Василиада

Astus neiu mooda metsa

Какой могла бы быть современная Эстония сейчас, если бы тогда под Нарвой в далеком 1944 году подразделениям Waffen SS удалось выполнить поставленную перед ними фюрером задачу и, остановив наступление Красной армии, переломить ход войны?[27]

Сегодня в Эстонии да, пожалуй, и во всем Остзееланде не найти такого человека, который не помнил бы наизусть слов доктора Йозефа Гебельса, произнесенные им тогда, в Ревеле в 1954 году, во время празднования десятой годовщины со дня разгрома советских войск под Нарвой: "Да, остзейские солдаты и офицеры не были немцами, но в их сердцах горел зажженный фюрером огонь веры. Веры в реальность плана "Ост[28]". В реальность воплощения исторической мечты маленьких остзейских народов о слиянии в единое целое с великим немецким народом. Они были национал-социалистами в высоком смысле этого слова, поэтому мы победили!" Март помнил эти слова наизусть еще со школьной скамьи. Помнил и никогда не сомневался в их высокой нравственной правдивости. Да, именно так все и было. И легендарный оберштурмбанфюрер СС Альфонс Ребане,[29] и гауптштурмфюрер Пауль Майтла,[30] и тысячи простых эстонских парней, солдат Вермахта, воевали на стороне Германии именно потому, что мечтали под руководством фюрера превратить маленький эстонский народ в часть великого немецкого народа. Разве могла быть у эстонского и прочих малых остзейских народов другая, более возвышенная идея, чем дарованная Гитлером в плане «Ост» возможность единения с великим немецким народом? Еще вчера этот вопрос казался Марту риторическим. Он с детства, как и все его сверстники из Остзееланда, ощущал себя почти немцем. В его крови не было еврейских или славянских примесей. Пропорции и размеры его черепа соответствовали норме. Он в пять лет отрекся от родителей, отправленных в концлагерь за то, что тайно обучали детей эстонскому языку. Если бы не глупое эстонское имя Март, он мог бы уже на равных правах конкурировать с другими молодыми остзейцами в борьбе за рабочие места в самых престижных государственных и правительственных учреждениях.

И вот сегодня, когда, после окончания трехгодичной армейской стажировки, он вернулся из Эльзаса в родной Дерпт[31] к своей жене Эльзе Мюллер, сыну Карлу, дочери Гретхен, вернулся, чтобы обнять их, сказать о своей любви, чтобы отныне и навсегда вместе с ними служить фюреру, служить Германии, Эльза, чистокровная арийка, нанесла его романтическим планам жестокий удар.

Март быстрым шагом шел по Генрих Геринг штрассе, сжимая левой рукой рвущееся из груди сердце. Он шел, отрешенный от внешнего мира, не замечая снующих рядом людей, нудного эстонского дождя, порывистого ветра. Ноги и чувство долга вели его на Адольф Гитлер платц[32] к новому зданию Гестапо.

– Всему виной та листовка, которую Эльза подобрала на улице летом 2010 года, – бормотал он себе под нос, задыхаясь от быстрой ходьбы.

Вспомнив о листовке, Март тут же увидел перед своим мысленным взором ее отпечатанный на компьютере текст:

"Эстонец! Ты один из последних представителей древней культуры. Твои предки, сыны и дочери Калева, были горды, сильны и свободолюбивы. Они никогда не стремились навязывать свой язык, свою культуру другим народам, но они также никогда не изменяли себе: оставались эстонцами и при шведском, и при русском владычестве. Каждая нация – это драгоценный камень в ожерелье общей мировой культуры. Нет наций великих и ущербных. Даже самый малочисленный народ – уникален и этим велик. Сроки реализации плана «Ост» оказались сорванными не потому, что эстонцы упрямы и тупы, как это представляют официальные средства массовой информации, а потому, что быть эстонцами – это слава, а не позор. Эстонец! Твои братья и сестры в Советском Союзе свободно говорят на эстонском языке, учатся в эстонских школах, поют эстонские песни, танцуют эстонские танцы и сочиняют стихи во славу своей социалистической Родины. Все это станет возможным и на земле Эстонии, если ты вновь осознаешь себя эстонцем. Вступай в ряды борцов за свободу Эстонии. Да здравствует Советская Эстония! Долой национальный гнет и дискриминация по национальному признаку!"

Когда Эльза показала ему листовку, он сразу сказал ей:

– Это провокация! Необходимо срочно сообщить в гестапо!

Эльза рассмеялась:

– Ты так разгорячился. Уж не проснулось ли в тебе желание вновь ощутить себя эстонцем?

В ответ он нагрубил ей.

Она расплакалась.

Он зачем-то стал объяснять Эльзе очевидные истины о том, что Советская Эстония – это передел собственности, концлагеря для эстонцев, бесконечной чередой отправляемые в Сибирь эшелоны репрессированных хуторян… Зачем? Зачем он это объяснял? Как будто процесс онемечивания не путь к совершенству, а вынужденный выбор между двумя одинаково черными полюсами зла.

Потом они помирились. Он пообещал ей больше никогда не говорить грубостей.

Но та сочиненная где-то в недрах КГБ листовка так и осталась лежать свернутым пополам листочком в ее маленькой коричневой сумочке со свастикой на пряжке. До отъезда Марта в Эльзас на стажировку оставалось два дня…

Ах, как больно колет сердце!

Замедляя шаг, Март пересек улицу на зеленый свет светофора, свернул на Гитлерюгенд штрассе и минуту спустя вышел на Адольф Гитлер платц.

Как всегда в это время площадь была полна народа. Рядом с величественным памятником фюреру проходил митинг ветеранов Эстонского легиона, входившего в состав легендарного «Ваффен-СС». Самих ветеранов в силу их почтенного возраста пришло немного. Выступали в основном молодые ораторы, но говорили громко с неподдельным воодушевлением. Лейтмотивом выступлений был протест против агрессивной политики Советского Союза, ведущего через средства спутниковой связи трансляцию враждебных Германии теле – и радиопередач на немецком и эстонском языках. Эстонский язык был уже совершенно непонятен молодежи. Следовательно, передачи были рассчитаны целенаправленно на ветеранов и на людей пожилого возраста, что придавало им особо циничный характер.

Март вспомнил, сколько труда и терпеливости стоило великому немецкому народу проведение в жизнь плана «Ост». Замена эстоноязычных наименований улиц и городов на немецкие прошла относительно безболезненно еще до подписания договора с СССР об окончании войны. Но впоследствии, весной 1946 года, когда был принят Закон о языке и тысячи остзейцев отправлены в концлагеря за то, что давали информацию о товарах и услугах на иностранном для Германии, эстонском языке, начались первые стихийные проявления недовольства среди наиболее отсталых слоев местного населения. Тем не менее, к осени на улицах сел и городов Эстонии уже не было эстонских надписей. Затем для всех остзейцев установили новые критерии профпригодности – категории на знание немецкого языка. Затем ввели во всех учебных заведениях единый язык обучения – немецкий, постепенно полностью запретив преподавание на эстонском и других языках. Все делалось поэтапно. Каждый шаг – новый стимул к совершенствованию, новый зов к интеграции малых остзейских народов с великим немецким.

Если бы не враждебная политика СССР! Если бы не эти бесконечные пропагандистские листовки и плакаты, расклеиваемые на заборах, подбрасываемые в почтовые ящики…

В сети советской пропаганды попадались даже некоторые из тех остзейцев, которые недавно с оружием в руках бок о бок с немцами боролись с евреями и славянами на фронтах Великой войны. Судьба их незавидна: становясь на путь предательства, они либо бежали через границу в СССР и там попадали в руки КГБ, либо здесь, в Остзееланде, рано или поздно оказывались в подвалах гестапо.

Но это остзейцы – литовцы, эстонцы, латыши – представители наций близких к арийцам, но не арийцы. А как могла чистокровная немка Эльза податься на вражескую пропаганду? Неужели она думала, что муж обрадуется звучанию почти вытесненной с территории Остзееланда эстонской речи? Но если так, значит, она не верит в искренность желаний эстонцев онемечиться? Не верит в превосходство своей нации, нации победителей, над всеми другими? Значит, по ее мнению, немцы и поверившие им остзейцы зря очищали Землю от миллионов евреев и славян, зря остановили наступление большевиков под Нарвой? Но думать так – это кощунство!

Ах, как больно колет сердце!

Внезапно Март почувствовал, что кто-то крепко ухватил его за локоть. Он поднял глаза и увидел перед собой широкоплечего гестаповца с красной повязкой на рукаве.

– Я Вас еще раз прошу – предъявите аусвайс!

Очнувшись от наплыва мыслей, чувств, воспоминаний, Март поспешно достал из внутреннего кармана пиджака свой серый паспорт гражданина второго сорта и протянул гестаповцу.

Тот принял документ, внимательно перелистал, вчитываясь в описание цвета волос, роста, анатомических особенностей. Сличил описание с вклеенной рядом фотографией и стоящим перед ним по стойке смирно оригиналом.

Документ был в полном порядке и действительно принадлежал предъявителю.

– Вы уже десять минут стоите неподвижно в десяти метрах от входа в Гестапо. Есть, что сообщить?

– Так точно! – по-военному четко ответил Март.

Он хотел выглядеть настоящим арийцем, не знающим жалости ни к себе, ни к близким, если дело касалось соблюдения законов рейха. Он собирался тут же доложить гестаповцу, что в Дерпте существует тайная школа по изучению эстонского языка, что его жена, Эльза, преступница…

Но не удерживаемое более левой рукой сердце внезапно вырвалось из груди. Все звуки площади, слившись в монотонный гул, отступили в сторону, и над Адольф Гитлер платц зазвучали тихие детские голоса Карла и Гретхен:

Снова, как полчаса тому назад дома, к Марту наклонилась Эльза, та Эльза, его жена, чье арийское происхождение было предметом тайной гордости мужа, и в нарушение всех моральных принципов на запретном эстонском языке прошептала:

– Mu kallis, kui kaua ma ootasin sind…[34]

– Не-е-ет! – закричал Март и, хватая ртом плотный сырой воздух, медленно всем телом осел на асфальт.

В тот же миг голоса замолкли, серое эстонское небо над его головой покачнулось в сторону. Фигура гестаповца сначала распухла до неимоверных размеров, потом исчезла вовсе, и Март увидел спускающуюся к нему на облаке мать. Ее губы шевелились, произнося какие-то слова. Март прислушался и услышал, что она поет все ту же, казалось, навсегда оставленную в детстве песню:

Неожиданно для себя Март заплакал, протянул руки навстречу матери, коснулся ее пальцев и, ступая босыми ногами по воздуху, стал подниматься следом за ней над площадью, над городом, над красными со свастикой стягами к белеющему где-то там высоко, среди серых туч, маленькому просвету.

Очередь

историческая пьеса

Поднимается занавес.

Из-за кулис в направлении зрительного зала выдвигается осадная лестница.

Она пересекает пространство над партером, достигает первых рядов балкона, сминает их. Скользит выше, выше… Проламывает лепной потолок, чердачное перекрытие, крышу театра…

Спустя три часа ее верхние ступени исчезают в серой дымке эстонского неба.

Движение прекращается.

Тишина.

Только слабое пение потревоженных ангелов говорит о том, что там, на небесах, что-то происходит.

Действительно, ангельское пение постепенно начинает заглушаться гулом нисходящей по лестнице толпы. Слышны детские, женские, мужские голоса, бряцанье рыцарских доспехов, шорох платьев…

Первым в потолочном проеме показывается рыжебородый купец в фартуке и с весами в руках. Следом за ним спускается почтенная матрона. За ее широкое платье держатся пять младенцев. Далее – сапожник, булочник, портной, пригожая молодица в расшитом бисером сарафане, бригада каменотесов….

Купец достигает сцены и останавливается, упершись лбом в косяк нарисованной на полотне двери. Матрона упирается в спину купца. Сапожник – в спину матроны…

Очередь.

Грома-а-аадная очередь!

Все застывают в молчании.

– Кто эти люди? – доносится с галерки голос какого-то нетерпеливого зрителя, незнакомого с историей Таллина.

– В основном, датчане, – поясняет качающийся на канатах в верхней части сцены режиссер.

– Тс-с-с! Тс-с-с! – шикают на режиссера завсегдатаи театра.

– Они «нетевтонцы». Их предки никогда не состояли в Тевтонском ордене, – не обращая внимания на шиканье, продолжает режиссер. – Через пару часов двери откроются, а пока я поясню – что к чему. Как у нас сегодня общество состоит из тех, чьи предки были до 1940 года гражданами Эстонии, а чьи. .

– Через пару часов!!!? – перебивает его чей-то возмущенный голос с первого ряда. – В Морском районе с вечера очередь занимают, а ваши «нетевтонцы» утром за пару часов до открытия пришли и рассчитывают быть первыми!

Режиссер пытается ответить, но в разговор встревают одновременно еще несколько голосов.

– У вас очередь в один ряд, а на Сыле – в шесть! Уж больно вольготно в Средневековье стоялось!

– Приукрашивает историю, гад!

Волнение в зале нарастает.

Режиссер начинает что-то кричать о метафоричности искусства, но его никто не слушает.

Не выдержав напора публики, он делает отмашку рукой.

В свете факелов над дверями загорается надпись: "Департамент подданства и паломничества"

Средневековые жители Таллина, толкая в спины друг друга, рвутся к вожделенным дверям.

Происходящее на сцене становится полностью адекватным реалиям сегодняшнего дня.

Вот оно – мрачное средневековье, каким его и привыкли представлять современные зрители!

Кто-то из актеров задевает ногой факел. Факел падает. Языки пламени перекидываются на полотняную дверь.

Публика в экстазе от натурализма происходящего.

Режиссер – в экстазе от публики.

Занавес падает.

N.B:

Создание сложностей в получении гражданства или вида на жительства было частью политики Эстонского государства направленной на вытеснение русских жителей из страны. Об этом в частности заявил в интервью журналу «Luup» в 2000 году бывший директор департамента гражданства и миграции Андрес Коллист.

Мухи

научно – фантастическая пьеса

Поднимается занавес.

По поверхности Луны (Луну изображает висящая над сценой лампа) ползет одинокий эстонский космонавт и что-то ищет.

Внешне он похож на муху.

Из центра Галактики (люстра над зрительным залом) за ним наблюдает одинокая инопланетянка.

Внешне она похожа на муху.

Увлеченная зрелищем инопланетянка не замечает, что космический ветер срывает с нее детали гардероба.

Детали, кружа и не очень, c шумом и скрежетом падают в зрительный зал.

Наконец, инопланетянка сама срывается с насиженного места и устремляется в сторону Луны.

– Что ты здесь ищешь? – жеманно спрашивает она по-инопланетянски у эстонского космонавта.

Космонавт отрывается от поисков и таращит из скафандра свои круглые мушиные глаза на обнаженную фигуру инопланетянки.

Тут и она замечает, что весь ее гардероб давно упал на зрителей. Смущается. Говорит космонавту по-инопланетянски:

– Ну… Я, пожалуй, пойду.

Эстонский космонавт продолжает таращить глаза.

Инопланетянка с плачем переползает на другую сторону Луны.

Эстонский космонавт, ударив несколько раз железным кулаком по железному затылку, гасит вибрации разгулявшихся страстей и продолжает свой поиск на этой стороне.

С той стороны Луны вылетают мухи.

Много мух.

Больше чем зрителей.

Скоординировав свои движения они зависают над сценой в живой, актуальной для нашего времени надписи:

"Она не знала эстонского языка".

Плач инопланетянки усиливается.

Космонавт продолжает ползать.

Зрительный зал проваливается в специально сооруженный для этой цели котлован.

Занавес опускается.

Ставка на бабочку

На днях я перебирал книги в домашней библиотеке и нашел томик стихов Корнея Ивановича Чуковского. И надо же так случиться, что томик открылся как раз на той странице, где напечатано с раннего детства знакомое стихотворение "Путаница".

Помните – "Не желаем больше крякать! Мы хотим, как лягушата, квакать!"?

Я с интересом прочитал стихотворение до конца и поразился – насколько оно созвучно реалиям наших дней.

Помните, к чему привела всех утят, поросят и прочую живность поспешность с проведением «интеграционных» процессов?

Правильно – лисички взяли спички и подожгли море.

Еще чуть-чуть и наступил бы конец света!

Кит на сушу полез!!!

Слава Богу, нашлась одна бабочка (прекрасная аллегория!), крылышками помахала и погасила пожар.

Вопрос сохранения видового идентитета стал основой жизнедеятельности и развития обжегшихся на непродуманной «интеграции» представителей фауны.

И птицы, и звери, и все-все-все поняли – невозможно усвоить иную языковую культуру, через отрицание своей собственной. Отказавшись крякать, лягушкой не станешь.

Ну, разве это не актуально?!

Чуковский – поэт. Прозу «интеграционных» процессов, он в стихотворении сознательно упустил, показал сразу конечный результат – лисичек позабывших родной язык, лисичек, которым что хрюкнуть, что море подпалить – никакой разницы.

Давайте тоже на время отвлечемся от споров о возможных путях развития общества с моноэтнической ориентацией. Взглянем на проблему шире, как Чуковский. Ведь, независимо от средств (репрессии, этнические чистки или принимаемые парламентом законы, которые, вольно или невольно создают преимущества лицам одной национальности – в получении гражданства, работы, образования и т. п. – по сравнению с лицами других национальностей) цели у всех национально-скособоченных государств одни: чтобы ненаши были отстранены от управления нашим государством; чтобы ненаш язык не звучал в государственных и иных учреждениях; чтобы ненаши надписи исчезли с наших улиц, наших товаров; чтобы жившие здесь ни одно поколение, родившиеся здесь ненаши либо убирались от нас, либо отрекались от себя и становились нашими. Несмотря на разницу в методах, эти цели преследуют довольно многие (почему-то именующие себя демократическими) режимы на постсоветском пространстве, и Эстония, к сожалению, по части такой «демократизации» в первых рядах.

"Не желаем больше крякать! Мы хотим, как лягушата, квакать!" – вот тот вожделенный возглас, который жаждут выдавить из уст лиц нетитульной национальности наши титульные парламентарии из правящей коалиции.

Господи, неужели Корней Иванович Чуковский прозревал будущее?

В том, что от такой политики рано или поздно может загореться море, я не сомневаюсь. Но кто будет над огнем махать крылышками, на какую «бабочку» сделали ставку господа Лаар, Нутть, Келам и иже с ними?

А может, они вообще Чуковского не помнят – мамы им не читали, а самим лень было?

Кошмар…

Если в библиотеке Рийгикогу нет ни одного экземпляра упомянутых выше стихов, то я могу пожертвовать свой. Пусть спикер зачитает стихи на очередном заседании, депутаты обсудят. Может, что-то умное придумают – чтобы утятам было приятно крякать, лягушатам квакать; чтобы каждый мог оставаться самим собой и тем был ценен, интересен, уважаем, необходим для другого?

По-моему неплохая идея.

Как Вы думаете?

Дневник флейтиста

(поэма)