроста. С такой гнидой не всякая уживется. Ладно, пойду переодеваться. У меня и вправду клиент через пять минут.

Информацию о Терентьеве Людка черпала из надежного источника – Олега Клюева, сослуживца Терентьева и ее постоянного клиента.

– А я только чайник поставила.

– Ну и пей себе спокойно. Нам кухонный стол не нужен. Тумбочки и подоконника вполне достаточно.

Анжела кивнула и отправилась на кухню.

Через пять минут в дверь позвонили. Ни слова приветствия. Только шорох одежд. Маленькой серой мышкой клиент прошмыгнул в комнату.

– Я готова. Иди ко мне, мой тигр, – голос Люды звучал вызывающе знойно, и Анжела представила ее фирменную зубастую улыбку. Звякнула бляха ремня. Из комнаты донеслись томные женские стоны. Люда явно переигрывала.

Судья слушала потерпевшего и посматривала в окно. Самая обыкновенная женщина с широким лицом и высокой кучерявой прической. Ничего в ее внешности не выдавало ту власть над людьми, которой она была наделена, за исключением разве что черной пыльной мантии, из-под которой выглядывал красный ситцевый сарафан.

Как это вообще могло произойти? Если бы кто-нибудь месяц назад сказал Вале, что его будут судить, он бы рассмеялся. Он не считал себя пай-мальчиком, но и до хулигана ему было очень далеко. Он и водку пил второй раз в жизни. Опять же с Витькиной подачи. Хотя дело не в водке, не в Витьке и даже не в нем. Просто очень неудачное стечение обстоятельств. В третий раз за этот год.

Хозяин машины, небритый дед, изо всех сил выгораживал их:

– Господа хорошие, я к паренькам не в претензии. Ошиблись пацаны. По пьяни с кем не бывает. Они и повинились сразу. Крыло пообещали сами отремонтировать. А других бед наделать не успели. Я вот что думаю – отпустить их надо. Ребята хорошие.

Дед испугался не меньше них – очень жалостливый человек оказался. Уже на следующий день после всей этой истории он просил участкового вернуть заявление об угоне. Но процесс уже был запущен. Ему пообещали статью за дачу ложных показаний. Дед замолчал и заговорил только сейчас.

Витька сидел, склонив голову. Это была его дурацкая затея. «Давай, Валюха. Че ты стремаешься? Покатаемся и вернем. Очко сыграло? Один раз живем». Вот и покатались.

Валя в сотый раз повернулся и посмотрел на дверь. Парень в форме по ту сторону решетки подергал за нее, чтобы убедиться, что она заперта. Чудак. Неужели он подумал, что Валя собрался бежать? Хотя, что еще может прийти в голову, когда подсудимый поминутно оглядывается на входную дверь.

Слава Богу, она не пошла с ним. А собиралась. Даже платье из шифоньера достала. Черное в крупный горох. Она не надевала его с тех пор, как перестала ходить на работу. Теперь платье висело бы на ней как мешок на пугале. За минувшие полгода она сбросила не меньше двадцати килограммов.

С утра вызывали скорую. Укол, две таблетки, кровать. Перед уходом врач сказала, что если она действительно хочет узнать, чем закончиться дело, следует оставаться дома.

Часы на стене показывали четверть двенадцатого. Скоро будут заканчивать. Даже если отпустят, сегодня на работу он уже не пойдет. Ефимову он сказал, что заболел. Ну да, соврал. А что он должен был сказать? Извините, сегодня у меня суд? Могут впаять года четыре, так что к обеду не ждите.

– Обвиняемый Жуков Валентин Григорьевич, раскаиваетесь ли вы в содеянном преступлении?

Валя поднялся.

– Да, конечно, раскаиваюсь. Извините. Вышло очень глупо. Мы не собирались красть эту машину. Только покататься.

Водопроводчика уже не было, а новые формы еще не были толком готовы, когда его разбудили. Именно разбудили. Впервые за долгое время он проснулся не сам.

Он пришел в себя и миллионами глаз взглянул на человека за стеклом.

Лучше бы ему продолжать спать. Чертовы насекомые! Форма была невероятно тесной. Он чувствовал себя слоном, которого засунули в трехлитровую банку.

Чисто теоретически муравьи могли бы послужить мостом к более сложным формам (насекомые намного перспективнее, чем мертвые камни, сваленные под землей), если бы не человек за стеклом. Он исключил эту возможность. Герметичный сосуд, резиновые перчатки, плотно прилегающая крышка.

Форма душила его своими мизерными размерами. Казалось, еще немного, и он вновь окажется за пределами сознания. Но теснота – это пустяки, настоящие неприятности начнутся после взаимного проникновения форм. Он миллионы раз оказывался в этой ситуации, и ни разу заполнение сверхтесных форм не прошло без последствий. Насекомые почти наверняка, используя вдруг возникшую связь, начнут проникать в заполненные сложные формы. Для глубокого сознания вышвырнуть из себя муравья будет несложно, но для мелких поверхностных форм – а таких будет большинство – муравьи станут настоящим бедствием.

Еще была крыса. Еще одно мучительное проклятие. Он не мог заполнить ее в принципе. Геном грызуна исключал возможность правильной репликации вирусного ДНК. Одно утешение – крыса должна была скоро сдохнуть, и своей смертью прекратить его мучения.

Но ни крыса, ни дискомфорт малых форм и ни виднеющийся на горизонте тупик этого пробуждения не раздражали его так, как человек за стеклом. Вот кто взбесил его по-настоящему. Тот, кто должен был стать рабом, вдруг оказался хозяином.

Валя раскрыл телефон и взглянул на неподвижную красную точку на карте. Мама была дома. А где еще быть человеку, которого с утра откачивала скорая? На танцах или в фитнес-клубе?

Услугу «Ребенок под присмотром» он подключил к ее телефону год назад. Определение местоположения с точностью до ста метров плюс маршрут за день. Двести рублей в месяц и небольшие угрызения совести в придачу – не столь дорогая плата за то, чтобы вволю погулять и оказаться дома за пять минут до прихода матери.

Он хотел было немного посидеть на лавке у подъезда, но передумал. Что толку? Перед смертью не надышишься, как любит повторять чертов философ Павел Артемович.

Валя нажал две затертые клавиши кодового замка и вошел в подъезд.

На лестничной площадке рядом с электросчетчиками стояла новенькая темно-красная детская коляска. Шесть лет назад точно на этом месте стояла крышка гроба такого же цвета. Гроб в то время находился в квартире, и в нем лежал Валин отец.

Валя позвонил дважды и прислушался. За дверью громко острил Иван Ургант: «Спрашивают у старого еврея: “Почему вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?” – “Разве?”» На бородатую шутку студия ответила взрывом смеха.

Валя отомкнул замок, потянул на себя дверь и вошел в квартиру.

В прихожей пахло корвалолом. На тумбочке у входа лежала пачка неоплаченных квитанций ЖКХ с цветной рекламой на обратной стороне. Пластиковые окна «КВЕ» по сверхнизкой цене, скоростной Интернет всего за восемьсот рублей в месяц, комплексные ритуальные услуги (организация и проведение похорон, возможен кредит).

– Мама?

Никто не ответил. Ургант продолжал веселить публику, и Валя представил себе его сдержанно улыбающееся небритое лицо.

Телевизор заменил ей мир. Двенадцать часов в сутки. Последние полгода она жила по ту строну экрана.

– Мама.

Нет ответа. Наверное, уже приняла таблетки.

Валя разулся и теперь уже, напротив, стараясь не шуметь, прокрался в ванну.

Если бы можно было с ней вообще сегодня не встречаться. Поговорить обо всем завтра.

В унитазе плавали пучки длинных седых волос. Побочный эффект химиотерапии, как объясняли врачи. Он нажал слив. Телевизор за стеной замолк.

– Валя, это ты?

Он закрыл глаза и выдохнул. Прятки кончились.

– Да, мам.

– Иди сюда, сынок.

Кресло, в котором сидела мать, стояло спинкой к двери. Бледная сморщенная рука с вздувшимися синими венами и короткими старческими ногтями лежала на подлокотнике ладонью вверх. Фигура нищего, просящего милостыню у Бога (у кого еще ее можно просить в пустой квартире?). Черная манжета плотно обтягивала тонкий дряблый бицепс.

– Опять высокое?

– Сто сорок восемь на девяносто, – голос звучал звонко и твердо. Вечернюю порцию таблеток она еще не приняла. – Как все прошло?

Он не знал, что ответить. Год условно за пьяную выходку, которую суд, вопреки прогнозам адвоката, определил как угон автомобиля, – это хорошо или плохо?

– Ты слышишь, о чем я спрашиваю?

– Да. Все нормально. Меня оправдали. Я же говорил, что не виноват. Судья даже удивилась, почему следователь не закрыл дело. Никаких доказательств. Просто мы оказались в неподходящее время в неподходящем месте.

– А Витька?

– Ну и его оправдали тоже.

– Значит, все закончилось, – она шумно выдохнула, и он успел подумать, что смог обмануть ее, прежде чем она задала следующий вопрос. – О чем ты думал, когда лез в чужую машину?

Вот так, без споров и доказательств, она вынесла собственный вердикт: «Виновен».

Честный ответ выглядел как признание в собственном идиотизме. Они решили угнать машину, потому что Витька знал, как это можно сделать. «Это же элементарно, – заплетающимся голосом шептал он, склонившись над рулем. – Поддеваем колечко, вытаскиваем личинку. Красный провод отдельно, остальные в скрутку и замыкаем цепь».

– Не знаю. Не думал, что так выйдет.

– А если бы тебя посадили? Даже на полгода. Что стало бы со мной?

Что тут скажешь? Все верно. Такой оборот событий вряд ли бы изменил ее жизнь к лучшему. Даже самая дрянная ситуация может измениться в худшую сторону.

– Я ошибся. Прости, – он проглотил слюну и уставился в пол. Лет пять назад он бы добавил: «Я больше так не буду». Теперь он считал, что подобное обещание лишено смысла.

– Подойди ко мне, сынок.

Он наклонился, и она обняла его за плечи.

– Я старая больная женщина, и я сильно испугалась. Ты знаешь, как я люблю тебя.

Телефонный будильник заиграл «Собачий вальс». Пора было пить таблетки.

– Не вставай. Я принесу.

На прикроватной тумбочке, рядом с коробкой из-под чайного сервиза, в которой мать с незапамятных времен хранила лекарства, стояла его детская фотография в рамке. Весною в парке его сфотографировал отец. Стекло было усыпано матовыми отпечатками пальцев, хотя она протирала портрет влажной салфеткой каждое утро.

Анжела снимала однокомнатную квартиру в старом доме на двух хозяев. Невысокая квартплата и глухая соседка – невероятно удачное сочетание для композитора. Вот только ничего путного Анжела до сих пор так и не написала.

Она сделала глубокий вдох. Пальцы повисли в воздухе над клавиатурой синтезатора.

Тишина – начальная точка и единица измерения качества музыки. Тишина – ноль в мире звуков. Хорошо. Идем дальше. Первая нота, первое созвучие – тоже никаких проблем. Анжела взяла доминантсепт-аккорд и прогнала его вверх и вниз.

Первый звук не может быть ни плохим, ни хорошим. Как первая линия или первая буква. Дальше шаг второй. Тут возникают сложности. Пальцы замерли в нерешительности. Что это должен быть за звук, когда ему следует прозвучать, с какой силой и длительностью? И главное: вместе шаг первый плюс шаг второй требуют оправдывать свое существование. Они должны искупить нарушенную ими тишину.

Раз и, два и, три и. Соль, ре, ми. Раз и, два и, три и. Нога отбивала такт, а пальцы перебирали клавиатуру. Фа, ля, соль.

Стоп. Нет, не пойдет. Такое уже было. Какая-то джазовая композиция начала семидесятых. Ладно. А если вместо терции попробовать квинту. Пальцы пробежали по клавишам и замерли. Безжизненно и фальшиво. Плюс вялый ритм и сомнительная мелодичность. Нет, кварта тоже не идет. И квинта, и секунда тоже. Снова бесконечные блуждания между банальностью и какофонией.

Она в последний раз ударила по клавишам и встала. Даже закончить игру на этом бездушном инструменте по-человечески было невозможно – на фортепьяно она бы хлопнула крышкой. Все это никуда не годится. Девять месяцев напряженного труда коту под хвост. За это время можно было выносить ребенка.

Провал длиною в четыре года. Она отправляла свои записи всем продюсерам страны, как минимум, дважды каждому. Выкладывала в Ютубе, предварительно позаботившись о том, чтобы в камеру не попало лицо, четыре своих лучших композиции. Участвовала во всех интернет-конкурсах. И все с нулевым результатом. Ее музыка была интересна только ей. Да и то не всегда.

Анжела подошла к занавешенному окну и прислушалась. За окном шумела улица. Оконное стекло разбивало пространство на реальную жизнь и мир иллюзий. Мир за стеклом все чаще звал ее к себе.

Может, бросить все эти занятия к черту? С чего она вообще решила, что сумеет придумать что-нибудь стоящее? Почему поверила мнению ее тетки, школьной учительницы пения, да ее собственным «снам о чем-то большем»?

Еще не поздно стать нормальным человеком. Разбить к чертовой матери синтезатор, вышвырнуть в окно пачки нот, рабочий телефон и ключи от «Страны грез». Купить на вокзале билет, скажем, до Москвы. Найти человеческую работу. Выйти замуж. Нарожать детей.

Снова сомнения. Наказание за лень, бездарность и невезение. Или гордыню? Ты думаешь, что ты особенная. Что ж, можешь продолжать так считать. Но за эти мысли придется платить. Отсутствие таланта плюс амбиции – отличный рецепт для суицидального коктейля. Убивать себя можно и постепенно.

Она вернулась к инструменту. Кисти рук двумя ошалевшими пауками вновь забегали по клавиатуре.

Хочешь добиться успеха – беги к своей мечте. Не можешь бежать – иди. Нет сил идти – ползи. Не можешь ползти – умри на пути к ней. Отличный совет. Один минус – жаль потратить жизнь на реализацию красивого сценария, любоваться которым приходится в полном одиночестве.

Интересно, сколько именно времени надо биться головой о стену для того, чтобы признать собственную несостоятельность? Часы на стене показывали час сорок. До работы еще четыре часа. Время было ключевым словом, вокруг которого она построила свою жизнь.

Боже, пожалуйста, дай мне знак. Хоть намек на то, что из этого может что-то получиться. Подскажи хоть пару тактов, которые звучали бы достойно.

«Я дам тебе тысячи нот и сотни мелодий. Если ты сама этого захочешь».

Она вздрогнула и задержала дыхание. Музыка оборвалась. А вместе с ней и рассуждения. Парализованная мысль испарилась без следа, уступив место удивлению и страху.

Это не было продолжением привычного диалога с самой собой. Собеседника выдавал голос. Гнусавый и определенно знакомый («алло, Таисия?»). То ли от внезапности, то ли помешал синтезатор, но сразу она не смогла сориентироваться, откуда шел звук.

Анжела раскрыла коробку из-под роллов, что стояла на стопке нот. Обычно на обед она покупала пиццу, но сегодня захотелось чего-то новенького. Внутри не было ничего, кроме нескольких зерен риса.

«Не глупи. Ни в шкафу, ни на балконе меня тоже нет. Извини, что откликнулся на твое обращение к Богу». Она обернулась – в дверях никого не было. «Больше не мог слушать эти выкрики в пустоту. Я, конечно, не всемогущий и тем более не всемилостивый, но для того, чтобы помочь тебе, этого и не нужно».

Голос звучал в ее голове. Объемно, четко и живо. Как если бы она слушала плеер. Если бы такое случилось среди ночи, она закричала бы от ужаса. Но был день. В комнате светло. За окном два мальчика ковыряли песок на детской площадке.

«Помочь?» – «Да. Я могу помочь тебе стать тем, кем ты должна быть. Бессмертным мастером звуков и повелителем настроений. Миллионы слушателей будут плакать от умиления и ползать у тебя в ногах, умоляя сыграть еще. Они узнают, кто ты есть на самом деле. Увидят и ужаснутся собственной прежней глухоте. И все это в обмен на небольшую услугу. Несколько услуг, если быть точным».

Доигрались. Анжела закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Пару слов еще можно списать на посторонние звуки и богатое воображение, но не десяток предложений. Чужой голос в голове. Вкрадчивый и навязчивый, как припев глупой песенки или слоган рекламы, который может сутками с утра до вечера крутиться в голове.

«Что скажешь?» Разговаривать с собой было нелепо и страшно, но просто слушать было еще хуже.

– Кто ты?

«Просто странник, бредущий сквозь мрак Вселенной. Но для тебя – друг, ангел-хранитель, открывающий дверь в Большое Искусство. Я хочу помочь тебе раскрыть свой талант. Если ты, конечно, не против».

Как получилось, что она вдруг заговорила с собой голосом больного извращенца? Психолог (хотя в данном случае уместнее было бы услышать мнение психиатра) наверняка бы приплел сюда душевную травму и стресс: страх заразится СПИДом плюс реальную возможность его подхватить. И попал бы пальцем в небо. Да, полуночный придурок действительно сильно напугал ее. Но не настолько, чтобы вдруг обезуметь.

– Против, мистер Тайд. Кажется, так тебя называл гундосый псих? Вы еще не свихнулись, тогда мы идем к вам. А почему не мистер Мускул?

«Хайд. Он называл меня Хайдом – так звали героя из прочитанной в детстве книги».

– Убирайся на хрен из моей головы, как бы тебя там ни звали.

Собеседник рассмеялся. Вкрадчивость улетучилась.

Он больше не пытался уговорить ее.

«Откуда такое предвзятое отношение?»

Он задает вопросы, значит, не читает ее как книгу – во всяком случае, пока.

– От верблюда. Заткнись и убирайся.

Смех исчез.

«Я не могу просто взять и уйти. Даже если бы вдруг этого захотел. И еще я советую тебе быть полюбезнее. Иногда я бываю особенно ранимым. Несмотря на хамство, я по-прежнему предлагаю тебе дружбу. Если мы найдем общий язык, я дам тебе бессмертную славу, если нет – ты отправишься следом за водопроводчиком, а мне придется искать другого компаньона».

Для того чтобы напугать, угрозы были не нужны. Самого факта наличия кого-то еще в собственной голове вполне хватало. Анжела сжала мелко трясущиеся руки в кулаки.

– И что ты хочешь услышать от меня? Что-то вроде «я согласна»?

«“Войди в меня” – звучит намного лучше. И для тебя, насколько я понимаю, привычнее».

В год смерти жены Перов отдал дочери ключи от трешки и перебрался жить на дачу. Без какого бы то ни было самопожертвования. Бесконечные пробки, грязные дворы и шумные соседи – все это давно сидело в печенках. Душа искала уединения и спокойствия. Да и телу, разменявшему седьмой десяток, пора было начинать привыкать к земле.

Старость – самый продуктивный возраст для огородничества. Растительный мир становится понятнее и ближе. Особенно если ты уже пережил пару инсультов. Впрочем, это пока что не о нем.

Вода из шланга тонкой струйкой (навязчивый образ, преследующий его больше шести лет) медленно вытекала под пышные заросли салата. В воскресенье в десять часов утра поливали все.

В «Народном целителе» за апрель авторитетная знахарка баба Матрена уверяла, что тертый грецкий орех с салатом избавит от гипертонии и аденомы. Он приготовил трехлитровую банку зелья и на две трети опустошил ее, но реже мочиться по ночам не стал.

– Хеллоу.

Перов бросил шланг на землю и повернулся.

У забора стоял крайне необычный для средней полосы России человек. Сорок лет назад в институте на одном факультете с Перовым учились шесть негров. Но те на фоне гостя смотрелись бы Белоснежками.

– Доктор Перов?

– Да, это я.

Незнакомец приветливо улыбнулся.

– Мы можем поговорить?

– Конечно, – Перов двинулся было в сторону калитки, но человекообразная обезьяна шустро перемахнула через штакетник, едва не подавив грядки.

– Отличный салат.

– Спасибо. Только не ясно, что с ним делать. Присаживайтесь, – Перов указал на протертый диван на веранде, а сам сел в кресло напротив.

– Извините за беспокойство, – негр немного замешкался, прежде чем опуститься на диван. – Я предпочел бы поговорить на работе, но в больнице сказали, что вы в отпуске.

– Не стоит извиняться. За две недели я тут одичал. Скоро буду разговаривать с огурцами.

Дочь с внучкой навещала его раз в две недели. Зятя он и вовсе не видел больше чем полгода.

– Уютный домик, – негр обвел взглядом увитый виноградом фасад.

– До тех пор, пока температура на улице выше пятнадцати градусов.

Летом здесь было действительно очень хорошо. А зимой он брал побольше дежурств, чтобы отогреться в больнице, и последние три Новых года Перов встретил в ординаторской. Газа на даче не было, а на то, чтобы протопить дом углем и дровами, уходил почти весь день.

– Итак, чем могу быть полезен?

– Хочу спросить об одном вашем пациенте.

– Вы – родственник? – Перов не мог припомнить, чтобы в отделение поступал темнокожий.

Негр снова расплылся в лучезарной первобытной улыбке.

– Меня зовут Амади Аль-Бакрейн. Я работаю в научно-исследовательском институте генетики. Месяц назад я прочел вашу статью в «Психопатологии». Собственно из-за нее я и приехал.