Семь фунтов брамсельного ветра
- -
- 100%
- +
– Илюшенька!.. Господи… Они тебя били?
Он и маме сперва сказал: “Ничего, ерунда…” И вдруг… разрыдался. Да так, что мы с мамой успокаивали его с полчаса. И водой, и даже валерьянкой.
– Ну почему, почему такие гады?! – вздрагивал он. – Идешь по своим… по родным улицам… и вдруг… И могут ведь с дерьмом смешать, растоптать, превратить в кого угодно! Ничего не докажешь! Ты им про права, а они… про клюшку…
– Ну, хватит, Илюшенька. Все уже кончилось…
Он вскинул мокрое лицо.
– Кончилось? Где?.. А если завтра снова?.. А сегодня… если я был бы не сын капитана Мезенцева, а сын дворника?!
– Успокойся. Виктор Викторович обещал, что во всем разберется.
Виктор Викторович и был подполковник Будимов. Папин бывший сослуживец. Они оставались приятелями даже тогда, когда папа ушел из милиции. По крайней мере, Будимов в ту пору нередко заглядывал к нам и даже шутливо ухаживал за мамой. Ему мама и позвонила сразу после Илюхиного “SOS”. Надо сказать, Виктор Викторович отреагировал моментально.
Однако Илья отозвался:
– Кто разберется? Ворон ворону глаз не выклюет…
– Ну как ты можешь так говорить! Смотри, он же сразу…
– Да. А если бы не ради меня… и тебя… Если бы ради правды? Он бы тоже “сразу”?!
Мама только головой покачала…
3
Виктор Викторович Будимов появился вечером. С букетиком садовых ромашек для мамы (и где достал посреди зимы?) Снял в прихожей шинель с новенькими погонами (“подполковника” он получил недавно) повесил ее на торчащий в косяке рельсовый костыль (меня скребнуло). Вытер сапоги, шагнул за мамой в комнату.
– Ну, что у вас приключилось? Докладывайте!
Мама была уже не та, что при первом разговоре с Ильей. Спокойная (Илья, кстати, тоже, без всякого следа слез, в отглаженной рубашке). Мама положила букетик на стол.
– Знаете, Виктор, мне кажется, это не “у нас”, а “у вас”. Потому что мой сын никого не грабил, наркотики не покупал, спокойно шел из школы…
– Ну да, ну да. Валечка, я понимаю… Кретинов-то в нашей системе пруд пруди. А где взять интеллектуалов? Особенно при такой зарплате. Опять же и понять их можно. Сами знаете, что творится среди молодежи…
– Значит, хватайте кого придется, да? – взвинтился Илья.
– Хватать нельзя, а задерживать для проверки разрешено законом…
– Ага, “задерживать”! А там кулек с героином в карман и клюшку в ж… – сказал брат открытым текстом.
– Илья! – ахнула мама.
– А чего? Разве не так?.. И главное, что они там себя чувствуют как… всесильные вожди-людоеды! Вся правда заранее у них , потому что сила. А тот, кого поймали, сразу виноват! Хоть вывернись наизнанку, слушать не будут. Гогочут только: “Интеллигенция”… А всякие депутаты нам талдычат с экрана: “Декларация прав, презумпция невиновности…” Где презумпция, а где клюшка…
– Да что за клюшка? Ты расскажи все подробно, – перебил его Будимов.
– Пускай мать рассказывает, мне тошно про одно и то же… – Илья ушел в “детскую” и включил там проигрыватель с музыкой из “Юноны” и “Авось”. Негромко, в полсилы… Будимов поглядел ему вслед.
– Валя, он весь на нервах. В самом деле, расскажи ты…
Мама стала рассказывать, что знала. Иногда оборачивалась к двери, громко спрашивала у Ильи: точно ли передает события? Он так же громко отвечал, что все точно.
А я молча сидела в углу, смотрела и слушала… И постепенно наливалась теми же чувствами, что Илья. Будто становилась частичкой брата. Но пока переживала эти чувства, прозевала часть разговора. Потом встряхнулась. Будимов что-то кончил говорить маме и повернулся к Илье.
– Может, в чем-то ты и прав, но… я по, правде говоря, думал, что ты скажешь мне спасибо.
Илья теперь стоял в дверном проеме, прислонившись спиной к косяку.
– Что? – откликнулся он. – А, в самом деле… Спасибо, Виктор Викторович, вы очень помогли… Только в общем и целом ваша помощь не меняет ситуации.
– Какой ситуации-то?
– У одного моего друга есть дед, он рассказал нам однажды анекдот… или даже просто случай из жизни. Из тридцатых годов незабвенного двадцатого века. Схватили одного доцента, привели в НКВД, тогдашнюю службу безопасности, на Лубянку в общем. Давай на него орать, по морде бить, как полагается. А он в ответ: “Как вы смеете! Вы же еще ничего не доказали! Я же еще не осужденный, а только подозреваемый!” Следователь заржал, отдернул штору, показал на прохожих за окном. “Вон, – говорит, – подозреваемые. А те, кто попал сюда, уже зэки…” Вот и в вашей системе такая логика. Там не важно, виноват кто-то по правде или нет – лишь бы выбить признание. Да еще получить при этом удовольствие…
– Эх как ты натерпелся, бедолага, – вздохнул Будимов. – Я понимаю, это с непривычки… А логика… она, брат, диктуется жизнью. Когда живем в таком бандитском мире, не до нежных чувств…
– Вы еще скажите: “Лес рубят – щепки летят…”
Виктор Викторович встал.
– Ну ладно, пойду я… Ты, Илья, остынешь, поразмыслишь… А потом поживешь и поймешь, как все в жизни непросто. Грамотный же парень-то…
– Я поживу… и надеюсь, что доживу до одной хорошей поры…
Мама опасливо качнулась на стуле. Будимов глянул с живым интересом:
– Это до какой же?
– До той, когда все эти ваши “силовые ведомства” будут объявлены преступными организациями. Как в свое время СС, СД и СА.
– Илья! – мама привстала.
– Да ладно, пусть выговорится, – махнул рукой Будимов. – Ты, Илья, только в другом месте этого не скажи.
– А я уже сказал.
– Где?
– В машине. Этому мордастому сержанту…
– Ну, ему-то что! Он утрется… А ты все же не забывай, что и отец твой был милиционером.
– Был да перестал… как раз поэтому.
– В общем-то да… И ты, Илья Сергеевич, достойный наследник своего папы. Он всю жизнь кидался в бой за идеи, без щита и забрала…
– И потому у него не открылся парашют. Да? – негромко, но со звоном сказал Илья. И ушел назад, за дверь. Будимов странно дернулся и приоткрыл рот. Мама уронила вдоль стула руки.
Потом она провожала Будимова, извинялась за Илью и была совсем не такая, как в начале разговора. Виноватая и суетливая (мне даже обидно сделалось). Вернувшись в большую комнату, мама принялась неуверенно ругать Илью. Как, мол, он так мог вести себя с Виктором Викторовичем, который по сути дела спас его…
Илья огрызался из “детской”:
– Потому что он такой же, как они. И спас по знакомству, а не ради справедливости… Ты посмотри, мы живем как в оккупированной стране. На каждом углу эти , обвешаны дубинками, наручниками, рациями, пистолетами, как новогодние елки игрушками. Сирены их воют на улицах без умолку. А какой прок? Хоть одно заказное убийство раскрыто? Валютчики нагло торчат на каждом углу, наркотиками торгуют в любом квартале, бандюги открыто разъезжают на мерседесах, а они с ними за ручку здороваются! Даже в “Криминальной панораме” это показывали… А ты знаешь, как их следователи выбивают показания? Слышала, что такое “слоники” и “ласточки”?..
Мама наконец не выдержала, закричала:
– Где же ты раньше-то был?! Почему не возмущался?! Потому что до нынешнего дня лично тебя это не касалось?!
Илья помолчал в детской и ответил неторопливо, даже с расстановкой:
– Нет, почему же? Я возмущался. Просто ты не обращала внимания. А кроме того… да, ты права. Я знал все это теоретически, а теперь испытал на своей шкуре. В этом есть свой плюс, практический опыт незаменим…
– Ты болтун! Что за глупость ты брякнул насчет парашюта! Виктор Викторович… он еле на ногах устоял от обиды.
– Переживет… – хмыкнул Илья. Мама собралась возмущаться снова, но раздался звонок.
Это пришел дядя Костя.
Я поняла, что разговор теперь пойдет по новому кругу, и ушла к себе, задернула занавес. Разговор и правда состоялся, но не такой, как я ждала. Мама в нем почти не участвовала. А Илья и дядя Костя пришли в “детскую” и сели у стола с зажженной лампой. Я их не видела, но голоса слышала прекрасно. Только ничего не понимала: брат и дядя Костя говорили по-немецки. Они спокойно так говорили, даже посмеивались иногда, и я тоже успокоилась. Мне показалось, что дядя Костя нашел для Ильи нужные доводы, сумел “привести мальчика в нормальное состояние”. Под конец дядя Костя даже сказал:
– Ладно… “Нихт шиссен”, как говорили “дойче зольдатен”, когда начинали понимать, что пора прекращать мировую войну… – Это была любимая дяди-Костина поговорка.
О том, что случилось на следующий день, мама говорила: “Уму непостижимо!..”
Оказалось, что после уроков Илья встретился с дядей Костей и они вдвоем пошли в седьмое отделение. Дежурный их остановить не решился (полковник идет, в форме). Они вошли в тот самый кабинет, там было несколько милиционеров и среди них (вот удача-то) старший сержант Панкратьев. Дядя Костя спросил у Ильи, для уточнения:
– Вельхер? – (то есть “который?”)
– Дизэр, – Илья подбородком показал на Мордастого. (“Этот”.)
– Зер гут, – сказал дядя Костя (что не требует перевода). – Пока уходим. Теперь как у Гамлета в переводе Пастернака: “Дальнейшее – молчанье”.
И они ушли под недоуменное молчание милицейских чинов.
Видимо, дяде Косте не составило труда узнать домашний адрес старшего сержанта Панкратьева. Вечером он пришел к Мордастому домой, позвонил у двери на третьем этаже. Панкратьев открыл сам. Дядя Костя (деликатный, сдержанный и – когда без погон – похожий на учителя истории) сгреб Панкратьева за грудь, выдернул в коридор и дал про морде. Раз, второй. Швырнул его в угол. Мордастый заверещал и стал выдергивать из брючного кармана пистолет. Дядя Костя дождался, когда он выдернет, выбил пистолет ногой, вынул из него обойму, выщелкал на ладонь патроны и кинул их в открытую дверь квартиры. Туда же бросил пустой магазин и разобранный в две секунды пистолет. Затем снова сгреб Мордастого и последним ударом отправил его вслед за пистолетом.
После этого дядя Костя отряхнул о пальто ладони и пошел вниз по лестнице. В квартире вопили Панкратьев и какая-то женщина. Никто, однако, за дядей Костей не бросился…
(Илья мне говорил потом, что у Мордастого не полагалось быть пистолету, милицейским сотрудникам запрещено держать оружие дома. Однако пистолет был. Может, Мордастый носил его с собой вопреки инструкции, а может, собирался на какое-то “боевое задание”. Хорошо, что у дяди Кости афганский опыт…)
Конечно, старший сержант Панкратьев запомнил дядю Костю. Поднялся шум, на полковника К.П.Ерохина пошел рапорт по месту службы, в штаб дивизии. Однако товарищи и ближнее начальство дяде Косте сочувствовали. К тому же во время скандала Мордастый был не “при исполнении”, дядя Костя к нему пришел тоже без формы. Так что случай этот можно было рассматривать лишь как “столкновение на почве личной неприязни”.
Правда, более высокое начальство полковника Ерохина недолюбливало и пообещало ему увольнение со службы. Дядя Костя дожидаться не стал, сам подал рапорт об уходе в запас. При этом он чего-то “не дослужил”, потерял какие-то суммы, но не жалел. Признался, что “удовольствие того стоило…” Мама отчаянно тревожилась. И за дядю Костю и главным образом за Илью. Ей казалось, что теперь милиция обязательно поймает его снова и “сведет счеты”.
– И с тобой тоже! – Это она дяде Косте.
Тот заверил маму, что “никто никого больше не поймает”. А Илье и мне объяснил подробнее:
– Не следует сбрасывать со счета факт, что в нашем городе прописаны полтора десятка ребят из моего батальона. Некоторые из них живут на свете благодаря мне… так же, как я благодаря им. Так что “нихт шиссен, мальчики”. Будем привыкать жить мирно…
Расставшись с погонами, дядя Костя поступил работать заместителем директора в фирму “Стройметалл” (видимо, там зачем-то нужны были люди с боевым опытом). И даже (по некоторым слухам) собрался жениться. Но раздумал. Так и жил холостяком, по-прежнему заходил к нам “на чаек”. О случае с Мордастым он и Костя не вспоминали.
А я иногда вспоминала – молча, сама с собой. И все больше понимала, что дяди-Костина помощь была для Ильи важнее, чем помощь Будимова. Виктор Викторович, разумеется, вытащил Илюху из милицейских лап и спас от многих неприятностей, но… но не от обиды, не от горечи и страха. А дядя Костя… Илья высказался по этому поводу лишь однажды:
– Конечно, в мировом масштабе это тоже не выход. Частный случай. Но знаешь, Женька, насколько легче стало на душе…
Я кивнула. Еще бы! Душа – это главное…
Однажды утром (в марте, кажется) Илюха и я сидели дома и смотрели “Новости”. Мы вернулись так рано из школы, потому что ее объявили заминированной. Какие-то пацанята звякнули об этом по директорскому телефону. Кстати, пацанят скоро нашли. Сперва взяли одного (будто бы по голосу вычислили) надавили на него в милиции, он выдал второго. Видать, умело надавили, если мальчишка назвал товарища (хотя, возможно, обошлось и без “клюшки”). Вскоре все телеканалы области трубили, что наконец-то “правоохранительные органы отыскали террористов”. Одному было одиннадцать лет, другому десять. Они это звонили в школу или нет, поди определи. Ни свидетелей, ни технической экспертизы (так Илья говорил) Главное, что “сами признались”! И справедливый суд их тут же приговорил к аресту на десять суток с содержанием в детприемнике (“Больше мы ничего, к сожалению, не можем”, – сокрушалась похожая на продавщицу дама-судья).
В общем, отыскали виновников всех российских бед.
Двое суток в областных и городских новостях показывали, как злоумышленников стригут “под машинку”, потом голыми моют в душевой и наконец обряжают в серые казенные костюмы… Но все это было после, через несколько дней, а в то утро мы просто радовались выходному.
Хотя большой радости не было: экран аж прогибался от чернухи. Всюду стреляли, брали заложников, подкладывали фугасы и устраивали засады. Тонули теплоходы, в каких-то джунглях опять грохнулся самолет, а вертолеты – те вообще сыпались вниз, как переспелые груши. Целые страны стонали от наводнений, Италию тряхнуло землетрясение, на Кавказе очередной оползень завалил несколько сёл и машины на дороге… И все это был не боевик, не триллер, не ужастик, а сегодняшние события. Хоть изругай всех на свете журналистов за “любовь к негативной тематике”, а факты есть факты.
Илюха привычным своим философским тоном сообщил:
– Это судороги Земли. Планета просто уже не выдерживает того, что делают люди – на ней и с ней. Она вздрагивает…
Мне вдруг захотелось зареветь, но я не подала вида и сказала:
– Хорошо бы сделать небо над землей затвердевшим. Хоть на сутки…
– Зачем?
– Потом взять баллоны с краской и струями написать над каждой страной, над каждым городом… как у дяди Кости. “Нихт шиссен!”
– Думаешь, поможет? – Илья как-то по-дурацки зевнул. Я вдруг разозлилась:
– А что поможет? Твоя философия?
Брат не стал злиться в ответ. Пожал плечом.
– Как знать…
Астероиды
1
Двадцать четвертого августа я весь день провела дома. Вялая и надутая на весь белый свет. То лежала и думала про всякую всячину, то пыталась читать. И наконец вспомнила – монеты! Сразу стало интереснее жить. Я разложила “корабельные фунты” на покрывале, опять взяла Лоськин глобус. Поразглядывала по очереди все шесть парусников. Да, интересно бы узнать о них побольше…
У нас был двухтомный “Морской энциклопедический справочник”, но в нем я не нашла ничегошеньки ни про одно судно с монет. Видно, не такие уж знаменитые… Вот потому и любопытно! Про “Санта-Марию”, “Палладу” или “Виктори” можно прочитать где угодно, а вот что это за “Джемини” или “Перси Дуглас”?
Зато в “Энциклопедическом словаре” я прочитала про остров Джерси. Он в проливе Ла-Манш, “в составе Нормандских островов”. Площадь сто шестнадцать квадратных километров, примерно как у нашего города. А населения в десть раз меньше, чем у нас! Жители занимаются животноводством, огородничеством, цветы разводят. А еще на этом самом Джерси организовал зоопарк знаменитый зоолог и писатель Даррелл (надо будет Лоське сказать)! Но при чем здесь корабли? Об этом опять же ни словечка.
И почему написано не просто “Jеrsey”, а “Bailiwick of Jersey”? В двух английских словарях, что были дома, я слова “Bailiwick” не нашла. Сунулась к Илье. Но он сидел над какими-то схемами и рыкнул на меня. Я надулась еще больше – уже не только на весь мир, но и конкретно на братца. Ну ладно… Если меня что-нибудь зацепит, я стараюсь довести дело до конца.
Позвонила маме. Та сразу: “Что случилось?”
– Да ничего не случилось. Мама, у вас на базе есть самый полный “Англо-русский словарь”?
Она опять:
– Что случилось?
– Да ничего же не случилось же! Просто мне надо срочно узнать: что такое “Байливик”. Или “Бэйливик”. В наших словарях нет, а Илья готов меня задушить, если подступлюсь…
Голос у мамы затвердел:
– Евгения! Ты в своем уме? Считаешь, что у меня есть время лазать по словарям? К нам только что поступили новые книги из Франции, я зашиваюсь с экспертной оценкой…
– А на то, что я зашиваюсь, всем, конечно, до лампочки…
– Ты не можешь потерпеть до завтра?
– Конечно, могу! Мне не привыкать! Я и так терплю всю жизнь, как всем на меня наплевать…
– Господи, что за ребенок! Кто из тебя вырастет…
Я сказала “до свидания”, положила трубку и легла на мамину кровать в большой комнате. Стала смотреть в потолок и думать, кто из меня вырастет.
Все зависит от способностей. Есть у меня способности? Кое-какие есть, но все недоразвитые. Занималась музыкой, могу сыграть отрывки из “Лунной сонаты”… Мало ли кто занимался в детстве музыкой! Бетховены и Рихтеры вырастают по одному на много миллионов… Могу рисовать. Говорят, неплохо получается. Но Лючка рисует в сто раз лучше меня и все равно быть художником не собирается…
Одно время я думала стать поэтессой. Писала стихи – по нескольку четверостиший каждый день. Илья тоже писал (хотя быть поэтом не собирался). Мы декламировали свои творения друг другу и безжалостно критиковали. Я считала (и сейчас считаю), что у меня получалось лучше. Илья просто увлекался всякими философскими загибами и хитрыми рифмами. Однажды, полтора года назад, он написал заумный “стих” про пустоту мировой беспредельности, которую лишь изредка озаряют проблески возникающих то тут, то там цивилизаций. Слабенькие такие проблески, как свечки Тома Сойера и Бекки в громадном сумраке пещеры. По правде говоря, мне этот стих показался неплохим, но я была сердита на вчерашнюю Илюхину критику и начала долбать его в ответ. Сказала, что все это он сочинил, чтобы пожонглировать сочетаниями вроде “Сойер” – “косое” (там было про косое многомерное пространство). И еще обхихикала такие вот строчки:
Это сколько же надо свечей внестиПод глухие беззвездные выси,Чтоб в пустой равнодушной ничейностиШевельнулись какие-то мысли…– Первая рифма просто ради выпендрёжа. А “выси – мысли” вообще никуда не годится. Ты используй слово “коромысло”. Пусть свечи “вносят на коромысле”. Тогда “мысли” будут рифмоваться как надо.
Илья пожалел, что коромысла нет у нас дома. А то он сломал бы его о мой “тощий хребёт”. А еще сказал про мои стихи – что это “жидкая, как вчерашний чай, дамская лирика в недоразвито-детсадовском варианте”. Я выразилась проще и короче: “Кретин…” А потом перечитала свои рифмованные сочинения, и стало скучно, Потому что Илья был, кажется, прав. Ну, кому нужны эти лирические томления, если по правде ни разу даже не обнималась ни с одним мальчишкой… Впрочем, Илья тоже скоро прекратил свои поэтические упражнения: компьютерные дела не оставляли времени для глупостей…
Так кем же я буду?
В восемь лет можно мечтать о капитанском мостике на парусном судне вроде “Крузенштерна”, но теперь-то уже не ребенок. Может, сделаться врачом? Иногда хочется куда-то мчаться и кого-то спасать. Но… при мысли о занятиях в анатомичке – жуть под сердцем.
Сейчас все мечтают о профессиях всяких экономистов и менеджеров. Но это – чтобы деньги зарабатывать. А для души?
…А может быть, судьба толкает меня в учительницы? Зарплата у них, конечно, фиговая, зато не соскучишься.
2
В лагере “Отрада” ребятишки из младшего отряда липли ко мне с первого дня. Сперва я заметила семилетнего Юрика Сенцова, который в уголке ронял слезинки (по маме заскучал), утешила как могла, повела гулять на ближний луг – удрали через щель в заборе. Потом Юрик привел Саню Богаткина, который ободрал локоть, а к медсестре идти боялся. Следующий раз они явились уже втроем, с Анюткой Левицкой.
– Женя, давайте опять удерем на луг! Не бойтесь, Анютка не выдаст, она железная! – (В первые дни они говорили мне “вы”, вот умора!)
– Лучше я вам расскажу что-нибудь, а то дождик скоро… Слышали про Ассоль и Грея?..
По правде говоря, я сама не понимаю, почему согласилась ехать в этот дурацкий лагерь “Новых впечатлений” захотелось? Или поддалась на мамину логику – “Как можно упускать почти бесплатную путевку?” (Дома в самом деле с деньгами было скверно). В общем, вздохнула и поехала. И пожалела сразу. Что было делать-то в этой “Отраде”? Над попытками вожатых устроить какие-то общие дела все только хихикали. Ждали “с томленьем упованья” вечернюю дискотеку. Там тряслись и прыгали под вопли хриплых колонок, и многие потихоньку исчезали парами, чтобы укрыться в сумерках… Мне исчезать было не с кем. Мальчишки из нашего отряда оказались ростом все меньше меня, да и думали не столько про девчонок, сколько про индейские игры. Я бы с ними тоже поиграла, да неловко – дылда такая. А те, кто с меня ростом (и старше про годам), были все прыщеватые, слюнявые и хотели уже не только поцелуев – это видно было по их делано равнодушным физиономиям…
А с младшим народом – лет семи-девяти – мне было “самое то”. Хорошо с теми, кому ты нужен. Старшие девчонки стали было хихикать и называть меня “мама Женя”, но я поговорила с двумя… они поняли.
Почти каждый вечер я приходила к ребятишкам из седьмого отряда в спальню, на “вечернюю сказку”. Их вожатая Гертруда не спорила. Ей это было на руку: меня оставит, а сама на дискотеку (“Ой, хорошо, что ты пришла, у нас методичка”). Пацанята тоже были довольны, Гертруду они боялись. Кстати, я заметила: если вожатая или учительница с вредным характером, то имя у нее чаще всего какое-то неуклюжее или пышное. Нашу классную, например, зовут Олимпиада Андриановна (прозвище “Липа – Пять Колец”).
Обычно я рассказывала ребятам что-нибудь из Грина. Они, бедные, о нем раньше и н слыхали. Да и вообще многие книжек почти не читали, разве что учебники. Такие вот они нынче второклассники-третьеклассники. Хотя были и завзятые читатели. Например, Юрик Сенцов, который в первый день грустил о маме (я тоже грустила) и Стасик Галушкин – лопоухое большеглазое существо, – он мне каждое утро притаскивал в палату букет ромашек.
Чаще всего ребята хотели послушать “Гнев отца”. Рассказ – мой любимый, вот и получался он лучше других. Я увлекалась и даже говорила разными голосами – за Тома Беринга, за его вредную тетушку, за дядю Мунка, за отца… Ребятам нравилось. Мы с ними так вжились в рассказ, что в конце концов начали играть “в Тома Беринга”. Томом сделался Стасик Галушкин – все признали, что у него это лучше всех получается, – а другие роли распределялись каждый день по-разному, как договоримся. В рассказе не много действующих лиц, а желающих делалось все больше, поэтому приходилось выкручиваться. Я придумывала приятелей Тома, с которыми он играет в пиратов (а тетушка подкрадывается и орет: “Марш домой, скверный ребенок!”), и матросов на корабле, когда капитан Беринг (не тот знаменитый командор, а его однофамилец) возвращается в родной порт… И надо сказать, здорово получалось, в конце концов прямо спектакль начал складываться. А оборвалось все гадким образом, из-за Гертруды.
Я видел, что младшие не любят ее и боятся, но разве могла подумать, какая она гадина…
Гертруда сумела внушить малышам, что она самая всемогущая их начальница и, если захочет, может им изломать будущую жизнь. “Вы знаете, что здесь на каждого заводится личное дело? Потом оно идет в школу и на работу родителям. Кто будет нарушать дисциплину, в школе тому не поздоровится, родителям тоже – могут и с должности полететь. А самых злостных нарушителей – в спецколонию для младшего возраста. Сейчас усиление борьбы с преступностью, в колонию разрешается с семи лет… Не хотите? Ладно, выбирайте: пишу докладную или разбираемся сами…”
Она завела “педагогическое самообслуживание”. Делалось это так. Приводила провинившихся в пустую кладовку попарно, приказывала спустить трусики и давала каждому крапивный стебель. “Сначала ты ему пять горячих, потом он тебе… Как это не хочешь? А колония? Может, пойдем к директору?” Никто не хотел ни в колонию, ни к директору… Сама она их не стегала, разве что в редких случаях. И надеялась, что всегда сумеет отпереться: “Я ведь никого не трогала, они сами, это было как игра…” (так потом и говорила).