- -
- 100%
- +
Затем появилось другое прозвище – Смок. Чуть позже его настоящего, почти никому не известного имени Инки.
А Инки – потому что появилась Полянка.
Это было во втором классе.
Там, во втором „Б“, Моргалу не очень дразнили и обижали, но и не очень-то любили. И приятелей не водилось. Потому что гонять футбол он никогда не хотел, накрученного (и вообще никакого) мобильника у него не было, на физкультуре он вел себя неуклюже (хотя, казалось бы, худой и гибкий), про фильмы-страшилки и диски-игрушки ни с кем не разговаривал. Ходил всегда такой, будто вспоминал что-то. Ну и „фиг с им“… Но перед весенними каникулами пришла в класс новая девочка. На просьбу Анны Романовны „скажи нам всем, как тебя зовут“ тихо сообщила: „Поля Янкина“. Была она не то что некрасивая, но какая-то слишком незаметная. Бледная, рыжеватая. Одно только отличие: горстка мелких веснушек на щеке у подбородка. Словно кто-то выпалил в нее из стеклянной трубки маковыми зернышками. Но зернышки не очень бросались в глаза. А голос у новенькой был всегда негромкий. В общем, тоже „фиг с ей“.
Может, поэтому несколько раз Янкина и Моргала переглянулись с некоторым интересом. Или с пониманием.
А вскоре случилось, что Димка Хрюк и Федька Бритов по прозвищу Майор вдвоем потянули на Гусева. Мол, будто бы в столовой он сел на Хрюково место и тем самым испортил Димке аппетит. А он сам, что ли, сел? Дежурная учительница посадила, потому что его, Гусева, место оказалось занято каким-то дебильным четвероклассником. Он, Гусев, так и объяснил это Хрюку и Майору, но тем ведь не объяснений хотелось, а повыпендриваться за счет не очень-то боевитого Моргалы (хотя раньше они к нему ничего не имели). Моргала это понял и после новых претензий сказал, чтобы эти двое катились… ну, понятно куда. И приготовился отмахиваться (а что делать-то?).
Происходило это в закутке у столовой, где дверь в посудомойку. Место малолюдное, едва ли кто-то в нужную минуту придет на помощь, окажется рядом. Но… оказался. Оказалась то есть. Неизвестно почему возникла здесь Янкина. Плечом отодвинула Хрюка, заслонила Гусева от Майора, сказала тихонько:
– Сильные, да? Двое на одного…
– А ты мотай отсюда, пятнистая! – тут же взвинтился Майор, а Хрюк обещающе засопел. Янкина не стала „мотать“. Отодвинула Хрюка еще на шаг, а Майора легко развернула к себе спиной, хлопнула его между лопаток.
– Иди давай… Гуляйте оба.
И они… пошли. Правда, Майор, обернувшись, выговорил:
– Чокнутая какая-то…
А Хрюк добавил сквозь сопение:
– Жених и невеста… – Это было невероятно глупо и даже… несовременно как-то. В нынешние дни так не дразнится никто…
– Иди-иди, – опять сказала Янкина.
Гусев слегка удивился, что ничуть не стыдится происходящего – того, что за него заступилась девчонка. Только зашевелилась в нем пушистая благодарность и… начал вздрагивать сосудик у глаза. Янкина, не сказавши ни слова, приложила прохладный палец к этой беспокойной жилке. И та сразу успокоилась. А Гусев увидел совсем близко лицо Янкиной. Серые с чуть заметной зеленью глаза, вздернутый нос, горстку веснушек. И он… взял и потрогал мизинцем эти веснушки.
Янкина чуть-чуть улыбнулась:
– Они не стираются…
– И не надо. С ними хорошо… – сказал Моргала и опять нисколько не застеснялся.
Янкина спросила:
– Гусев, тебя как зовут?
Видимо, она никогда не слышала его настоящего имени. Он насупился, но ответил сразу:
– Ин-но-кен-тий… Только это имя какое-то…
– Какое? – Она тревожно шевельнула рыжеватыми бровками.
– Как штабель из ящиков… нагромождение… – проговорил он и стал смотреть в пол. И признался: – А „Кешку“ я терпеть не могу…
Она кивнула: понимаю, мол. И взяла его за пальцы.
– А можно ведь придумать другое имя. Которое нравится…
– Какое? – выдохнул он. И тепло растеклось по всему его существу, от волос на затылке до ногтей на ногах.
– Например… Инка. Сокращенно от Иннокентий, только без нагроможденья…
„А ведь правда!“ – подумалось ему. Звучало совсем не плохо. И напомнило передачу про завоевание Америки: там были храбрые индейцы-инки…
Но тут же Гусев насупился:
– Дразниться будут. Скажут: девчоночье имя. Будто от Инны…
– Вовсе не девчоночье. Бывают у мальчиков и девочек одинаковые имена: Шура, Женя, Валя…
– Да знаю я… Только это ведь не вдолбишь Хрюку и Майору…
– А тогда знаешь что? Можно… Инки. Будет немного по-иностранному. Как Джонни или Томми…
Он ощутил, как новое имя сразу приклеивается к нему. Вернее, даже впитывается в него, будто сок в пересохший стебель.
– Ладно… – выдохнул Инки. – Ты так меня и зови. Хорошо? Только… другим не говори пока…
Она опять понятливо кивнула.
Инки, ощущая свои пальцы в ее пальцах, прошептал:
– А тебя… Янкина… как звать? – Имя ее он тоже не помнил, в классе окликали друг друга по фамилиям или прозвищам.
– Полина… то есть Поля…
„Поля Янкина…“ – отозвалось в Инки и сложилось в одно слово. Он сразу сказал. Храбро:
– Ты будешь Полянка. Я Инки, а ты Полянка. Друг для друга…
Раньше никогда он ни с кем не говорил с такой доверчивостью. А тут получилось само собой. Без смущенья, только с ласковыми мурашками в ладонях…
И она сказала:
– Хорошо… – Серьезно так сказала, и почудилось Инки, что ее веснушки засветились…
С той поры они вместе ходили из школы домой. А в школе тоже – вместе на переменах, вместе в столовой, рядышком в строю на физкультуре (тем более что рост одинаковый). И окликали друг дружку новыми именами. Не только один на один, а бывало, что и при всех. Никто не обращал на это внимания. Вообще никому не было дела до этой дружбы, у каждого хватало своих забот… Лишь учительница Анна Романовна внимание обратила. И, видать, решила использовать для общей пользы.
В самом деле, она, Анна Романовна, должна была всех поголовно вовлекать в общественную жизнь класса, даже таких неактивных, как Янкина и Гусев. А то они всё как-то в сторонке. Во всяких викторинах и утренниках участвовать не хотят, с ребятами общаются мало, только друг с дружкой. А ведь учитель обязан прививать всем своим воспитанникам коллективные навыки.
И вот однажды Анна Романовна задержала Гусева и Янкину после уроков.
– Есть у меня для вас, дорогие мои, предложение. Скоро в честь конца учебного года будет литературный утренник младших классов. Каждый класс готовит свои номера. Я хочу, чтобы вы подготовили маленькую сценку. По басне Крылова „Стрекоза и муравей“. По-моему, вы подходящая пара…
Полянка порозовела. А Инки моментально ужаснулся. Быть „артистом“, изображать там кого-то на глазах у множества зрителей (наверняка ехидных и зловредных, вроде Хрюка и Майора!) – легче провалиться на месте.
– Еще чего! – сразу выпалил он.
– Ох, Гусев, ну почему ты такой колючка… Ведь можно же хотя бы изредка постараться ради общего дела. Ради коллектива… К тому же я замечала, что у тебя явные артистические задатки.
Это она врала на полную катушку и понимала, что врет. И видела, что Гусев это понимает. Поэтому даже смутилась слегка. Взглянула на Янкину.
– Посмотри, Поле хочется поучаствовать в спектакле. Не правда ли?
Та розовела. Уже потом Инки сообразил, что, видимо, в каждой девчонке, даже нескладной и кривозубой, живет желание стать актрисой. Но он жуть и стыд от предстоящего своего актерства победить не мог. К тому же Инки вспомнил мертвую стрекозу, которую осенью видел среди припорошенной снежной крупою травы – скрюченную, с поломанными крыльями. И чтобы обрубить концы (Аннушка сейчас наорет и прогонит), он четко выговорил:
– Не буду я этим муравьем. Он сволочь.
– Гусев! Что за слова!.. Совсем распустились… Зачем ты так?
– А разве нет? – убежденно сказал Инки. – Она пришла, чтоб от смерти спастись, а он… Жратвы пожалел… – И вдруг представил Полянку, скрюченную на досках школьной сцены – с беззащитно голыми плечами и руками, в истерзанной балетной юбочке, с исковерканными крыльями из проволоки и целлофана (сосудик у глаза дернулся). Полянка обеспокоенно качнулась к нему.
Анна Романовна оказалась терпеливее, чем надеялся Инки. Ради педагогики решила, видимо, что можно потребовать у великого баснописца уступки. „В конце концов, у него не убудет“, – потом говорила она.
– Гусев, послушай меня (и больше не выражайся, как в хулиганском обществе). Возможно, ты прав… Признаться, мне и самой было жаль стрекозу, когда учили эту басню в школе… Давайте придумаем другой конец!
– Какой? – быстро спросила Полянка.
– Иной. Совершенно противоположный! Это будет очень даже оригинально и удивит зрителей. В наши дни им не помешает порция доброты…
Инки посмотрел на Полянку. Полянка посмотрела на Инки (словно собиралась прижать палец к его пульсу у глаза). И он понял, что деваться некуда. Упираться дальше – это все равно что предать Полянку. И… ту мертвую стрекозу в траве (которая, наверно, сильно мучилась от холода в последние минуты)…
Смок
Чтобы маленькая пьеса про муравья и стрекозу получилась „яркой и выразительной“, Анна Романовна призвала на помощь знакомого десятиклассника Эдика Звонарева. „Он занимается в театральной студии и понимает толк в режиссуре“.
Эдик отнесся к делу серьезно. После занятий приводил Инки и Полянку к себе домой и „накачивал“ там артистическим мастерством. Полянка на таких репетициях ничуть не стеснялась и делала все как надо. А Инки сперва костенел от стыда, двигался, как робот, забывал самые коротенькие фразы. И отчаянно мечтал, чтобы скорее все кончилось.
Один раз он увидел, как у остролицего лохматого Эдика от злости и отчаянья пожелтели коричневые глаза и сжались кулаки. „Щас вдарит по шее“, – почти с облегчением подумал Инки.
Эдик не вдарил. Он обмяк, сел по-турецки на ковер и, глядя снизу вверх на Инки, тонко завопил:
– Ну, пойми же, наконец, что ты сейчас не второклассник Гусев! Вот ни настолечко!
– А кто? – обалдело сказал Инки.
– Ты муравей! Из травяной чащи! И главная твоя забота – как быть с бестолковой стрекозой. И больше никакая! Об этом думай! Тогда все получится!
– Да, Инки, постарайся, – попросила его Полянка. И потянулась мизинцем к уголку его глаза.
– Да, Инки, попробуй, – вдруг жалобно повторил и Эдик.
Он раньше слышал, конечно, как Янкина говорит Гусеву „Инки“, но сам никогда так его не называл. А тут вдруг…
Инки сердито втянул носом воздух. И стал „пробовать“.
Едва ли он всерьез обрел актерское уменье, но ведь многого и не требовалось. Постоять, посмотреть на бестолковую (но красивую) стрекозу, укоризненно и с жалостью, покачать головой – черным картонным шаром с загнутыми усами-антеннами и прорезью для лица. И продекламировать:
Ты все пела?Ты все пела!А работать не хотела.Как зимою будешь жить?Как теперь с тобою быть?Ты, конечно, виновата,Но куда тебя девать-то?…Ладно, заходи скорей!После этого стрекоза Полянка вспорхнет и радостно бросится к нему:
Ой, спасибо, муравей!
Она даже повиснет на одну секунду у него на шее и подрыгает ногами в зеленых колготках и серебристых туфельках.
На репетициях у Инки при этом каждый раз останавливалось дыхание и он замирал. Но не окостенело, а радостно…
И он почти приучил себя не стесняться.
И на утреннике без боязни вышел на сцену („Я ведь не Гусев и даже не Инки, я муравей, житель травы!“).
Сначала все шло как надо. Инки говорил нужные слова и двигался, как положено степенному деловитому насекомому. Но… после фразы „ты, конечно, виновата“ он понял, что забыл все дальнейшие слова. Как отрезало!
Паника накрыла Инки тугой волной. Не продохнуть. А спрятанный у глаза сосудик заколотился, будто пойманный за крылышко кузнечик. Чтобы прижать его, Инки поднял руку, но палец ткнулся в твердость искусственной головы. Инки так и обмер – с оттопыренным локтем и пальцем, приткнутым к черной выпуклости лакированного картона. Наверно, сквозь круглый лицевой вырез все видели беспомощно открытый Инкин рот… А время тянулось, будто жвачка… Наконец кто-то внутри у Инки ткнул его кулаком под дых. И вздрогнувший Инки торопливо, деревянно договорил оставшиеся строчки.
Полянка вскрикнула радостно и тонко:
Ой, спасибо, муравей!
И, как полагается, повисла на Инкиной шее. В зале хлопали. Едва ли актерским талантам Гусева и Янкиной (какие там таланты!). Скорее – неожиданному финалу всем известной басни. Наверно, радовались, что зеленая стрекоза с хрустящими целлофановыми крыльями не погибнет среди инея и мерзлой травы. Радовался этому и слегка очухавшийся Инки. Полянка держала его за взмокшие пальцы, и они вдвоем кланялись шумному залу. Инки, впрочем, не кланялся, а просто мотал картонной головой, стараясь, чтобы круглая „зрительная“ дыра в ней не съезжала в сторону. И хотел, чтобы все скорей кончилось…
Когда переодевались за кулисами, режиссер Эдик похлопал Инки по плечу.
– Ну, дружище, ты превзошел себя! Так изобразил муравьиные размышления! Философское молчание, палец у виска. „Быть или не быть…“! Прямо Смоктуновский!
– Кто? – подозрительно переспросил Инки. Он в этот момент повторно переживал жуть своей забывчивости, и во всем ему чудилась насмешка.
– Смоктуновский, – повторил Эдик. – Твой тезка. Ты Иннокентий, и он тоже… Не слыхал про такого артиста? До сих пор знаменитый, хотя давно уже умер…
Инки помотал головой. Он вообще ни про каких артистов не слыхал. Разве что про Аллу Пугачеву – потому что она чересчур громко орала свои песни, а Марьяна при ее выступлениях пускала телик на полную мощь: „Я обожаю! Вот это женщина…“ Но Смоктуновский был явно не женщина и к тому же Иннокентий. И что-то похожее на интерес шевельнулось у Инки. Он буркнул с неуклюжей усмешкой:
– Тоже муравьев играл, что ли?
– Он много кого играл. И прежде всего Гамлета в великом фильме Козинцева… Да ты ведь небось не слыхал о Гамлете?
Инки когда-то что-то слыхал, краем уха. Вроде бы этот парень где-то вещал известные слова: „Быть или не быть?“ Но где и зачем, Инки не помнил. Поэтому только шевельнул плечом.
– Кстати, завтра вечером этот фильм будет по каналу „Культура“, – сообщил Эдик. – Две серии. Советую глянуть. Едва ли проникнешь во всю глубину, но, может, что-то и отложится в твоей еще не замутненной душе…
Инки на эти слова (тем более что сказанные с подначкой) особого внимания не обратил. Но вспомнил их на следующий день, когда Марьяна голосила по мобильнику какой-то подружке:
– Нет, лапонька, мы с Виком сегодня никуда не пойдем! Будет продолжение сериала „Невеста из Рио-Гранде“, я так мечтала его увидеть…
– Зря мечтала, – сумрачно встрял Инки, чтобы сразу утвердить свои позиции. – Сегодня я буду смотреть свое кино.
Конечно, были большие вопли. Особенно когда Марьяна узнала, какое кино интересует Инки.
– Да что ты там поймешь! Это фильм для всяких… у которых крыша сдвинута!
– А я такой и есть.
– А если такой, то сиди и лучше книжку читай. А то одни тройки в табеле! А к экрану нечего соваться на ночь глядя!
В ответ на это Инки сказал „фиг тебе“ и в восемь вечера, заранее, прочно уселся в кухне перед телевизором. Мол, попробуй оттащи. Марьяна и не вздумала пробовать – себе дороже. В отместку она не стала готовить ужин (на что Инки было наплевать – молока из холодильника и половинки батона ему вполне хватит; а кроме того, он умел готовить глазунью с ливерной колбасой и луком). Вместе с Виком Марьяна гордо отправилась смотреть дурацкую „Невесту“ к каким-то знакомым. „А что нам делать? Это же не наша квартира, не наш телевизор…“
Инки дождался начала фильма (старого, черно-белого), увидел на экране чадящие факелы и услышал сумрачную музыку…
Эдик оказался прав: второклассник Гусев не проник „во всю глубину“. То есть далеко не все понял, что и как там в этом длинном двухсерийном кино. И знаменитое „Быть или не быть“ прослушал равнодушно. Однако не отрывался до конца. И кое в чем разобрался. Прежде всего в том, что Гамлет просто задыхался от одиночества. Правда, был у него там один друг, но какой-то вареный, беспомощный. Только и сумел, что слегка утешить перед смертью… А больше всего оказался для Инки понятен поединок в конце фильма. Совсем не похожий на бои киношных мушкетеров и пиратов. Те бои тоже нравились Инки, но здесь было совсем другое. Не просто драка на шпагах, а… вот это действительно „быть или не быть“! Словно судьба самого Инки зависела от исхода. Или даже судьба всего белого света. И белый свет оказался спасен (Инки тоже!), потому что Гамлет защитил их собою. Это Инки не смог бы объяснить связно, однако ощущал душой (и вот удивительно – сосудик у глаза ни разу не вздрогнул, хотя набухли под ресницами капли)…
Марьяна и Вик долго не возвращались, фильм кончился, Инки взял длинную линейку и, словно гибким клинком, начал рассекать в воздухе обступившее зло. Он изгибался, распластывал себя в длинных выпадах, защищался от ударов, делал круговые отмашки, рубил невидимые (и в то же время черные) щупальца. Да, зло ему виделось не людьми, а сплетением колючих стеблей и ядовитых лиан. Он изрубил их и упал на тахту. И уснул, не выпустив меча…
Потом фильм в Инкиной памяти потускнел, приглох, но не забылся полностью. Иногда Инки снова сражался со злыми силами. Не с людьми, а с обступившими черными джунглями, которые надо было искрошить на кусочки. Ощущение своей гибкости, силы и ловкости всегда приносило радость, хотя и выматывался Инки немало. Сражался так он всегда только в одиночестве – или когда не было никого дома, или где-нибудь на задворках, в сухом репейнике и бурьяне.
Иногда Инки казалось, что он защищает обессилевшую, застрявшую в зарослях стрекозу…
А где она была теперь, эта Стрекоза?
В первые дни каникул Полянку отправили в какой-то летний лагерь, она обещала, что вернется через месяц, а пропала насовсем. Инки приходил к ней домой, а соседи там сказали, что все семейство Янкиных неожиданно куда-то переехало. „Нам откуль знать, в какие края? Они не докладывали. Дело известное, папаша военный, снялись в одночасье, сказали, что дочку заберут прямо из лагеря…“
Вот и все, не стало Полянки. „Может, напишет? – думал иногда Инки. И сам же говорил себе: – А куда? Она же и дома-то у меня не была ни разу, адреса не знает…“
Иногда воображал, как пробивается к Стрекозе через джунгли и она прыгает навстречу, повисает на шее (голые руки – будто прутики), но потом запретил себе это…
А в начале третьего класса случился какой-то открытый урок, на который пришли худые и толстые тетеньки, которые при Анне Романовне (она заметно обмирала) сладкими голосами задавали ученикам вопросы. Всякие. В том числе про любимые фильмы и „каких вы, дети, знаете артистов?“ Один раз наманикюренный палец обратился и к Гусеву: „А ты, мальчик?“ Тому бы буркнуть: „Не знаю я никого…“ (что было бы всем понятно и привычно), а его вдруг словно задела коротким взмахом сумрачная музыка старого кино. Инки встал и, глядя в блестящие очки дамы из комиссии, отчетливо произнес:
– Иннокентий Смоктуновский.
– О-о-о… какие ваши дети интеллектуалы, – пропела дама.
Анна Романовна расцвела:
– Да! Это Кеша Гусев! Он в прошлом году замечательно играл в постановке по басне Крылова…
Инки сел и стал смотреть в окно…
…Так и прилипло к нему это прозвище. Никто, конечно, не мог даже выговорить полную фамилию Смоктуновский, сократили до первого слога. И стал он Смок. Ну и ладно. Лучше, чем Моргала.
Зимой Инки заметил на полке в школьной библиотеке книжку „Смок Белью“. Американского писателя Джека Лондона. Взял почитать. До этого он читал книжки через пень-колоду, а после „Смока“ начал брать их в библиотеке постоянно. Оказалось, это не хуже телевизора. Смотри, Марьяна, свои сериалы теперь хоть до посинения. И та смотрела (а мать снова была в отъезде).
Прозвищем своим Инки не то чтобы гордился, но принимал его как должное. Звали его так и ребята в классе, и знакомые пацаны на улице, даже старшеклассники. И те, кто к нему относился нормально, и те, кто его бил…
Били не часто, но и не редко. За то, что не хотел отдавать деньги (а где их было взять?), и за то, что „шибко упёртый“. Чаще всего этим занимался шестиклассник Расковалов по кличке Бригада со своими дружками. Ну, ладно, доставалось от них не слишком сильно, „средне“, Инки иногда отмахивался даже, но недолго, для порядка. Проще было съежиться, получить свое и быть отпущенным под советы „в другой раз не возникать, а то сделаем из тебя жижу“… В общем-то, дело было привычное, в ряду других противных, но неизбежных событий: контрольных по математике, дополнительных занятий после уроков, ругачек с Марьяной, хождения на рынок за картошкой, письменных домашних заданий (если не сделаешь, Аннушка совсем задолбает), прививок в медицинском кабинете и энергичных объятий-поцелуев матери, когда та очередной раз появлялась из отпусков-командировок…
Ну, вот так он, третьеклассник Гусев (Инки – для себя и Смок – для других), прожил до весны. До той поры, когда появились ходики со своим уверенным и спокойным „дагги-тиц“, с картиночным домиком, который Инки наклеил над циферблатом (он решил наконец, что именно в этом домике будут жить Сим и Желька).
А в конце лета – вот! Муха Дагги-Тиц.
…Утром заглянула в комнату Марьяна (вставай, мол, Сосед, завтракать пора. „Ох и колючка ты, Сосед“). И наконец увидела муху. Та снова перелетела с маятника на леску.
– Ну вот! Начинается осень! Сейчас я эту заразу… – Она ухватила со спинки стула Инкины штаны, замахнулась ими.
– Не смей! – взвизгнул Инки, взметнулся над постелью.
– Ты чего?
– Ничего! Не вздумай трогать муху! Она… моя…
– Сам, что ли, пришибешь? – с пониманием сказала Марьяна.
– Я тебя… пришибу, если ее тронешь!
Он выхватил у Марьяны перемазанные бриджи, запрыгал, проталкивая в штанины покрытые облупленным загаром икры…
– Ненормальный! Новый бзик, да? Точно матери позвоню. Про всё…
– Звони хоть президенту. А муху не тронь!
– Да зачем тебе эта дрянь? Объясни хотя бы!
– Сама ты… Не твое дело… – И наконец придумал, как объяснить: – У космонавтов на станции такая же муха была, я видел по телику. Они ее звали Настя…
– Ну, так у них она для опытов была! А тебе-то для чего? Одни микробы…
– Не вздумай трогать! Если она куда-то девается, ты будешь виновата! – В Инкином голосе зазвучало такое, когда лучше не спорить, Марьяна это знала. Плюнула и пошла к себе. Там стала объяснять про все Вику, который только что проснулся. Вик отзывался покладисто:
– Ну и оставь их. Что поделаешь, если он такой пацан, муху не обидит.
– Муху-то не обидит, а к людям как волчонок…
– Не трогай его, вот и не будет как волчонок…
– Да провались он со своей мухой… Будто любимую животную завел.
Инки смотрел в закрывшуюся дверь. „Сама ты… „животная“… Не мог ведь он сказать: „Не трогай Дагги-Тиц, потому что у меня, кроме нее, никого нет“…
Марьяна больше не пыталась поднять руку на Дагги-Тиц (попробовала бы только!). А та появлялась в комнате каждый день. Каждый раз – неизвестно откуда. Чаще всего вечером. И садилась на маятник. Или на леску. А иногда – на Инкино колено или на руку – гуляла по ней от локтя до запястья. Погуляет – и снова к ходикам. Видать, она подружилась не только с мальчишкой, но и с часами…
Инки поставил на подоконник посудинку с едой для мухи – пивную пробку с молоком. И молоко регулярно менял. Муха иногда садилась на краешек пробки – питалась. А потом опять качалась на маятнике или гуляла по леске…
Однажды муха не появилась – ни вечером, ни на следующее утро, и, конечно, Инки заподозрил Марьяну:
– Это ты ее прогнала? Или пришибла!
Марьяна искренне завопила, что она не сумасшедшая и не самоубийца, чтобы связываться со свихнувшимся мальчишкой и его заразой. Потом беды не оберешься!
– Небось сама околела где-нибудь! Или воробей склевал…
Инки и сам понимал: мушиная жизнь полна риска. Мало ли что может случиться с такой крохой. А Марьяна – это было видно – и в самом деле ни при чем. Но все равно Инки смотрел на нее косо.
К счастью, назавтра Дагги-Тиц появилась как ни в чем не бывало. И с той поры навещала Инки каждый день. А потом и вообще поселилась у него в комнате, исчезала лишь ненадолго.
Наверно, понимала, что скоро лету конец и зимовать лучше под крышей. И, кажется, ей было хорошо с Инки, так же, как ему с ней…
Он лежал вечером, смотрел, как Дагги-Тиц качается под ходиками, и думал о чем-нибудь спокойном. Например, о семенах белоцвета, которые плавают в теплом воздухе августа. Или об улице Строительный Вал с черным котенком на трубе (впрочем, котенок, наверно, уже вырос, но и взрослый кот на трубе – тоже хорошо…).
Потом пришел неизбежный сентябрь. Марьяна погладила Инки белую рубашку, вытащила из шкафа и почистила его прошлогодние (вполне еще приличные) джинсы и посоветовала:
– Старайся в этом году, Сосед… – И даже погладила по плечу. Инки дернул плечом и отправился в четвертый класс.