- -
- 100%
- +
«Он мне все рассказывает, – подумал Генка. – Почему? Может быть, потому, что ничего не видит и все для него кругом как ночь, а ночью, говорят, люди бывают откровеннее?» Но Генка понимал, что это ерунда. Он чувствовал другое: Владик доверяет ему как другу.
– Я, когда маленький был, не любил ветер, – тихо сказал Владик. – Только уж потом полюбил, когда понял… От ветра знаешь как погода зависит! – Он поднялся и стал пробираться к флюгеру. – Слышишь, ветер сильнее стал и ровнее? Значит, скоро дождь кончится. Если ветер чувствовать, можно хорошо узнавать, какая будет погода…
– Это правильно, – согласился Генка.
Ломая на кусочки какую-то щепку, Владик вполголоса проговорил:
– Конечно… есть еще разные внешние признаки. Например, цвет неба, форма облаков. Облака – это ведь важно: перистые, кучевые, слоистые. Только ведь скажут, если надо, верно? Не один же я буду.
– Где? – морща лоб, спросил Генка. Опять он ничего не понимал.
Владик бросил щепки.
– Ну, где… На станциях. На зимовках. Где определяют погоду. Ты же знаешь.
«Ух ты!» – не то подумал, не то прошептал Генка. Потому что лишь в эту секунду пришла настоящая разгадка. Все встало на свои места, сделалось четким и понятным, словно в бинокле, когда повернешь окуляры до полной резкости. И деловитая стрелка флюгера над фанерной шкалой, и дребезжащий анероид, и Владькина фуражка на гвозде рядом с приборами, и сам Владька, не захотевший стать музыкантом. Владька, задумавший удивительное и дерзкое: стать метеорологом. «На станциях. На зимовках…»
В сумраке чердака пасмурный квадрат окна казался ярким и серебристым. По нему бежали рваные облака. Владькина фигурка в этом квадрате была совсем черной.
Он стоял спиной к Генке, тоненький, прямой и неподвижный. Что-то непонятное задело Генкину душу. Это «что-то» было тревожным и звонким, словно ждала далекая дорога и под синим грозовым небом горны проиграли походный сигнал.
Но ведь не было пока у Генки такой дороги. А у Владьки была…
– Ты не говори, – вдруг услышал Генка. – Никому не говори про это, ладно? Я тебе первому сказал, одному.
Генка кивнул. Он забыл, что Владик не увидит этого молчаливого согласия.
И, встревоженный молчанием Генки, а может быть, своими мыслями, Владик сбивчиво заговорил:
– Вот ты… как думаешь, получится это у меня? Если изо всех сил…
В голосе его вдруг прозвучало такое беспокойство, что у Генки холодок пробежал по спине.
– Получится, – тихо сказал он. – У тебя все получится.
Дождь кончился, и за клочьями низких облаков угадывалась солнечная желтизна. Ветер был еще сырой, но легкий и не холодный. Генка и Владик выбрались на крышу. После сумрака и земляного запаха чердака небо и улицы показались Генке удивительно просторными и светлыми, а ветер приносил запахи мокрых трав.
– Ветер пахнет лесом, – сказал Владик. – Земляникой пахнет и листьями осины.
Он стоял рядом, и Генка чувствовал его острый локоть.
– Да, – ответил Генка, хотя не помнил как пахнут листья осины.
Владик прислушался.
– Папа идет, – сказал он.
– Где?
– Ну, я не знаю. Далеко еще.
Генка зажмурился и напряг слух. Ему тоже захотелось услышать шаги Владькиного отца. Но он слышал только незаметный шум дня: шорох ветра, далекий гул машин, голоса прохожих, басовитые гудки буксиров, музыку репродуктора… А потом звякнула калитка, и Владик весело крикнул:
– Ага, пришел! – Это прозвучало, как «ага, попался!». – А говорил, что до вечера…
От калитки шел высокий человек в сапогах, серой кепке и мешковатом темном костюме. Доски прогибались под сапогами. Лицом он показался Генке похожим на испанца: прямой нос, узкий подбородок, волосы на висках подстрижены низко, как у тореадора, которого Генка на прошлой неделе видел в киножурнале. Но губы были широкие и мягкие, а волосы светлые. Все это Генка разглядел, когда Владькин отец остановился и поднял голову.
Он улыбнулся Генке глазами, а Владику ответил:
– Не получилось до вечера. Прогнали.
Владик испуганно качнулся вперед.
– Кто?
– Начальство, – засмеялся отец. – Ты не свались… До послезавтра приказано на работу не являться. Говорят, без меня теперь управятся. Вот как…
– Ура! – тихо, но энергично сказал Владик. – Это они правильно.
– Что же делать, будем загорать.
– Папа… – сказал Владик.
– Ну?
– Ты готов?
– Давай.
– Держи!
Владик стремительно согнулся и прыгнул вперед, с крыши. У Генки внутри что-то оборвалось. Он чуть не крикнул. Но руки отца подхватили Владика у самой земли и удержали на весу.
– Приземлились, – сказал Владик и важно покачал головой.
Генка вспомнил своего отца. Как он уехал. Какая-то смесь обиды и зависти качнула его вперед, как волна. Не думая, Генка шагнул к самому краю крыши и тоже прыгнул.
Он прыгнул не глядя. Ноги скользнули по мокрым доскам. Он упал на бок и ударился локтем. Так, что искры и слезы из глаз. Стараясь не морщиться, Генка сел и увидел над собой Владькиного отца.
– Жив?
– Жив, – сказал Генка и попытался улыбнуться.
– Ну надо же догадаться! Кости целы? Вставай тогда. – Он приподнял Генку за плечи. – Тут ведь дело не простое. У нас с Владиком все рассчитано, а ты сразу – бултых!
– Ничего, – сказал Генка, пряча влажные глаза. И добавил уже совсем глупо, сам не зная зачем: – А вы и не похожи вовсе на инженера. Я думал, вы не такой.
– Какой есть, – улыбнулся Владькин отец. И, кажется, не удивился.
А Генка чувствовал, что несет чепуху, которая показалась бы смешной даже малышу Ильке. И все-таки нес:
– У меня отец тоже инженер. Тоже не похож. Наверно, все настоящие инженеры не похожи на инженеров.
– А это мысль, – сказал настоящий инженер.
Владик тронул Генку за рукав.
– Ну я и перепугался, – признался он.
– Пустяки, – ответил Генка. – Я пойду. Надо мне домой.
– А то оставайся, – предложил отец Владика. – Сейчас полную сковородку картошки соорудим. – Он обернулся к Владику: – Ты начистил?
Владик вздохнул и зацарапал ботинком по крыльцу.
– Ну, я так и знал, – печально сказал отец. – Конечно, забыл?
– Сейчас начищу, – заговорил Владик. – Долго, что ли…
– «Долго, что ли»!.. Горе ты мое! Про крышу небось не забыл, – усмехнулся отец. И обратился к Генке: – Слазить на крышу он никогда не забудет. Вот уродился чертеняка! Что с ним делать, не знаю. Лупить, что ли?
– Лупи! – весело сказал Владик.
– Неудобно как-то. Большой уже.
– Раньше надо было, – охотно согласился Владик.
– Вот сломаешь шею…
– Я?!
Генка молча слушал их, и ему не хотелось уходить. Но он опять сказал:
– Я пойду.
– Придешь потом? – спросил Владик.
– Завтра. Завтра утром. Можно?
– Вот вопрос! – удивился Владькин отец. – Ты, Гена, разбудить нас не бойся. Мы, как говорят, с петухами встаем.
«Имя знает, – подумал Генка. – Значит, Владик говорил про меня».
За калиткой Генка вспомнил, что забыл куртку. Но уже проглядывало солнце, и он не стал возвращаться.
Глава шестая
Утром за Генкой увязался Илька. Откуда он узнал, что Генка идет к Владику, совершенно непонятно. Он вылетел из-за угла, расстегнутая рубашка полоскалась за спиной.
Тормознув сандалией, Илька выдохнул:
– Ген, я с тобой. Ладно?
– Слушай, Гонец, – сказал Генка, – лети в другую сторону.
– Ну, Гена…
– Я кому говорю!
Илька сказал потускневшим голосом:
– Жалко, да?
– Жалко.
Илька опустил голову и прошептал:
– Я же не буду мешать.
– А что ты там будешь делать?
– Смотреть, – сказал Илька и с надеждой глянул на Генку.
– Что тебе там, кино? – разозлился Генка.
– Змея смотреть, – жалобно объяснил Илька. – Вы делать будете, а я учиться буду.
– Откуда ты знаешь, что мы будем делать?
Илька вздохнул:
– Догадался…
– Где не надо, ты догадливый! – проворчал Генка. – А там возьмешь да ляпнешь что-нибудь.
– Не ляпну, вот увидишь.
– Я тебе дам «увидишь»! Ты эту привычку брось, если хочешь туда пойти. Вообще такие слова забудь: «увидишь», «смотри», «глаза». Понял?
Илька понял.
– Да, еще… – хмуро сказал Генка. – Не вздумай его о матери спрашивать.
– А где она?
– Откуда я знаю! Они вдвоем с отцом живут.
– Умерла, значит, – тихо сказал Илька. – Я не буду… Вот у нас тоже, когда папа умер…
Он не договорил, а Генке стало неловко за свою суровость.
– Ну, пойдем. Только не скачи, как козел.
Илька не скакал. До самой Владькиной калитки он шел задумчивый, погрустневший.
Но все-таки один раз Илька ляпнул. Когда знакомился с Владькиным отцом. Тот поставил Ильку между колен и, чуть улыбаясь, выспрашивал:
– Как звать-то? Илька? Илья, значит. Илья-пророк… Ну-ну! Значит, Илюшка. А меня – Иван Сергеевич. Можно и проще – дядя Ваня.
– Лучше уж Иван Сергеевич, – сказал Илька, простодушно глядя на Владькиного отца. – У нас есть сосед дядя Ваня. Пьяница ужасная. Жена каждую субботу его из канавы домой на тачке возит. А он только мычит.
Генка довольно крепко хлопнул Ильку между лопаток. Илька смутился и стал разглядывать свое колено, смазанное зеленкой.
Иван Сергеевич и Владик захохотали. Владька даже ногами заколотил по дверце шкафа – он сидел на гардеробе, что-то искал там.
Генка смотрел на Владькиного отца виновато, словно извинялся за Ильку: что возьмешь с малыша…
– Папа, – отсмеявшись, начал Владик, – а здесь тоже нет клея.
– А я при чем?
– Ну, ты же убирал.
– Убирай сам. Сколько раз говорил: ставь на место.
– А на том месте твои лампы лежали.
– Отодвинул бы.
– Ну да! Начну отодвигать и шандарахну об пол.
– Я вот тебе тогда шандарахну… Что ты там дрыгаешься? Сам сейчас на пол слетишь.
– Конечно, – сказал Владик. – Потому что клей – вот он. Отойдите! – И он с грохотом прыгнул со шкафа. – Илька, забирай бумагу.
С Илькой он разговаривал так, будто они всю жизнь были знакомы. Илька, видно, тоже никакой неловкости не чувствовал. И Генка успокоился.
– Мы на крыльце будем клеить, – сказал Владик. – Папа, а ты ниток дашь?
– Куда вас денешь…
Владик с бутылкой клея шагнул к двери. Илька и Генка двинулись за ним.
– Гена! – окликнул Иван Сергеевич. – Подожди секунду. Помоги-ка шкаф отодвинуть. Владька за него мои чертежи завалил. Достать надо.
– Я завалил?! – возмутился Владик. – Они там целую неделю валяются! Дай я сам отодвину.
– Иди, иди…
Генка и Владькин отец остались вдвоем. Они легко отодвинули скрипучий гардероб от стены: видно, он не был набит имуществом до отказа. Иван Сергеевич отряхнул пыль с трубок ватманской бумаги. Потом повернулся к Генке и, глядя без обычной усмешки в глазах, спросил:
– Ну, как?
– Что? – насторожился Генка.
– Ну, вообще, – сказал Иван Сергеевич. – Как дела у вас?.. Как мой Владик?
– А что, – стесненно сказал Генка. – Все в порядке. Обыкновенно.
– Не хуже других?
– Чем он хуже… – глядя в сторону, сказал Генка. – Он даже… Вон он какого змея построил. У нас такой никто не может. И вообще он…
В этом «вообще» заключалось очень много, но говорить о таких вещах Генка не умел.
– Знаешь, Гена, – заговорил Иван Сергеевич, – эти дни он ходит такой, будто подарок получил. Хотя нет, он подаркам не очень радуется. Тут другое. Будто он чего-то хорошего ждет. Про тебя рассказывал.
– А чего про меня рассказывать… – смущенно пробормотал Генка.
– Да так… Худо ведь ему одному. А тут ты появился. Сегодня вот еще Илюшку привел. Для него это радость такая, для Владьки… Боится только.
– Чего? – удивился Генка.
– Боится. Думает, что походишь ты и бросишь.
– Что я, дорогу забуду? – грубовато сказал Генка и сам испугался своей резкости.
Но Иван Сергеевич ничего не заметил.
– Как-то не везло ему на друзей, – продолжал он. – Ребят, конечно, много было. И в школе, и у соседей. Только сторонились они его как-то, стеснялись, что ли. И жалели. Ты его не жалей.
– Его пожалеешь! – сказал Генка.
– Он этого не любит. – Иван Сергеевич забыл про чертежи. Он стоял рядом с Генкой, придерживал его за плечо. Генка не видел его лица, он не решался поднять глаза. Иван Сергеевич помолчал и повторил: – Не любит. Мы оба жалости не любим. Живем вот вдвоем, ничего… Ты его о матери не спрашивал?
– Я ни о чем не спрашивал, – быстро сказал Генка. – Он сам рассказывает, если что надо.
– Ну и ладно. Ты с ним про это не говори.
– Она умерла? – напрямик спросил Генка, чтобы наконец решить этот вопрос.
Иван Сергеевич отпустил Генкино плечо, поднял с пола и бросил на шкаф ворох ватманских трубок.
– Разные бывают люди, Гена, – глуховато сказал он. – Ушла от нас она. Еще до того, как эта беда случилась с Владькой.
– Разве… – вырвалось у Генки. – Разве Владик… не всегда так…
– Думаешь, он слепой родился? Нет. Это случай. Такая глупая история вышла. На берегу были бревна свалены кучей, и забрался под них котенок. Вот ребята и полезли выручать. И Владька. Три года было, а туда же… Ну, раскатились бревна. Кому руки-ноги поломало, а он упал и затылком о бревно… Так вот и получилось. Пока надежда была, пока по врачам его таскали, по больницам, я молчал. Потом написал ей. Она сперва письма посылала: вернусь, приеду скоро. Потом перестала. Может быть, я это зря тебе говорю. Ну ладно, это так уж… Чтобы знал. Владька об этом не скажет… Давай придвинем.
Они придвинули к стене шкаф. Иван Сергеевич отошел к окну. Генке показалось, что в его движениях сквозит умело скрытая, но большая усталость.
Генка не знал, может ли уйти. И спросить не мог: он боялся, что Владькин отец обидится.
Иван Сергеевич словно очнулся:
– Ну, беги. Сооружайте свой космолет… Здесь хорошо, вот в Воронеже этим делом плохо было заниматься: дом большой – на крышу нельзя. А у вас простор.
– Вы теперь всегда в нашем городе будете жить? – спросил Генка.
– Пока будем. А вообще, кто знает, у меня работа такая, приходится ездить. Да ты ведь знаешь. Твой папка тоже…
– Да, – сказал Генка. – Только он один ездит.
– Ну, это понятно. У вас тут дом. Хозяйство большое, наверно.
– Да нет, – сказал Генка. – Дом что… Развалюха. Бабушка тут. Куда ей по тайге мотаться. И одну не оставишь.
Вообще, все, конечно, было сложнее. Генка помнил один разговор. Отец тогда предлагал: «Поедем». Он говорил, что есть новый поселок, что скоро, может быть, дадут квартиру.
– Ну, дадут, – сказала мама. – А через три месяца опять на голое место ехать. Хорошо это?
– Дело вкуса, – ответил отец. – Кому плохо, а кому и хорошо. Лучше, чем при своем курятнике да при огороде жизнь прожить.
– Дурень ты, – ласково сказала мама. – Дом, что ли, мне жалко? Век бы его не было, развалины этой. Только куда я там денусь, на твоем строительстве? Троллейбусы там у вас не ходят.
Но отец не смягчился.
– Нашлась бы работа. Подумаешь, диспетчер. Велика квалификация!
– Велика не велика, – сухо сказала мама, – а люди уважают. Знают все меня, и я всех знаю. Я здесь с кондуктора начинала.
Генка редко видел маму такой. Обычно она была усталая и немного растерянная от постоянных забот и огорчений. А сейчас говорила хотя и негромко, но твердо. И сделалась как-то строже. Наверно, так мама разговаривала с водителями, которые опаздывали на конечную остановку, или диктовала своим подчиненным новые графики движения.
Отец махнул рукой:
– С вами не договоришься!
– Гене тоже не дело из школы в школу болтаться.
– Ему все равно, где дурака валять. Там он, может быть, скорее за ум взялся бы. Посмотрит, как люди работают, поймет, что к чему. Самому захочется человеком стать.
– Ничего, – сказала мама. – Людьми везде становятся. Не только на ваших стройках. Сам-то давно ли увольняться хотел?
– Не для того, чтобы на одном месте сидеть.
– Да уж где тебе на месте…
Вмешалась бабушка:
– Обо мне-то уж и думать, выходит, не надо? Как мне жить-то теперь: с вами по дорогам мыкаться или здесь одной век доживать? Чего лучше-то?
– Вот я и говорю, – сказала мама. – Были бы мы с ним одни, тогда еще можно подумать.
– Ну, думайте, – невесело усмехнулся отец и ушел на пристань один…
А Генка не знал, радоваться или огорчаться, что разговор кончился ничем. Поехать, конечно, хотелось. Но тогда, как и сейчас, был август и высоко-высоко, в косматых кронах тополей, в облаках, закипали ветры. Жаль было Генке этих ветров и солнечных крыш, над которыми ревели трещотки уходящих в высоту «конвертов».
Потом-то уж он по-настоящему горевал, что отец не уговорил мать и бабушку. Может быть, в школе таежного поселка было бы легче. Может быть, там учат не английский язык, а немецкий. Или даже французский. В некоторых школах, говорят, даже испанский изучают. Испанский – вот это да!
Но не стал Генка говорить Ивану Сергеевичу обо всех этих вещах. Зачем? Он переступил с ноги на ногу и полувопросительно сказал:
– Пойду я…
– Ну, шагай. Ждут уж они.
Генка вышел на крыльцо и увидел, что его друзья даже думать забыли про змея. Брошенный лист бумаги трепыхался на ветру. Он улетел бы, пожалуй, но один угол его был прижат бутылкой с клеем.
А Илька и Владик веселились вовсю!
Глухо стонала опрокинутая бочка, содрогалась и скрипела переброшенная через нее доска, но жалобы их были не слышны, потому что на весь двор хохотали двое отчаянных мальчишек. Еще недавно доска была частью тротуара, а бочка стояла под водосточной трубой. Но теперь это были качели. Илька на одном конце доски, Владька – на другом. Вверх, вниз! «Бедная Владькина тетка», – подумал Генка.
У Владика растрепались волосы. Он качался, не держась за доску, и сквозь смех что-то кричал Ильке. Но тот не слышал. Конец доски у Ильки был длиннее и поднимал своего легкого седока почти на два метра. Илька смешно, по-лягушачьи, растопыривал исцарапанные ноги, взвизгивал от восторга и радостно вопил на весь двор:
– Во, Владька!.. Я до неба!.. Всю землю видать!.. Даже за забором!.. – Он крутил головой на тонкой шее и был похож на клетчатую бабочку, потому что рубашка взлетала над плечами, как пестрые крылья. – Во, как с крыши!.. Все видать!..
Генка сдавленно крикнул:
– Илька! – И шепотом добавил: – Болван!
Но Илька слышал лишь свои радостные крики.
Зато Владик услыхал Генку. Он повернул смеющееся лицо и, взлетая над землей, закричал:
– Эй, Генка! Хочешь с нами?!
Сам он сидел на доске, заложив руки за спину, и был похож на маленького черного наездника, усмирившего дикую лошадь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.