- -
- 100%
- +
– Японская книжка, о которой ты говорил… она у тебя с собой?
– Ох, балда я! Забыл!.. Завтра принесу.
Выставка «Царство кукол» располагалась на центральной улице, в небольшом музее «Торговый дом купцов Лактионовых». Я и раньше бывал в этом доме, там довольно интересно: модели речных пароходов, граммофоны, старинная печатная машина из типографии газеты «Туренскiя вѣсти», проектор из кинотеатра столетней давности, географические карты девятнадцатого века. Одна комната – как настоящая купеческая лавка, даже продаются сувениры…
Куклы отношения к Лактионовым, конечно, не имели, но музею надо было как-то подрабатывать в кризисные времена, вот он и сдавал помещение для выставок всяким организациям. На этот раз – кукольному театру.
Надо сказать, я не пожалел, что пошел. Куклы там такие, что глаза разбегались. Не только те, что «играли» в нынешнем театре, но и всякие другие: из прошлого времени, из частных коллекций. И это была не просто выставка, а небольшое представление, специально для нас. Два молодых актера – девушка и парень в черных комбинезонах – объясняли, как движутся разные куклы: на нитках, на тростях, «перчаточные» (те, что надеваются на руку). Удивительно! Вот лежит на стуле простенькая игрушка из палочек и лоскутков, раскинула ручки-ножки, совсем неподвижная, нелепая такая. И вдруг… делается как живая! Будто просыпается в ней душа…
Как не вспомнить другой кукольный театр – бумажные фигурки в песочнице и деловитую девочку Рину…
И я вспоминал – почему-то с легкой тревогой. А Чибис беспокойно дышал, стоя вплотную ко мне. И кажется, тоже волновался. Иногда прижимал к нагрудному карману левую ладошку, будто у него покалывало сердце. Потом запустил в карман пальцы и вытащил… крохотную рогатку. Из медной проволоки.
Вернее, это была не рогатка, а только «рогатулька» – то есть развилка с ручкой, но без резинки. Совсем небольшая, можно спрятать в спичечный коробок. Ручку обматывал синий проводок, а на рожках торчали отогнутые в стороны усики.
Чибис взял рогатульку так, что усики уперлись в подушечки большого и указательного пальца. А синяя ручка закачалась, как маятник. Чибис как-то непонятно взглянул на меня.
– Что это? – шепнул я.
– Ну, вроде как рамка или индикатор…
Я сразу понял. Видел не раз похожие штучки в телепередачах и читал про них в журналах. С помощью таких рамок умелые люди искали клады, источники, рудные залежи. Называется этот способ, кажется, «лозоискательство» или «лозоходство». Потому что рамки делались не только из проволоки, но бывало, что из тонких ивовых прутьев (даже чаще, чем из проволоки). И были они покрупнее, чем у Чибиса. Но и эта работала! Синяя ручка вдруг дернулась и замерла горизонтально. Словно показала на что-то ей одной понятное. На что именно?
На полу, посреди очерченного мелом круга (чтобы мы не совались своими кроссовками слишком близко), танцевали под магнитофон тощий кудлатый Волк и румяная Красная Шапочка. Все неотрывно глядели на них, смеялись, на меня и Чибиса не обращали внимания. А рогатулька вдруг дернулась, рукоятка описала полный круг и замерла опять.
– Что-то ищешь, да? – шепнул я.
Чибис шевельнул плечом:
– Ничего… Это она сама… вдруг задергалась в кармане.
– Почему?
– Не знаю… На, попробуй…
Я, так же как Чибис, взял рогатульку в два пальца. Но у меня она повисла неподвижно. Совершенно неживая…
– Чибис, по-моему, дело не в ней, а в тебе… Наверно, она как твой нерв…
– Да нет же, – досадливо бормотнул он. – Я ничего не хотел… Ты подожди…
Я стал послушно ждать. Рогатулька висела легкая и неподвижная, как дохлая стрекоза.
Волк и Шапочка закончили танец, и появился другой актер. Щупленький мальчик ростом в полметра. С длинными локонами и круглыми стеклянными глазами, в матросском костюмчике, какие носили лет сто назад. С черной флейтой в ломких пальцах. Девушка тоже взяла флейту и заиграла. Но получилось, будто играет этот кукольный мальчик… Да нет, не кукольный – настоящий! Потому что парень в комбинезоне начал шевелить хитрую конструкцию из реек, трогать разные нити, и по маленькому флейтисту прошла такая… жизненная дрожь. Он поднял голову, вскинул ресницы, и под ними оказались уже не стеклянные пуговицы, а проснувшиеся синие глаза. У мальчика жил теперь каждый сустав, каждый локон, каждый ресничный волос. Не знаю, как уж это делал артист, но длинные пальцы над флейтой то сжимались, то распрямлялись, перебегали по кнопкам…
Я сразу вспомнил другого мальчишку-флейтиста. Не совсем такого, но похожего. Тоже с локонами, тонкой шеей и ломкими пальцами. И понял, что и мелодия – та самая. Простенький вальс, под который в прошлый раз у меня сами собой сразу придумались слова:
Ранней весной просыпается дом,Тихо сосульки звенят за окном.Солнечный свет –Маме букет…Потому что было это в прошлогоднем марте, восьмого числа…
Да, я, наверно, «чересчур чувствительное дитя»: вдруг слегка зачесались глаза. Даже перед собой неловко…
Я ничуть не удивился, что проволочная рогатулька шевельнулась в пальцах. Потом она сделала оборот, и синяя ручка, будто компасная стрелка, замерла горизонтально. Только чуть дрожала…
– Ну вот… – шепнул Чибис с каким-то сердитым удовольствием.
Мелодия кончилась. Флейтист поклонился и сразу обмяк, обвис на нитках, уронив голову. И рогатулька в моих пальцах тоже «обмякла»: синяя ручка слабо повернулась вниз.
Ребята хлопали и шумели, Мама Рита что-то говорила артистам. Я протянул рогатульку Чибису:
– Возьми… – И добавил с дурашливой ноткой: – Честно говоря, я боюсь всякой мистики.
– Честно говоря, и я боюсь, – отозвался Чибис.
От музея все сразу разбрелись кто куда.
– Осторожнее на переходах, – напомнила нам в спины Мама Рита.
Мы с Чибисом пошли вместе: до улицы Тургенева нам было по дороге. Чибис поглаживал карман с рогатулькой. Та, видимо, вела себя спокойно.
– Ты сам сделал эту штуку? – спросил я.
– Конечно… Даже не знаю, почему пришло в голову. Сидел, вертел в руках кусочек проволоки, и… подумалось: вдруг она поможет что-то найти… Иногда и правда оживает. Особенно рядом с необычными домами. Или внутри таких домов… Ну, ты сам сегодня видел…
Я поколебался: не слишком ли нахально суюсь не в свое дело? И все же спросил:
– А что ищешь?..
– Что… если бы я знал… – проговорил Чибис, глядя под ноги. И вдруг поднял голову. – Ты читал братьев Стругацких?
Я не стал обижаться. Просто сказал:
– Вот вопрос.
– У них много всего. Но, может, помнишь, в одной повести есть выражение: «Люди, которые желают странного»?
Я помнил. Но было неясно: чего желает Чибис? А он хмыкнул:
– Тетушка Агнесса Константиновна иногда меня так и зовет: «Отрок, желающий странного».
– Она тоже читала Стругацких?!
– Она от них без ума. Даже переписывалась с Аркадием… Аркадием Натановичем. Когда тот был жив… Он ей книжку прислал с подписью…
Образ Чибисовой тетушки изменился в моем понятии. В хорошую сторону. Но остался вопрос.
– Чибис, я все же не понимаю. Какого «странного» ты желаешь? Чего ищешь-то?
Он опять повесил голову:
– Я же говорю: не знаю… Может, что-то вроде бабочки…
– Какой?
– Ну, помнишь, говорили про бабочку на штанге?.. Найти бы способ… чтобы с помощью такой вот легонькой, но доброй мелочи обрушивать железное зло.
После выступления кукольного флейтиста у меня внутри все еще жило особое ощущение – смесь печальной ласковости и беспокойства. И сейчас беспокойство увеличилось.
– А если это железо… прямо на тебя?
Он тряхнул головой:
– Ну почему? С какой стати? Клим, я что-то разговорчивый стал сегодня… Раньше я про такое ни с кем… Ты никому не говори, ладно?
– Чибис, да ты что! Честное слово…
Он вдруг перескочил через поребрик, ухватил из травы на обочине мятую пивную банку, с удовольствием затолкал в рюкзачок. Заулыбался. Но тут же стал прежним – насупленным и озабоченным.
– Иногда снится… маленькая разноцветная пташка, вроде колибри… Я их наяву-то никогда и не видел, а тут порхает перед носом, переливается красками. А вокруг поле с орудиями, и среди них такая… громадная гаубица, ростом с мамонта… Птичка вдруг подлетает к гаубице, садится на конец ствола, и ствол этот сразу – дулом в землю… И у других орудий. И начинает ползти по ним ржавчина, и обрастают они длинными вьюнками. Я даже знаю название этой травы – повилика…
Я будто по правде увидел уткнувшиеся в землю гаубицы. И вспомнил, кто был отец Чибиса. И понял, что лучше помолчать.
Но молчали мы недолго. Чибис выудил из мусорной урны еще одну банку, подбросил ее, поймал, сунул в рюкзак. И вдруг сообщил:
– Иногда маленькая радость может обезвредить большое зло. Ну… так мне кажется. Вот, например, нашел я эту полезную для меня банку, а где-нибудь в далеком скоплении М-91 сразу четыреста девять или даже четыреста семнадцать галактик затормозят свой опасный разбег. Они разогнались «сверх всякой допустимой меры», как говорит Мама Рита. Не про галактики, правда…
– Но ведь галактикам и полагается разбегаться. Все так говорят…
– По-моему, полагается разбегаться скоплениям галактик. А внутри скоплений они должны держаться вместе, как детсадовцы на прогулке… Хотя кто их знает? Слетать бы да поглядеть…
Кажется, он просто дурачился, но я заспорил всерьез:
– Ничего не получится. Ведь сигнал о твоей находке дойдет до этих галактик только через миллионы лет. Потому что ничего не бывает быстрее скорости света. Сколько ждать…
– А может, бывает быстрее! За счет самого времени! То есть за счет его энергии. Она ведь еще совсем не изучена… Были опыты, которые доказывают, что сигналы доходят вообще мгновенно. Хоть через какие космические дали!
– Что-то не слыхал про такое…
– А разве в книжке Накамуры про это не написано?
– По-моему, нет… Там больше про параллельные миры, а они вроде бы совсем рядом, только руку протяни…
– Но ведь, может быть, дальние космические пространства и параллельные миры это одно и то же! Дальние превращаются в параллельные и сразу становятся близкими…
У меня «шарики стали буксовать в извилинах». Но тут наш спор оборвала машина-поливалка. Шофер провел ее рядом с тротуаром и обдал наши ноги хлесткими брызгами. Конечно же нарочно! Чибис взвизгнул и подскочил. Ну да, он же отчаянно боится щекотки. Я погрозил вслед поливалке кулаком. Та нахально вильнула задом цистерны.
Чибис смеялся и махал в воздухе то одной, то другой ногой. Я тоже помахал. Влажную кожу так замечательно обдувало ветерком!
– Как ты думаешь, это было доброе или вредное дело? То, что нас обрызгали?
– Конечно, доброе! Шутка же! – решил Чибис.
– Тогда, может, астероид Юта пролетит мимо? Ну, тот, про который недавно голосили американские астрономы…
Чибис покивал:
– Да, знаю!.. Сегодня на православном занятии Бабаклара как раз про него спрашивал отца Бориса…
– Бабаклара? Он разве ходит на эти занятия?
– Иногда ходит. Говорит, ради интереса. Чтобы поспорить… Нынче спросил: «Отец Борис, эта Юта, она что? Наказание Господа или просто космический кавардак? Вляпает она в нас или пролетит?»
– А тот?
– Отец Борис говорит: «Уверен, что пролетит, Господь милостив…»
– На Бога надейся, а сам не плошай, – сказал я.
– А как тут «не плошать»? Молиться только… Не пошлешь ведь навстречу этой Юте ядерные ракеты, как в американском кино…
– Можно бы и послать! Общими стараниями! Лучше, чем воевать там и тут…
– Сейчас уже поздно. Денег не наскрести на это дело: мировой финансовый кризис… Клим, а ты почему не ходишь на уроки отца Бориса? Из принципа или времени жалко?.. Он интересно рассказывает…
Я почувствовал, что надо отвечать честно. Не такой момент, чтобы валять дурака.
– Чибис, ты вот очень боишься щекотки, да?
– Ну…
– А я очень боюсь боли и крови… Когда мне было пять лет, меня сильно покусали бродячие собаки. Накинулись почему-то… Следов не осталось, но боль запомнилась. И с-страх ос-стался… – Это проснулось давнее заикание. – Понимаешь, теперь я даже не для себя боли боюсь, а вообще… Когда мушкетеры в кино втыкают шпаги в гвардейцев, я зажмуриваюсь незаметно… как дурак…
– Вовсе ты не дурак, – тихо сказал Чибис. – Но при чем тут отец Борис?
– Он-то ни при чем… Но когда рассказывают, как распинали Христа… гвоздищами… Я слушать про такое не могу. И на картинах не могу это видеть… Потому что беспомощный… У него такая боль, а я ничего не могу поделать, не могу заступиться. Будто виноват…
Чибис долго шагал молча. Чуть сутулился. Потом сказал, поддавая кроссовками снятый рюкзак:
– А ты… вот и рассказал бы про это отцу Борису.
– Нет, я про это никому… только тебе, первый раз…
Чибис покивал на ходу: понятно, мол. И встряхнулся, перескочил на другую тему:
– Книжку-то японскую не забудь завтра, ладно?
Поздно вечером собралась гроза. Я стоял у окна. Сначала пространство за открытой рамой заполнилось глухой, как черная вата, мглой. В окнах домов почему-то не горел свет, а на улице не стало автомобилей. И прожекторы не светили на колокольню, – наверно, их выключили, опасаясь грозовых разрядов. Ночь пуще прежнего запахла теплой пылью, бензином и клейкой тополиной листвой.
Потом в пространстве что-то щелкнуло. Тьма сделалась прозрачной. Не было проблесков, но прозрачность стала ощутимой, как прохлада. И вдруг ее распахнул моментальный синий свет! Возникли над крышами провалы и выпуклости туч, вспыхнул зеленым костром большой тополь, колокольня засияла белизной… Все это – на миг и в полном беззвучии. Но почти сразу раздался шорох, а воздух как бы качнулся весь разом. Его качание сразу вымело с улицы запахи бензина и пыли. А запах тополей стал сильнее в десять раз. А еще – запах дождя. Дождь накатывал, шуршал каплями, струями. Зашумел наконец потоками. И ка-ак грохнуло! И снова синий свет!
– Ура… – выдохнул я.
И вобрал воздух, как включенный на всю мощь пылесос. Взметнулась штора, полетели со стола взъерошенные тетрадки – от сквозняка. Это шагнула в комнату мама.
– Клим! Ты с ума сошел! Закрой окно!
– Ма-а-а! Зачем?!
– Потому что молния может влететь в комнату!
– С какой стати?
– Из-за разницы давления здесь и на улице!
– Где ты про это слышала?
– Была передача в «Мире природы»…
– Ее делали параноики!.. У нас на доме громоотвод!
– Знаю я эти громоотводы…
В этот миг опять шарахнуло. Кажется, прямо над крышей. Вспышка была такая, будто зажглись и тут же разлетелись вдребезги тысячи синих лампочек.
– Ай! Закрой немедленно! – Мама зажала уши. – Ты хочешь моей смерти? Если не от молнии, то от инфаркта!..
Я не хотел – ни от того, ни от другого. Этого еще не хватало! Двинул от себя две тяжелые створки пластмассовой («европейской»!) рамы. Они чмокнули пазами и сразу отодвинули гул грозы.
– Вот… И опять духотища…
Но духотищи уже не было – влажный ветер успел просвистеть комнату.
– И не вздумай открывать снова, – с облегчением сказала мама. – Подумаешь, храбрец какой…
Я никогда не был храбрецом! Наоборот… Если составить список всего, чего я боялся в жизни, он не влез бы на тетрадный разворот. Я и грозы побаивался, но только под открытым небом. А в родной «каюте» громы и молнии казались мне безопасными – они сверкали и грохотали как бы в ином измерении…
Мама взяла меня за плечи, двинула назад, усадила на постель. Села рядом. При новом громовом ударе прижала к себе плечом. Я снисходительно сказал:
– Теперь-то уж не бойся… Шла бы лучше к Лерке. Она небось пищит от страха.
– Она благополучно дрыхнет. Допоздна скакала с подружками в «классики», еле ноги принесла…
– А папа?
– Он еще больше измотанный. Они с Глебом Яковлевичем дорабатывали последнюю серию…
– Все равно она какая-то… не такая. Почему, если парень и девушка любят друг друга, они должны выпендриваться? «Ах, значит, я тебе не нужна? Оставь меня, я все поняла!.. Я уезжаю на Сахалин!»
В ответ на мою дерзость гром снова встряхнул заоконную глубину, однако мама уже не испугалась. Только прижала меня покрепче. И посмеялась:
– Папа, кажется, учел твою критику. Они с Садовским там что-то переделывали…
– Давно бы так… – пробормотал я. – А то строят сюжет на фундаменте из кислой капусты…
– Ну не папа же строит! Сюжет разработал Глеб Яковлевич, а папа занят лишь редактурой… Ты же помнишь, он два раза хотел отказаться от этой работы, да только… сам понимаешь.
– Понимаю. «Что тогда будем кушать…» Ну и не померли бы…
Мама запустила пальцы в мои отросшие волосы на затылке, покачала голову:
– Хорошо, что ты такой…
– Какой?
– Нетребовательный… Другие детки изводят родителей: «Хочу мобильник за двадцать тысяч, хочу горный велосипед, хочу джинсы из Калифорнии…»
– Хочу мороженку с клубникой, – хмыкнул я. – Можно возьму в морозильнике?
– Лера слопала последнюю…
– Я же говорил: клизма…
– Клим! Она – ребенок.
– А я?
Мама посмеялась и снова потрепала мой затылок.
– Мур-р… – отозвался я. И внутри у меня вдруг будто заиграла флейта – ту мелодию, которую сегодня я слышал на выставке кукол…
Насчет нетребовательности мама сказала точно. Я и правда не мог понять, чем калифорнийские джинсы лучше наших местных, фабрики «Восход». Тем, что всяких нашлепок больше? Зато наши легче и мягче, не натирают там ничего… И старый мобильник (отцовский еще) меня устраивал. Ну и пусть без всяких наворотов! Лишь бы слышимость была отчетливая и сигналы без перебоев. А влезать в Интернет через телефон – на фиг мне надо. И копить в мобильной памяти картинки с голыми девицами я не собирался. Этого добра и так полно на всех каналах, ребята правильно сегодня говорили, когда обсуждали Чибиса…
Вот суперсовременный горный велик хорошо бы заиметь! Но… чего прыгать в мечтах выше головы: он стоит как мотоцикл. И к тому же такой велосипед накладывает определенные обязанности. Надо показывать себя на треке в цирковом сквере, где всякие трамплины, крутые въезды, серпантины. А я… ну ведь сказано, что не храбрец. Так что пусть уж пока будет старенький «Орленок», я у него до отказа поднял седло и руль…
А вот чего мне хотелось по-настоящему, так это чтобы папа не тянул с покупкой «мазды». Наплевать, что не новая! Лишь бы скорее в путешествие! Мы давно задумали: как появится машина – сразу в Крым! Папа так умел рассказывать про Черное море, про Севастополь! Он там жил, когда учился в начальной школе, и сейчас любил говорить, что нет лучшего города на земле…
Я считал, что путешествия – самое замечательное дело в жизни. И я уже успел побывать с родителями и Леркой в разных местах. Даже за границей, в Чехии (от Праги я просто обалдел). А еще мы ездили (только не на машине, а поездом) на Байкал, летали в Питер, в Москву и в Нижний Новгород, к папиным друзьям. Там тоже было здорово. Я только огорчился, что Волга шире нашей Туры. Но потом утешил себя: Волга впадает всего лишь в Каспийское море, а Тура – через разные реки – в Карское море, которое часть Ледовитого океана… Вырасту – буду ездить по всему земному шару!
Но только… Вот мама сегодня днем сказала: «Уедешь в какие-нибудь дальние края…» Конечно, уеду. И не раз. Только не навсегда. Я буду возвращаться.
Я знал, что мой город – самый хороший, несмотря на все чудеса и небоскребы в тысячах стран.
«Вермишель быстрого реагирования»
Ночью прогремел еще один ливень. Я осторожно встал на подоконник, приоткрыл наверху узкую форточку. Я же не нарушал маминых запретов, просто сделал щель. Чтобы опять запахло дождем и тополями. Потом свалился на тахту и заснул.
Утром улица сверкала – отмытая такая и свежая. Мои кроссовки хлопали по лужицам на асфальте – брызги кусали за ноги, а солнечные зигзаги разлетались по кюветам с одуванчиками. Впереди меня шагала тощая темно-синяя тень.
Дежурные у входа не стали придираться и цапать за плечи. Наверно, потому что без формы оказался теперь не я один. То и дело проскакивали в школу пацаны в разноцветной одежке и с голыми ногами. И малышня, и такие, как я. В коридоре перед «математическим» кабинетом тусовался наш шестой «Б». И тоже кое-кто был без формы. Бабаклара, например, в пятнистых бриджах и рубахе с немыслимым узором.
Мама Рита оказалась здесь же, беседовала с молодым математиком Геннадием Валерьевичем.
– Здрасте, Мам… Маргарита Дмитриевна. Здрасте, Геннадий Валерьич! А правда, что сейчас контрольная?
– Здрасте. А вы, юноша, не знали?
– Знал, но надеялся: вдруг вы передумаете?
– Увы, это не я, а гороно. Судьба неумолима, друг мой, – посочувствовал мне Валерьич. И опять повернулся к Маме Рите: – Какие они сегодня у вас разноцветные…
– Да… Вчера я необдуманно выпустила джинна из бутылки.
– Нормальных детей выпустили. А то похожи на официантов из «Метропля»…
– Но ведь форма дисциплинирует!
– Боже мой, какой ду… душевно тупой теоретик пустил в обиход эту фразу! Каждому свое! Солдаты должны выглядеть как солдаты, милиция как милиция, а дети как дети… Ох, как мы в наше время ненавидели синюю робу с оловянными пуговицами и клеенчатыми нашлепками на рукавах!..
«Хороший мужик, – подумал я. – Но если не решу уравнения, двойку все равно вклепает. Он, как и мы, жертва системы…»
А Чибиса не было. Ни в коридоре, ни в кабинете. Лишь перед самым звонком он появился в дверях. С бинтом на щиколотке. Я – к нему.
– Что с тобой?
Он чуть прихрамывал.
– Симулировал растяжение связок. А то тетя Ага бдительно следит, чтобы я выполнял весь комплекс утренних упражнений. Обрыдло…
– Тяжкая у тебя жизнь…
– Да не-е! Вполне нормальная… Книжку принес?
Я вытащил из рюкзака сочинение Мичио Накамуры. Моя постоянная соседка Лёлька Ермакова понимающе сказала:
– Садитесь вместе, если у вас какие-то дела. Я пересяду к Светлане Баковой, она одна…
– Хитрая! А у кого я спишу контрольную?
Я не однажды сдувал у Лёльки математику, потому что был туп в расчетах и формулах, как «перезрелый кочан».
Белобрысая добродушная Лёлька покачала зелеными сережками:
– Про параллельные миры читаешь, а простые правила по математике не можешь выучить.
– Ну и что? Великий Эйнштейн придумал теорию относительности, а простых формул тоже не помнил. Его в детстве звали «тупеньким»!
– Ты разве уже Эйнштейн?
– А ты не знала?!
Контрольная оказалась нетрудная. В задачке по определению вероятности я разобрался сам, а кое-что специально для меня решила Лёлька (вообще-то у нее был другой вариант). Обошлось.
День – субботний, поэтому четвертым и пятым уроками была физкультура. На школьном дворе. Бег на шестьдесят метров и прыжки в длину. Чибис, покачивая ногой, объяснил про растяжение и уселся в сторонке, верхом на гимнастическом бревне. Галина Антоновна посмотрела на него и решила:
– Тогда гуляй домой. Не разлагай своим праздным видом коллектив.
Я заикнулся было про больное горло, чтобы тоже «гулять», но Галина Антоновна сказала:
– Великий Станиславский в таких случаях кричал: «Не верю!» У тебя, Ермилкин, актерского мастерства – ни на грош.
Чибис помахал мне рукой и удалился, сдержанно прихрамывая. Он-то Станиславскому, наверно, понравился бы. А мне пришлось бегать и прыгать. Но все кончается. Через час, отпущенные, «так и быть, пораньше», мы похватали с травы рюкзаки – и по домам.
У Лёльки был большущий рюкзак, с чем-то тяжелым.
– Что там у тебя?
– Два электрических утюга, наш и соседкин. Я их на большой перемене забрала из мастерской, тут рядом…
– Давай, – сказал я.
Раньше я никогда не провожал Лёльку и вообще не ходил из школы с девчонками. Не ради какого-то принципа, а просто не случалось. Но сейчас я был благодарен Лёльке за контрольную.
– Возьми, – согласилась она. – А твой давай мне…
– Управлюсь с двумя.
Лёлька жила недалеко, но в том квартале, где я бывал редко. За логом, в районе Большое Городище, на улице Энгельса. Мы пошли через мост на Камышинской. Я шевелил плечами под лямками и один раз покряхтел.
– Тяжело?
– Ни капельки…
– Станиславский закричал бы: «Не верю!»
– Пусть он это своей жене кричит!
– Но он же давно умер!
– Тем более…
Скоро мы пришли к деревянным воротам с калиткой.
– Может, зайдешь? Хочешь чаю?
– Спасибо. Не хочу…
Я уронил в молодую сурепку рюкзак с утюгами, сделал «под козырек» (хотя козырька не было) и облегченно зашагал обратно. Хотелось оглянуться, но я почему-то стеснялся. Впереди, по бугристому асфальту с проросшими подорожниками, опять шагала моя тень – теперь съеженная, короткая. К подошвам липла тополиная кожура.
Я снова вышел на мост. Подскочил, лег животом на чугунные перила. Внизу, в загустевшей зелени, урчала почти невидимая речка Туренка (или иногда говорили «Тюменка»). Валялся в кустах ржавый кузов какой-то допотопной легковушки. Я вспомнил про «мазду» (правый руль), но прогнал боязливость.