В неожиданном рейсе
- -
- 100%
- +
– Двадцать два несчастья! А на шуры-муры пробовал взять? Они там все девы.
– Видели бы вы её. Арифметика засушенная.
– Эх, ты, обалдуй стоеросовый! Сгинь с глаз.
Дальше мысли про себя: «Послать на амбразуру очередного? Провалит одним видом. Морденция – стёртый пятак. Лыс, пузат, до чертиков прокурен. Вернее – самому попытаться».
Ещё со школы будущий кэп уверился: мужского превосходства нет. Он ли не старался первенствовать в классе? Ни шиша не выходило. Скромная девчонка Кира собирала пятёрки, как клюкву за посёлком третьего лесозавода. От того наградной бюстик Сталина достался по праву ей. (Вождь и Золотую медаль до поры подменял). Далее жизнь обернулась к одноклассницам не по-честному.
Выпало им расцвести под поколение мальчишек, которых выкосило в жертвенной кадровой армии. 1920-й, 21-й, 22-й, 23-й года рождения отмечены общим: пасть за други своя и не всякому любезное коммуняцкое Отечество. Если и вернулся кто, так калекой. Фронтовые наркомовские заменила ларёчная водка – догубительница. Ажно увечных, спившихся разобрали по жалости и нужде бабьей. Сдохшая война мстила за Победу расподлейшим, гнусным образом.
Запомнивши прошлое соперничество, справлялся о Кирочке Коковиной. Но кроме того, что учится в институте, ничего не выведал. Сам же он за голодное лихолетье отъедался в мореходке. Никто бы не признал в ладно сбитом курсаче «третизаводского» заморыша.
Покатила, покатила бильярдным шаром капризница удача. От личных качеств оттолкнувшаяся, потому всем понятная, вызывала к Михаилу везение во всякий день недели. Верно и другое: мужички значились тогда в страшном предпочтении.
А у Кирочки стряслась беда. При всех-то ярких задатках. Удостоенная красного диплома инфака, напоролась на «лестную» пошлятину эмгэбистов. Красота-де вкупе с английским для нашего ведомства подходят. По разным легендам контактируйте с иностранцами. Именно с теми, на кого укажем. В интересах разработки иногда придётся, извините, лечь. Чего вы покраснели? Агентурная работа вне системы открывает блестящие возможности. Всё по высшему классу, особое! И квартира отдельная будет. Соглашайтесь.
С отсталым сознанием прикинулась переучившейся и – прочь из Архангельска. В огромном городе Ленинграде приютили её дальние родственники. Хоть сами уплотнённые, выделили коечку за занавеской. (Долго с блаженной радостью от малого так и жила).
Работу решила искать по отзвуку сердца. Ходила и читала с бронзовых досок на зданиях. Сокровенный камертон души всё молчал. И вдруг как нечто свыше: «Центральный музей военно-морского флота». На стрелке Васильевского острова смотревшийся пантеоном и её погибшему поколению.
Затрепетало сердечко, как перед спасительным прыжком через бездну. Пустым сочла осведомиться: каковы музейные получки? Неповторимыми и замечательными представлялись ей, отдавшие жизнь за Родину. Пальчики Кирочки дрожали над пожелтевшими листиками коротких судеб. Прикасались к холодной стали кортиков, прицелов, кожаной гладкости планшеток. Координаты гибельных разверзнувшихся хлябей доводили до слёз. Вечно молодые, пригожие парни, жениховски улыбались ей с чёрно-белых фоток.
Оставалось любить их всех. На святых небесах, где бравые пребывали, ничего про нас ни тайна. По благодати данной воинству жаловали они душевной крепостью свою берегиню. И «аллюр три креста» по ангельской почте. С тем «щитом», оскорблённая за оксфордский инглиш, закончила библиотечное отделение института Культуры. Теплее как-то к музейному делу.
Исподволь обволокло Кирочку захватывающим с ним романом. Оболганная флотская история под андреевскими стягами требовала сатисфакции. «Все гордые и смелые» ждали мягкой поры. Первой решилась слабая женщина. Всего-то – старший библиограф.
Названия кораблей, списочные составы команд, вооружение – вобрала удивительная память. Сколь власть ни кривилась, герои с запретных страниц стали оживать. Происходило и забавное: некоторых примечала Кира воочию. Вот на станции «Гостиный двор» сошёл чем не князь Димочка Голицын с «Ретвизана»! А сейчас – почти Виктор Денисов 2-й с «Пересвета» вира по эскалатору. Без никаких – командир плутонга!
Метельными питерскими ночами в странных снах кавалеры орденов, жалованных государями, просили поминальных молитв. И непременно в Никольском морском соборе. Вздыхали, что в великом городе не стало знавших их чистых душ. (Красный террор по-пещерному безумствовал). Необыкновенно трогательно, изысканно прощались: «Лишь Вы нас помните, мадмуазель Кириена. Мерси». После таких сновидений, как от прекрасных грустных стихов, обмирало её сердечко.
Все выпуски Морского кадетского корпуса могли бы раскланиваться с Кирочкой на Невском. Ради ответной приязни стоило выкраивать на обновки. Впрочем, обаяние северяночек в ухищрениях не нуждается.
Носовые фигуры красавцев клиперов, построенных в Архангельске, напоминали о малой родине. Под ними и лечилась от часто накатывающей волнами печали.
Причинную связь давно умница раскрыла: невозможна и малюсенькая долечка женского счастья. Напрасно роптать на непосильную ношу. Миллионы нас с похожими судьбами. Получалось, «рождены на страдания, чтобы, как искры сгорая, устремиться вверх». Всё иное заказано им напрочь. Но для неё, утешалась, мечтая, будет неправдоподобное исключение.
Когда-нибудь, завидев знакомую возносящуюся душу, былые эскадры отсалютуют главным калибром. Красавцы офицеры флота Его Величества с улыбками возьмут под козырёк.
О, как восхитительно на пылающем броненосце «Ретвизане» взвился флажный: «Микаса»! Иду на таран!» Хотелось и ей набрать: «Наперекор. Всё равно. Счастливая! Счастливая!»
На жизненном пути Мишка Курбатов замечался в непростом понимании. Рискуя быть окрученным, дарил ночи страдающим печальницам. Частенько какая-то залетала счастливой мамочкой. Виновный в том не снимал с себя долга и впредь пополнять русский народ. Один, по сути, за целую полёгшую роту справлялся.
Девичью игарскую безнадёжность не по-всегдашнему выдержал. Честь по чести поступил: с печатью в паспорте. Только меняться после сибирского деяния почёл за трусливую благость. Сродни подвигам, свершались сами собой: не пошло, без ненужной игры в чувства. Артистично, словом. Друзей-приятелей имел по той же характерности. В их сознании жалкий негодяй крутил руль, обходя русскую трагедию вымирания.
Чего-чего, а усатые её постановщики с 17-го года не меняли афишу. За подобным упоением от кровищи народа 41-го дождались.
Лишь партийные фантики с оптимизмом куды-то там коммуниздячно смотрели.
Спасительным оказалось одно: преступить заповеданное. Не греха же ради! В труднейших невзгодах есть Божеские послабления. Нечто ответа на фарисейский тупизм: «Не позволительно исцелять в субботу». В том утвердился уже не Мишка. Хват капитан осознанно продолжал однажды начатое.
На сей раз случай особый. Дрейфить ли с того? Как кричал генерал Милорадович под ядрами: «Ребята! Вам не первую деревню брать!»
Герой деликатного фронта ступил на берег достаточно подготовленным. Очертания цели сложились из россыпи слышанного.
Звать – Лидия. С восемнадцатого. В войну носила погончики лейтенанта интендантской службы. Вела ведомости зарплат. В том числе капитанские и жён моряков. Часто ходила заплаканной – гибли её подопечные суда. Поревевши над очередным скоросшивателем чуть ли не с родными фамилиями, несла его в архивную комнатушку. Руки папку к груди прижимают. Из каждого кулачка торчит мокрый платочек.
Обычным состоянием – не по званию голодна. Офицерский паёк не имел веса, поделенный на всю коммуналку. Подписчица на сталинские займы, эскадрильи, танковые колонны довольствовалась остатками получек.
От слабости мечталось до головокружения. «Вот окончится проклятущая. С кем-то непременно познакомится. Мужчина, тот, конечно, будет обстоятельный. Заранее расспросит: честно ли себя вела? Ему поведают, как есть. Она же доверится. Сердце подскажет. И сейчас говорит: суженный живой, сражается».
Война по сути – злобная колдовка. К горьким, ещё несложенным стихам и её причастной сделала: Ещё до встречи вышла нам разлука, Но в этом, милый, нет твоей вины…
Намеренно или случайно кэптэн попал под обед. В кабинете с несколькими столами – узнаваемая Агафонова. Остальных сдуло до близкого базара меж Театральным и Банковским. Уже больше мышей и суеверий боялась Лида мыслей о несчастности. Поэтому старалась себя занять. Всегдашняя уловка выходила взаправду деловой. Крутанёт ручку арифмометра «Феликс», погрузится в цифири, что-то запишет. На костяшках счётов механических перепроверит. После двух обработанных ведомостей обязательно курнёт в затяжку. Табачную горесть запьёт холодным чайком.
Вошедший воспринялся досадной помехой.
– У нас обеденный перерыв.
– Что вы говорите?! – наиграл нахал, неожиданно провернув ключ в дверях.
Лида вскинула испепеляющие глаза. Да все хлёсткие свои словечки растеряла. Незнакомый мужчина-капитан воспитанно приблизился к ней. Чуткий носик уловил приятный запах трубочного заморского табака, здорового сильного тела. Вблизи визитёр – само мужественное обаяние, против которого не существует женского отторжения. Начал он с обезоруживающего:
– Лидочка, я к тебе.
Голос – проникновенней некуда. Зачарованной русалочкой плыть бы и плыть на его волнах.
Нисколько не смутясь, взял за руку, гипнотически заставив оторваться от стула. Теперь оба стояли почти прижавшись. Сие обернулось для бывшего лейтенанта невыносимым обморочным состоянием.
– Голубушка, ягодка моя, – прозвучало со страстным дыханием, сравнимым с вытянутой взахлёб большой рюмкой ликёра. Голова почему-то запрокинулась, не восприняв твёрдость столешницы. Закоротило складками юбку. Телом овладела сладкая ответная истома. Балетные ножки Лиды оказались неподобающе подняты. Стало вдруг хорошо по нарастающей. Не стыдно. Нет. Чем она хуже? Чем виновата?
Возвращение в себя обдало благодарной нежностью, понятной мученицам военных судьбинушек. Настоящий мужчина уважительно подал отсутствующий на ней предмет. Взглянул на редкие золотые часы «Победа».
– Без десять тринадцать. Пора на судно.
– А вы, собственно, зачем? – нелепо прозвучал вопрос из-за шкафа.
– Да насчёт денег команде хотел поинтересоваться.
Похорошевшая проступившей мягкостью черт Лидия выпорхнула в обычном облике.
– Позвольте представиться: капитан Курбатов с парохода «Волга». Приятно, кстати, накоротко познакомились.
Не ожидая от себя, путая железную очерёдность с лёгкой учтивостью, будто на день рождения, подарила:
– Если ведомость при вас, давайте подпишу и, пожалуйста, в кассу.
– Весьма тронут, Лидуся. Ты вся из милых достоинств.
Прежде чем выйти, кивнул с незабываемым взглядом. Так бы и выбежала опрометью следом.
Таксомоторных услуг просто не существовало. Крутой оригинал в шикарности капитанской формы отбыл в полудеревянном вагончике. Вдоль окошка потянулся ещё более деревянный город. При исполненном, в ладах с совестью всегда и везде недурственно…
Помрачительно осознать сотворённое потом со страною. Многое при поспешном её сломе, не без предательств, изменилось. И несть числа в стрессах и безденежье до срока отошедших в иной мир. Среди дождавшегося сестрицу военно-морского братства – Кирочка Коковина. С благородными поручителями, которые лично известны Господу за мученические венцы, не страшен и Страшный Суд.
Пусть в атеистическом понимании земная жизнь её не удалась. А строго по чести? То-то!
Прожившие дольше характеры ещё более закалили. Девяностопятилетняя Лида, зля болезни, сплясала на своём юбилее в «Меридиане». Надеялась: за горькую одинокость будет понята милосердным Отцом Небесным. Она ли не претерпела с отзывчивой, нежной душенькой?!
Весь растраченный Михаил Курбатов испытывал сплошную полосу везения. До опрокидона системы возглавлял «Инфлот». В Лондоне был представителем ММФ. В министерстве чем-то руководил.
Да(!), ещё на открытие стеллы «Архангельск – город воинской славы» приезжал. Три денька прочувствованно сиживал в «Пур-Наволоке» за коньячком-с. Панорамой Двины любовался. Изменившиеся улицы, лишённые памятных прекрасных домов, его огорчали. Лишь старость, оказывается, способна на честные сравнения…
Пусть и запоздало, хочется искренне воскликнуть:
– Какие люди!!!
Вписать бы в вечные помянники их имена и заповедовать гордиться.
Послужившее поводом к этой бывальщине на поверку вышло боком. Деньги, тупо вбуханные в целинные земли Казахстана, пропали без отдачи. Распаханная степь запылила чёрными бурями.
Главный тимерязевец Никита Хрущёв сделал непричёмный вид. На возрождение своего русского Нечерноземья стало поспособней плевать. Поскольку вся скопленная Сталиным на то дело финансовая заначка тем лысым профукалась. Посевные площади России обречённо скукожились в два раза. Вот когда начали вымирать наши деревни! Но это ничуть не заботило первого пустобрёха и раздербанщика великой страны.
Правда, под дикую неразбериху незаметно для американцев построили космодром. Увы, теперь и он не наш. Унизительная его аренда, умыкнутые заодно по пьяному ельцинскому разделу несколько русских областей[12] – скорбный всем урок.
Нипочёмный док
Для старых моряков, обретающихся на покое или затянутых в дачную воронку, есть несколько заветных, ключевых словечек. Произнеси их – кивнут седыми головушками, попробуют приосаниться. Не мешкая, выразят полную приязнь к вам, на какую способны отзывчивые люди.
Одно из таких, по сути, пароль: Игарка. Вот и у меня замирает от его памятного звучания благодарное сердце. Разом вспомнится, что когда-то был молод. Палубы и плиты машинных отделений снова станут привычней асфальта улиц.
Полноводный, чистейший Енисей, как и тогда, потрясёт воображение. Вся красота земли вберётся в его заповедную дорогу к океану вечных льдов. Вновь проводит борта лесовоза островерхая, на разные оттенки сине-зелёная тайга при державной реке. Рыбацкие становища будто пахнут по ветерку царской ушицей. Уколют жалостью проплешины брошенных деревень. Эти немые свидетели русских непрочитанных трагедий.
Из-под среза берега нежданно высунется древний скальный пласт. Мол, мамонтов помню, братец ты мой. Знашь, куды они все стырились?
А восход солнца во всей роскоши намытых небес без заводских и всяческих труб?! То ли ещё коренилось там с рождения мира!
Однако ж нужно внести некую особую поправочку. Любой человек в каждом возрасте живёт по меняющемуся своему разумению. Прилепляется душа-невольница к сиюминутному, кажущемуся обманчиво важным. Не до того ей и не до этого. Но пройдёт золотое, крендельное времечко, канет в никуда. «Ай-яй», выяснится. Настоящее-то вот где было! Нечем проплывшего когда-то за бортами теплохода равноценно заменить. Обманулся, никак.
Кроме того, что нас отвлекало, пусть-ка скудность прошедших времён засветится. В коммунистической серятине непозволительно жалким выглядел со стороны почти каждый. Лишь допущенные в разной степени к западному миру могли модничать, кой-чё эдакое иметь. Та прелесть вроде нынешнего китайского, турецкого шмотья, смешно сказать, вызывала местечковый фурор. Помимо подконтрольных таможне забугорных отоварок спесивился в портах бахерностью магазин «Альбатрос». Стольные грады Москва, Ленинград выпендривались крейзово подававшей себя «Берёзкой».
В первые захаживали моряки, их подруги, тёмные личности, перекупившие отрывные чеки Внешторгбанка. Вторые, с гораздо люксовым выбором на полках, продавали уже за валюту. Все к той данности системы притёрлись. Чесняги розово грезили недоступное однажды заработать. Склонные преступить закон смекали, как бы в одночасье разжиться тем же самым.
Уточним: шёл конец восьмидесятых. Кое в чём послабления наметились. Только не от вдруг обуявшего верхи прекраснодушия. Вовсе нет. Начали цэкушники скрытно свою же систему рушить за более шкурное, чем от неё имели. Народ же морочили загадочным социализмом с человеческим лицом. Раз так, то и за дополнительные работы: штивку зерна, зачистку трюмов, крепление каравана стали платить. Опаньки-и(!) – чеками!
На столкновении старых и новых подходов к людям приключилась потрясная история. Да ещё какая!
Под конец октября запарил Енисей, как бы решив на зиму помыться. Впрочем, вальяжная банька накрылась медным тазом. Без особых церемоний приспел к тем местам пробный двадцатипятиградусный мороз. Чуток бы ему задержаться. Несколько остатных судов в игарской протоке добирали караван. Об увольнении на берег нечего и мечтать. Лёд прямо-таки на глазах за какие-то сутки охватил своими тисками теплоходы. Только кромки его слипания с бортами, как следует, не окрепли. В целом картина напоминала строевой смотр на плацу из-за своебытной тамошней швартовки: кормой к острову, носом к Игарке.
Смотрящим воителем прибыл ледокол «Капитан Мелехов» завидно мощных классных форм. Некогда нёсший тяготы линейного на трассах Севморпути, за свой тридцатник в Арктике ничуть ни убился. И теперь, по крайней мере для вызволитель-ной проводки ещё как соответствовал. Чисто адмиральски, работая всей квадригой винтов, прошёлся он вдоль строя. Нерукотворный каток обрёл канал, от которого разбежались трещины. Да признанием неоспоримого превосходства арктического богатыря выдавило воду из-под каждого в строю.
Дерзать по крушительной части дальнейшее было явно рановато. Пришлось всем корпусом задумчиво ткнуться в лёд, подобно колуну застрявшему в суковатом сыром полене. Семь десятков душ с терпением бывалых полярников принялись ждать, когда эти немощные купчишки окончательно подпояшутся.
На иных судах уже обтягивали караван найтовыми тросами. Чтоб дело спорилось и чтоб всем разжиться чеками, джентельменски поделили труды. Старпомовской братии досталась носовая часть палубного груза, машинёрам – кормовая. Одинаково и на «Парголово» поступили. Разумеется, в деле не могла участвовать камбузная прослойка из женского сорочьего рода. Не слыл прокачанным в таковском и водниковский доктор. Но он же мужчина! Мэн! Добытчик, как-никак. Хотя, гмы, последнее – ох, спорно.
По секрету сказать, поддался док общему гулятельному настрою. Растратил за сериал сидений в центровом игарском кабаке все подкопленные рублишки. Одуматься бы вовремя. Э-э, да куда там…
Подражая бывалым мореманам, стал толкать в загуле новые вещицы. Под восхищённые женские взгляды неужели стоп дашь? За две химические кофтёнки вдоль и поперёк известного ему размера вообще удовольствовался а ля натурелью. В конце стоянки спустил и писк моды из лавок антверпенских барыг: джинсовое платье «монтана». Тут-то пичок его молодечества обречённо завалился при совершенно опустошённой полке рундука.
Всё сокрытое на самом деле с очень длинными ушками. Даже на деликатный взгляд и то просматривалась измена с утешающим чеховским оттенком. Не Родине же изменил. Стало быть, сторонне порадуйтесь.
Месяц оставалось ему пробыть на теплоходе. А там изволь, в водниковской переполненной больнице эскулапничать за пустые денежки.
Вот в корабляцкой жизни всё не так: каждый здоров; какая-никакая валютная мелочишка; кормят дефицитами; развлекают киношками. При всём том платят среднесоветскую зарплату! Романтики хоть отбавляй. И подаётся она шикарно: в реальных красках, звуках, углах стремительного крена. Мокрой простынёй вместо скатерти. Чужие города подливают в тот «ёрш» католическую старину, буржуйское довольство, миражную доступность любой фигни.
Ну и приключенческие разрядки по торчковому влечению в совпортах. Моряки, на штатское удивление, оказались в несравненно пижонском фаворе. Где береговым с ними тягаться… Лучше сразу согласиться, не позорясь шурами-мурами с медсестричками.
В ту великолепную свою командировку док возненавидел белый халат и день, когда придётся снова его напялить. Заранее представлял вечера с артистичными вздохами жены о каких-то финских сапожках из «Альбатроса». «Всего-то за 15(!) рублей чеками, Федя». Догадывался, как попадёт за облом ожидания монтановского платья, кое разлучной ночью супружнице обещал.
Разве поверил бы он в радужном начале плавания обозванному медиками «для поддержки штанов», что финиширует в тех же неприлично изношенных. К тому же по диалекту какой-нибудь деревни Ершовка и дарить будет «неча». От яркого моряченья ни репутации, ни прибытка. Одна холодная война между ним и близким кругом, где тёща задолбает сочиненным ей же кухонным правом.
В самую лупцовку самобичевания надо же – выручательный фарт! Подкованный моментом удачи, напрочь поменяв настроение, док выглядел счастливым ежом с яблоком на колючках. В заимствованном матросском рванье, бесконечно расчувствовавшийся, он неуклюже залез на верхний ряд досок. Что будет делать затем, представлял куда как смутно. Вначале подражая невесть кому, притоптывал ногами, похлопывал рабочими рукавицами. Дескать, ух, я дело подтолкну. Вскоре пришлось убедиться, что никто на него не рассчитывает. Все толково заняты, все заранее знают, что да как.
От огорчения грузный, рослый Фёдор сместился к стензелям. Пусть-ка усекут его рискованное брождение по краю каравана. Может, отметят про себя, что он тоже лих и достаточно уже преуспел путным видом в массовке. Но и тогда дока не окликнули. Понятно: палубные профи врубились по макушки в свои конкретные труды.
Характер помешал нашему герою отойти от опасного места. «Раз этак, ладно». И он принялся исследовать, где изначально крепятся стальные обтягивающие тросы. Пытливый док ладонью правой руки в брезентовой рукавице опёрся на перпендикуляр окорённого бревна (стензеля). Опустил голову к низу. Всё ж таки интересующего вопроса не просёк. Логичный ум напакость подсказал: «надо склониться круче». При вроде ненапряжном движении ладошка, благодаря отполированности брезентухи, соскользнула с опоры.
Поздно удивляться своей невезучести. Фёдор без всякого вскрика изобразил вертикалку вперёд ногами. Встречая стоптанные кирзачи с живым центнером за ними, окантовка льда поддалась сахарной глазурью. Благозрачный эффект шикарных брызг и каскадёр поневоле заполучил экстрим не для хлюпиков. Аж дух с даром речи от перемены мест захватило и, похоже, противилось отпускать.
Тем временем матросы короткими ломиками с накинутыми на них обрезками труб прогоняли резьбу талрепов на затяг. Ставшие лишними штурмана, дракон с плотником, позволили себе созерцать общую панораму. Одновременно каждый внял воплям на соседнем судне, отстоящем от них меньше сотни метров. Слова не разбирались, но по вытянутым рукам понималось: что-то стряслось рядом.
Борзый третий помощник быстрей всех рванул до оценочной точки.
– Ё… док за бортом!!!
Следующей секундой началась операция по спасению, никогда ни сыгранная на предмет оказий с Федями. Кто-то метнулся за длинной узкой сходней. Кто-то за манильским концом. Дракон ткнул пальцем в самого щупленького, назначая точно на подвиг.
И пока это происходило, док окончательно вымок и заколел, как цуцик. Только утонуть он гарантированно не мог. Спина его через ватник упиралась в бортовую сталь, грудь – в кромку прочного льда. Руки двумя бессильными слегами лежали на искристом его панцире.
Сам же доктор, в эдаких-то обстоятельствах, поставил страшный диагноз. «Если за парочку минут не вытащат, сердечный клапан от холодрыги захлопнется. Летальный исход прост, как сочетание «овсянка, сэр».
Случалось ему в приговорах другим ошибаться. Зато по блату к себе пудовый аминь. Попробовал пятым разом вытянуть тело на руках. Куда там! При слетевших рукавицах их окончательно свело. Ни для чего они теперь не годились. Почему-то стало жалко зря потраченного времени на институт. На расхлёбку скоропалительной студенческой женитьбы. Мало ли ещё за ним по глупости сотворённого… Сейчас вот поставится дурацкая точка без продолжения.
Неким позитивом совсем рядом брякнулась сходня. Следом пауком на манильском кончике спустился матросик, встав на надёжно сколоченную опору. Второй конец свесился следом.
– За вами я. Запроцедурились тут.
Попробовал ответить беспечным чудаком, но и этого не смог. Синие губы затвердели, словно под скотчем. Всё остальное исполнилось чудесным образом. Поспешая, вывалили стрелу грузового крана второго номера за борт. С командой «вира помалу», стянутый надёжным узлом, док был воспринят из купели. Тут же заново обвязан с нелишним перехватом под мошонку. Потому, не потеряв достоинства, Фёдор уподобился памятнику, подымаемому куда должно.
– Давай, здоровье восстанавливай, – накинулся старпом.
– Спиртика, спиртика рвани! – наставили знатоки увеселительного подходца к жизни. Дока подстраховывали до палубы надстройки, даже распахнули дверь.
Спасённый чихать хотел на советы, однако прожёгся горячим душем, сделал троечку поместительных глотков медицинского ректификата. Вместо закуски проглотил столько же таблеток аспирина. Скорбя о бездарной трате огненной воды, всё ж растёр ей грудь. Поднаторевшим знатоком в тонкостях дозировок, выдохнул и снова ёмко приложился. Блаженное тепло ласковой волнишкой разлилось по телу. Неизвестный трубач в поплывших мозгах сыграл отбой с бай-баем. Фёдор было покосился на койку с якобы на треть верблюжьим одеялом и тут же отверг раслабуху. «Нет!» – повелел ему внутренний голос.