Прогулки в пещерах памяти

Немцы покинули Джанкой в большой спешке и суматохе ещё до прихода в эти места наших наступающих частей, бросив на произвол судьбы все свои продовольственные склады. Местные жители, наголодавшись за годы оккупации, бросились растаскивать по своим домам содержимое этих складов. Суетясь и оглядываясь, хватали и тащили всё, что оказывалось под руками. Дедушка наш вместе с Михаилом, толкая впереди себя высокую двухколёсную тачку, тоже успели сделать несколько ходок к складам. Привезённые ими мешки, ящики и металлические коробки были закопаны ночью при свете свечи в углу сарая.

Один ящик прятать не стали, он сразу пошёл в дело. В нём находилось несколько тысяч маленьких пакетиков разного цвета с сухой крем-содой внутри. Высыплешь содержимое пакетика в стакан с холодной водой, и вода вмиг оживёт. Забурлит, запузырится, приобретёт яркий розовый, зелёный или жёлтый цвет, и готов чудесный, пахучий, освежающий, газированный напиток.

На следующее после нашего приезда утро, я вышел из дома и с интересом осмотрелся вокруг.

Территория нашего двора была разгорожена и стояла без забора. В первую же военную зиму забор пошёл на дрова. Перед домом проходила широкая грунтовая дорога. За ней, за уцелевшими домами на той стороне улицы, уходила вдаль широкая пойма небольшой речки с высокой травой и островками густого кустарника. Территория двора, лишённого забора, казалась мне очень просторной.

Позади дома стояли сарай и уборная (в те годы слово «туалет» в обиход ещё не входило). Между ними была вырыта узкая и глубокая траншея, длиною около четырёх метров. Сверху траншея была накрыта толстыми досками и засыпана на один метр землёй. Это была так называемая «щель», и использовалась она во время войны как бомбоубежище. Такая «щель» спасала от любого близкого разрыва, кроме прямого попадания в неё, и в годы войны полностью себя оправдала.

Сразу за сараем, за задней границей двора, был зелёный лужок размером в два школьных спортзала, а за ним виднелся двухэтажный корпус городской больницы.

Осмотрев весь двор и посидев в «щели», я проник внутрь сарая. Моё внимание привлекло единственное в нём оконце с выбитым стеклом, которое находилось необычно высоко над земляным полом сарая. К окошку была приставлена лестница. Я взобрался по ней и выглянул из оконца наружу. Моё воображение бурно заработало, и с этой минуты старый сарай на долгое время стал моим «паровозом». Выставив из окошка голову и левую руку, я изображал одновременно и машиниста, и паровоз: пыхтел, гудел, переключал руками разные «механизмы», крутил «колесики» или спускался с лестницы вниз, чтобы забросить угля в паровозную топку. После этого я вновь занимал место машиниста и плавно трогал тяжёлый состав с места, громко «тутукая» и пыхтя. В шесть лет я уже успел «заболеть» прелестью железнодорожной романтики, и играл в свой «паровоз» без устали, играл один.

В своём одиночестве я был полностью свободен.

Заниматься мной было некому, у всех свои дела.

Изредка из дома появлялась Ляля проведать меня и, убедившись в том, что я на месте и весь погружён в свои игры, уходила в дом. Шестнадцатилетняя Лялечка (по паспорту Софья) была самой младшей в семье Такчианиди. Как никто в семье, она была предана дому и с детства тянулась к домашним делам. Послушная и ласковая, она была первой помощницей своей мамы во всех делах, и та не чаяла в ней души. Её любили все и звали только «Лялечкой». Имя Соня так и не вошло в домашний обиход.

Иногда за моим «паровозом» на лугу появлялись местные пацаны. Все они были старше меня и развлекались тем, что гоняли по траве пустую консервную банку, бегали с воплями друг за другом, боролись на траве или жгли костерок и сидели вокруг него. К ним меня не тянуло.

Один раз они подошли близко к нашему сараю, и я видел в своё окошко, как они зажигали какие-то жёлтые макаронины. Потом я узнал, что это был артиллерийский порох. Другой раз я увидел в их руках большие патроны от крупнокалиберного пулемёта. Они загоняли эти патроны пулями вниз в мягкую землю по самую шляпку, а потом бросали на них сверху острые камни, стараясь попасть ими прямо по капсюлю. Один из ребят подобрал у стены нашего сарая большой гвоздь, и все они уселись на корточки вокруг патрона. Обладатель гвоздя наставил его на капсюль и ударил по его шляпке камнем. Взрывом ему оторвало два пальца на руке. Он вскочил, закружился и запрыгал, вопя диким голосом и держа свою руку на весу, и было видно, как его оторванные пальцы свисали вниз на сухожилиях.

Второй взрыв прогремел позже, в начале осени. Наш 18-летний Михаил (мамин брат) вместе со своим другом пошли на речку глушить рыбу найденной за городом гранатой. Друг разделся и вошёл в воду, чтобы собирать всплывшую после взрыва рыбу, а наш Михаил отошёл на небольшое расстояние вверх по течению, вырвал у гранаты чеку и бросил её в воду. Осколками они оба были тяжело ранены. Мишин друг захлебнулся в реке, а Миша был подобран прибежавшими на взрыв людьми и, несмотря на большую потерю крови, выжил.

Случаев, подобных этим, в то время было множество.

С наступлением вечера меня звали в дом. Главным местом в нашем доме была кухня. И помню я сейчас всё это так, как будто это было вчера. Основные дела переделаны, и у нас на тесной кухоньке собираются соседки-гречанки, чтобы посудачить, поделиться новостями прошедшего дня, пошутить, посмеяться и, не переставая подносить свои руки ко рту, забрасывать туда семечко за семечком, сплёвывая шелуху на пол. Одна только наша Ляля выталкивала шелуху языком через нижнюю губу на свой подбородок, и шелуха накапливалась там большим комком, который, устав, наконец, от своей тяжести, плюхался на пол. Проводив гостей, бабушка наклонялась за совком и веником и тщательно убирала шелуху с кухонного пола. Закончив подметать, она брала нашу единственную на весь дом керосиновую лампу и проходила ней в нашу единственную комнатку. Там, в углу между двумя окнами, горела под иконой лампадка, а у тёплой стены высилась бабушкина личная постель из трёх матрацев, четырёх подушек и двух её любимых котов, свернувшихся клубками на пуховом одеяле. А во всём доме долго ещё висел тонкий, приятный и аппетитный привкус жареных семечек.

А так, в течение дня, на плите с дровяным и угольным отоплением готовили еду и ели за столом в две очереди. Здесь же пряли шерсть на самодельном веретене, сучили нитки и вязали добротные носки своим домашним и на продажу. А на другом приспособлении («ланарце») готовили шерсть для вязания шарфиков и детских шапочек, сами вязали их спицами и тоже продавали на ближнем рынке. Слушали за работой радио, вели разговоры, грызли семечки, принимали гостей на вечерние посиделки и таким образом проводили на кухне большую часть дня.

У каждого на кухне было своё любимое место, на которое никто не покушался. А для дедушки кухня была местом проживания – у окна стояла его кровать. Мой любимый дедушка был удивительно непритязательным человеком, готовым довольствоваться самым малым. Он никогда в жизни не пил спиртное и не курил, никогда не повышал голоса, никогда ни с кем не спорил, всем уступал и старался сделать приятное, доброе. Когда бабушка в сердцах укоряла, ругала, поучала или распекала его, то тот из их детей, кто находился рядом, всегда вступался за него.

Вот я сижу в углу на маленькой скамеечке. И угол, и скамеечка «принадлежат» мне. В топке печи горит уголь. Дверца печи пышет красным жаром. Закрытые конфорки тоже порозовели. Вот бабушка наполнила чайник водой из ведра и поставила его на плиту. Я начинаю терпеливо ждать. Кажется начинается! Появляются еле слышимые, мягкие, нежные звуки, похожие на шуршащий свист, на шёпот, на протяжное пенье дудочки, слабый стон больного или монотонный шум водопада. Звуки медленно нарастают, меняются, шум усиливается и прогоняет с души истому, успокоение, сказку. Грёзы улетучиваются. Крышка чайника начинает постукивать, подпрыгивать, выпуская на волю порции пара. Слышится пыхтение, кипение, из носика на раскалённую плиту брызжет кипяток. Чайник сдвигают на край плиты. Он сразу замолкает, успокаивается и, окутанный жаром, предлагает всем желающим крутой кипяток.

Чай пили с «кусковым» сахаром вприкуску. Сейчас такого сахара нет. Представлял он из себя кусочки разной величины /от 50 до 150 граммов/, голубоватого цвета, очень твёрдые и очень сладкие, приготовленные из сахарной свёклы. Перед употреблением его кололи на более мелкие кусочки. Для этой цели имелись специальные сахарные щипчики. На нашей кухне сахаром заведовал дедушка. Он колол его щипчиками, складывал в большую сахарницу и следил за тем, чтобы никто чрезмерно не увлекался сладеньким, так как сахар в те годы был в большом дефиците. Чай разливали в гранёные стаканы или кружки, а пили его уже из чайных блюдечек, дуя, чтобы не обжечься, и прихлёбывая через край.

По субботам наша кухня превращалась в пекарню. Выпечка домашнего хлеба в то время стала возможна оттого, что в доме были созданы запасы муки, топлёного и сливочного масла из брошенных немцами продовольственных складов. Дрожжи доставали в городской пекарне через знакомого грека. Хлеб в те годы был лакомством, так как выдавался в магазинах маленькими порциями по продовольственным карточкам. В пятницу в деревянной кадке замешивалось тесто, и вскоре по всему дому распространялся вожделенный дрожжевой кисловатый запах. В субботу тесто вымешивали на столе, затем формовали, выстаивали для подъёма, а уж потом сажали в печь. Вскоре от печи расплывался густой, крепкий, непередаваемо аппетитный вкус свежеиспечённого хлеба. Наступал момент, когда первая горячая буханка белого хлеба разрезалась пополам. Из каждой её половины выбиралась на блюдо пахучая мякоть, а внутрь опускали кусок сливочного масла, которое от тепла горячего хлеба начинало быстро таять. Тогда все по очереди брали кусочки пышной, тёплой мякоти и макали их в растопленное масло, получая от этой еды ни с чем несравнимое, редкое удовольствие.

В такие дни на кухне было многолюдно, шумно и весело.

Главным лицом среди всех в эти дни была бабушка. Маленькая ростом, ловкая, знающая азбуку хлебопечения назубок, разгорячённая жаркой работой, подобревшая и весёлая, она была мне в те минуты ближе и родней. Бабушка Фимия Константиновна.

Время катилось быстро.

Вот и наступила весна 1945 года – весна нашей Победы над Германией!

Всех людей как будто подменили. Они ожили, встрепенулись, воспряли духом, стали веселее, улыбчивее, оживленно говорливее. Спешили поделиться друг с другом планами, надеждами, радостями.

Из Керчи за мной приехала бабушка Луша. Их дом был приведён в порядок, и жизнь в нём налажена. Одновременно пришло письмо от отца, который сообщал, что скоро ненадолго приедет и заберёт нас с мамой к месту своей службы в Германию. Решили, что до приезда отца я поживу в Керчи. Однако моя вторая керченская жизнь продолжалась чуть больше месяца.

Среди жизненных историй, что я запомнил тогда в шестилетнем возрасте, выделяется история с жареными семечками. На нашей улице в Керчи жила старая одинокая женщина. Война и фашистская оккупация Крыма лишили её всех детей, мужа и ближайших родственников. По её преклонному возрасту и её болезням, по разорённому войной её нехитрого личного хозяйства подкралось к ней голодное лихо. Хоть по миру иди, да ноги совсем не носят – только от порога домика до лавочки у забора. Вот и надоумила её соседка: сидя на этой лавочке, жареными семечками торговать. В её положении это был самый лучший выход и спасение от голодной смерти. Так нет же, привязался к ней милиционер и строго-настрого запретил заниматься торговлей семечек на уличной лавочке. Частная торговля разрешалась только на городском рынке. Что ни день, милиционер стал наведываться к старушке и довел ее, в конце концов, до такой безысходности, что однажды, когда этот милиционер взял и рассыпал у старушки семечки прямо на землю, она в порыве горького отчаяния ушла к себе в хибарку и там повесилась.

Много было после этого на нашей улице разговоров между соседями, которые нам, детям, западали в души и в головы на всю жизнь.

Много.

А тут ещё у этой трагической истории концовка такая вышла. Сын старушки, на которого уже давно похоронка имелась, неожиданно для всех вернулся из армии в родной дом живым и невредимым. Вот она помощь и спасение для старой матери! Но опоздал сын всего ничего – меньше месяца прошло, как матери не стало.

А дальше снова худо.

Сын старушки крепко избил того милиционера и «заработал» тюремный срок. Соседи заколотили окна их опустевшего домика крест-накрест досками – сороковками.

История эта подлинная. И запомнилась она мне крепко, несмотря на мой малый возраст.

Приехал папа.

Последний раз его видели пять лет назад, и было трудно соотнести красивого, щеголеватого, бравого и уверенного в себе капитана с тем мальчишкой с металлургического завода.

Сборы в дорогу были недолгими. Впереди, в который уже раз, меня ждала моя железнодорожная романтика, новые впечатления, новая жизнь.