Давай поедем в Уналашку

Глава 6. Я заболеваю, а мама и бабушка ссорятся

В школе не происходило ничего интересного: я так и не понял, зачем нужно было меня туда отдавать. Каждый день после уроков мама спрашивала:

– Как дела?

– Нормально, – каждый раз отвечал я.

– Что ты делал?

– Ничего особенного.

– Ты с кем-нибудь подружился?

– Со всеми.

– Неужели ты не можешь мне что-нибудь рассказать?

На самом деле я ни с кем не подружился. На перемене все сидели и играли в телефоны. Все, кроме меня, потому что мне мама купила кнопочную «нокию».

– Но у всех в классе смартфоны! – попробовал поскандалить я.

– Не обязательно быть как все, – отрезала мама. – Зато ты книжки читаешь и знаешь, какой длины кишечник, а они – вряд ли.

И где тут логика? В общем, ходить в школу мне хотелось все меньше, поэтому каждое утро за завтраком я говорил, что плохо себя чувствую. Особенно в те дни, когда у нас была физкультура. Мама начинала волноваться. Она с тревогой смотрела на меня, щупала лоб и светила в горло фонариком телефона. Два раза она оставила меня дома. Еще два раза я позвонил из школы во время уроков и прямо перед физрой меня забрала бабушка. Я был так рад, что забыл сделать вид, что мне плохо. Поэтому, когда я по-настоящему заболел, мне никто не поверил и пришлось торчать в школе до конца уроков с температурой.

Из школы меня забрала бабушка, потому что как раз в тот день мама была на работе. Бабушка отправила меня в постель и поставила у кровати огромную стеклянную банку с клюквенным морсом.

– Надо пить и писать, – безапелляционно заявила она.

– Но я не хочу пить.

– Никаких «не хочу».

Морс оказался очень кислым, поэтому, сделав глоток, я тут же выплюнул его обратно.

– Какая гадость.

– Так нельзя говорить про еду, – обиделась бабушка.

– Давай посмотрим старые фотографии? – предложил я.

– Прекрасная мысль, – обрадовалась бабушка. – Заодно померим температуру.

Она достала из картонного футляра старый градусник и начала трясти им с такой силой, как будто хотела, чтобы из него высыпались все цифры.

– Бабушка, но ведь есть цифровые термометры. Его нужно просто ко лбу поднести – он сразу запищит и покажет температуру.

– Не верю я этим новым приспособлениям, – бабушка сунула градусник мне под мышку. – Ну что, посмотрим альбом?

– Возьми заодно те, которые стоят за стеклом.

Бабушка достала толстый серый альбом и вытащила из-за стекла фотографии. Альбом начинался с настоящих древностей. На фотографиях застыли черно-белая дама в огромной шляпе, семья с десятью детьми, маленький мальчик на стуле.

– Они все умерли? – спросил я.

– Да, Морковкин, – вздохнула бабушка. – Это мой дедушка, – показала она на мальчика на стуле. – Петр Федорович, царствие ему небесное. Расстрелян в тридцать восьмом году.

– На войне?

– Нет, Морковкин. Война началась в сорок первом. А деда расстреляли как врага народа в тридцать восьмом. Потому что он был из дворянской семьи, а его брат воевал на стороне белых во время Гражданской войны.

– Я ничего не понял.

– Если коротко, то сначала в России правил царь. Потом случилась революция: царя заставили оставить трон. Началась война: красные были за революцию, а белые – за царя. Но красные выиграли, белые в основном бежали за границу. А еще через какое-то время советская власть стала преследовать всех, кто казался ей опасен. И не просто преследовать, а убивать. Вот и Петр Федорович… – бабушка тяжело вздохнула и вытерла глаза.

Я погладил ее по руке и вытащил из стопки бабушкину фотографию с зеркалом за спиной.

– Ты тут совсем молодая.

– Да, это восьмидесятый год. Во время Олимпиады.

– А кто тебя сфотографировал? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Не помню уже. Давно это было, Морковкин.

– Можно я возьму себе эту фотографию?

Бабушка помолчала.

– Почему именно эту? Я могу тебе дать ту, где мама совсем маленькая. Смотри, какая она тут прелестная девчушка!

– Но ты тут такая красивая. Я повешу ее у себя над кроватью.

– Ну хорошо, возьми. Пусть побудет у тебя. Но только на время – я привыкла, что она всегда тут стоит…

К тому моменту как мама наконец пришла с работы, я успел выпить треть банки с морсом и пописать целых три раза. Мама потрогала мой лоб:

– Вроде не горячий.

– Тридцать семь и девять, – скорбно сказала бабушка.

– Ерунда.

– И ты потащишь ребенка с температурой на улицу?

– Нам идти всего-то ничего. Можно попить? – мама взяла мой стакан с морсом и сделала глоток.

– Господи, какая кислятина!

– Я же говорил.

– Может, сахару добавить? – предложила мама.

– Сахар – белая смерть, – бабушка вызывающе скрестила руки на груди.

– Мам, но он правда кислый.

– Он и должен быть кислым: иначе какой в нем толк?

– А какой в нем толк, если его никто не будет пить?

– Пока тебя не было, ребенок прекрасно все пил.

Так они препирались еще некоторое время. В результате мы с мамой ушли, а бабушка обиделась. Но все-таки, когда мы уже были в дверях, она сунула мне конверт:

– Пожалуйста, не потеряй ее. Она мне очень дорога…

– Что это, мам? – спросила мама.

– Спроси у Марка. В отличие от некоторых он любит меня и хочет видеть почаще, – сказала бабушка дрожащим голосом и захлопнула дверь. Мама вопросительно на меня посмотрела.

– Да просто я попросил у бабушки ее фотографию. Не переживай, вы скоро помиритесь.

Но мама все равно расстроилась. Чтобы ее утешить, я предложил ей полежать вместе в моей кровати и посмотреть «Гравити Фолз». Так мы лежали до тех пор, пока за окном не стемнело и какой-то очередной поезд не уехал в сторону Уналашки.

Глава 7, в которой мы с папой идем к врачу

Бабушкину фотографию я, как и обещал, повесил над кроватью. Дома у меня тоже была лупа, и я увидел, что на объективе фотоаппарата есть надпись. Но больше ничего видно не было. Если дедушка – человек из зеркала, получается, что все-таки кое-какой след он оставил, и я на него напал. Пускай бабушка делает вид, что его не было, а маме неинтересно знать, кем он был, уверен, будь в нашей семье еще один мужчина, все было бы гораздо лучше и мама наконец поняла бы, что значит проводить время со своим папой. Но как идти по следу дальше? Как говорит Джек, I have no idea[3].

Когда я окончательно выздоровел, мы с мамой отправились к бабушке заключать перемирие. По дороге мы купили торт и букет тюльпанов. О том, что бабушка все еще обижается, можно было догадаться по тому, что она оставила дверь открытой, а сама ушла на кухню. Мама всучила мне букет:

– Иди вперед.

Когда мама и бабушка ссорятся, это похоже на настоящую войну с хитрыми маневрами и хорошо продуманной тактикой. Сейчас мама придумала пустить меня как пешку вперед и таким образом освободить дорогу ей, королеве.

И хотя мне было страшновато, я все-таки покорно пошел на кухню и вручил бабушке букет, а бабушка сразу растрогалась, попросила меня налить воду в старинную темно-синюю вазу с совсем голой женщиной и поставила чайник. А пока он вскипал, они с мамой успели окончательно помириться, обсудить скучные новости из жизни знакомых и налить чай в чашки с оранжевыми петухами. Чтобы бабушка не успела ничего сказать про белую смерть, я супербыстро съел два куска торта и пошел в комнату рассматривать старую энциклопедию о доисторическом мире.

Мама с папой договорились, что в первый день после болезни в школу меня повезет он.

– Только соберись заранее, а то обязательно что-нибудь забудешь, – сказала мама.

Я сложил в рюкзак все учебники, пенал и Вильгельма и сел на кровать ждать, когда меня заберет папа. Со стены на меня смотрела бабушка. Что, если спросить у Девицы про надпись на фотоаппарате? Она вполне может знать, как ее увеличить, и уж точно не станет обсуждать это с мамой. Я снял фотографию со стены и положил в рюкзак.

Чтобы меня пустили в школу после болезни, нужна была справка, и папа предложил сходить в новую клинику рядом с его домом. Мама не имела ничего против. Внутри все блестело и пахло духами, в коридоре приятно играла музыка, а все были такие вежливые, что почему-то хотелось громко пукнуть. Но вместо этого мы с папой тихо сидели в коридоре и ждали своей очереди. Наконец, нас позвали в кабинет. Доктор оказалась не старая, с красными губами и бровями, нарисованными прямо на лбу.

– Ну-ка, солнце, рубашечку подними, – сказала она так, как будто мне было три года.

– Молодец, мой хороший, – она воткнула в уши стетоскоп и положила мне на грудь холодную железяку. – Дышим.

Пока я дышал, я увидел, что ее брови покрыты толстым слоем розовой пыли.

– У вас брови в пыли. – Я решил на всякий случай ее предупредить.

Доктор захихикала:

– Это не пыль, солнце, а пудра. У мамы наверняка такая тоже есть.

– У мамы нет.

Доктор нахмурилась и взмахнула гигантскими ресницами.

– Не разговариваем, солнце. Дышим. Не дышим. Дышим. Не дышим. Покажи язычок. Замечательный у нас язычок, – доктор засмеялась, как будто ничего лучше моего языка в жизни не видела.

– Ну что, папа, пациент совершенно здоров. Сейчас я вам справочку напишу.

– Прекрасно, спасибо большое, – улыбнулся папа.

Доктор села писать справку.

– В каком мы классе?

– Но папа уже давно закончил школу, – не понял я.

Доктор снова захихикала и посмотрела на папу:

– Правда? Твой папа выглядит очень молодо. Но ты-то еще не закончил?

– Нет, к сожалению. Я только пошел в третий класс.

– Школу, значит, не любишь? Все ясно, психосоматика, – вздохнула доктор. – Ничего, все привыкают, и ты привыкнешь потихоньку. Держите справочку.

– Необязательно быть как все, – буркнул я. Но, прежде чем доктор успела ответить, папа поблагодарил ее и взял справку:

– Спасибо большое.

– Если что, звоните обязательно или пишите в «воцап», – снова засмеялась доктор и помахала нам рукой. – До свидания, солнце. Не болейте.

Когда мы вышли из кабинета, я сказал папе:

– Думаю, ей бы понравилось белье с тиграми.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся он, а потом мы пошли к нему домой.

Дома уже была Девица. В этот раз волосы у нее были темно-синие, а в носу, между ноздрями, появилась новая серьга.

– Привет, Марчелло. Видел мой септум?

– Чего-чего?

– Чего-чего, серьга в носу.

– Тебе идет. Хотя не знаю, что сказала бы бабушка, если бы увидела тебя.

– Пожалуй, мы можем ей об этом не докладывать. Ты в школу-то хочешь? Соскучился?

Я закатил глаза, почти как бабушка.

– Понимаю. Сочувствую, малыш. Школа – полное… – тут Девица сказала плохое слово и тут же прикрыла рот рукой. – Сорян. Я хотела сказать, что школа – это отстой, но когда-нибудь она закончится.

– Давайте закажем на ужин пиццу? – крикнул из комнаты папа.

– Да-а-а-а! – закричал я. Потому что, если съесть на ужин пиццу, даже мысль о школе становится чуть более сносной.

Перед сном мне позвонила мама:

– Как ты, мой суслик?

– Все классно, мы ели пиццу.

– Прекрасно.

– А сейчас мы с Вильгельмом смотрим мультфильм.

– Ложись уже, завтра рано вставать. Я заберу тебя после уроков.

О фотографии в рюкзаке я вспомнил, когда папа уже погасил свет. Ничего, спрошу завтра.

Глава 8. Случайности не случайны, или Как я попадаю в одно очень важное место

Но утром Девица спала, так что поговорить с ней я не успел. Погода испортилась, ночью прошел дождь, и папина чистенькая «тойота» тут же покрылась грязными разводами. Я смотрел в окно и думал о том, что бы я делал, если бы школы не было. Сидел бы целыми днями и смотрел мультики. Или рассматривал бы старые энциклопедии. Или умолил бы маму купить хомяка и построил бы ему дом. Я уже придумал, что назову его Франц и что вокруг его дома будет закручиваться огромная труба, по которой он будет носиться как сумасшедший. Я уже собирался рассказать об этом папе, хотя по утрам с ним лучше не разговаривать, как вдруг…

– Вылезай, Морковкин, мы приехали.

Папа обернулся ко мне и улыбнулся, как будто это утро не было таким мерзким.

– Дай пять.

Я дал ему пять и поплелся в школу, к которой уже, как муравьи, сбегались другие дети.

На уроках я ничего не слышал, потому что думал о том, что можно сделать с бабушкиной фотографией. Может, приложить к ней лупу и сфотографировать на телефон? А может, отсканировать и увеличить на компьютере? Между русским и чтением я наконец придумал. В огромном доме рядом со школой, кажется, было все: ремонт обуви и часов, магазин сигарет, магазин зарядок для телефонов и всяких шнуров, магазин самих телефонов, магазин странных вещей, химчистка, что-то непонятное и фотоателье. Там наверняка можно увеличить и распечатать фотографию. И займет это вряд ли больше пятнадцати минут, на которые мама, как всегда, опоздает.

Когда уроки наконец закончились, я схватил рюкзак, скатился по лестнице, переобул кроссовки, накинул куртку и помчался к выходу.

– Мальчик, тебя кто забирает?

Чертики-бортики, как же я не подумал об охраннице. Эта милая тетя преградила мне дорогу, и довольно решительно.

– Э… мама.

– Позвони ей, пожалуйста, и попроси ее зайти в школу.

– Но мы договорились встретиться за калиткой.

– Прости, но по правилам я не имею права выпускать детей одних из школьного здания.

Тут как раз позвонила мама:

– Морковкин, прости, я опаздываю. Мне еще нужен где-то час. Сможешь меня подождать в школе?

Я снова надел сменку, снял куртку и поплелся обратно в наш класс. Но дверь уже была заперта, а мои одноклассники куда-то исчезли. От нечего делать я пошел дальше по коридору. В некоторых классах еще шли уроки, некоторые были заперты. Потом я поднялся на третий этаж, прошел мимо актового зала, заглянул в библиотеку и вдруг увидел дверь с табличкой, на которой был нарисован фотоаппарат и написано FLASH.

«Flash! Ah-ah. Saviour of the universe», – прокричал у меня в голове Фредди Меркьюри.

Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Вроде ничего особенного: обычный класс с партами и доской. Только на стенах висели не расписания и всякие занудные таблички, а плакаты и фотографии. На стене за задними партами – плакат с меня ростом: лысый старичок в очках одним глазом щурился в фотик, а другим внимательно разглядывал меня. Я сам не заметил, как вошел и оказался у одной из фотографий. Фотка была просто сумасшедшая: по комнате в потоке воды летали бешеные коты, с ними усатый дядька с выпученными глазами и стул. Рядом висела еще одна: высоко над городом, прямо посреди неба, на какой-то жердочке сидели люди в кепках. А вот совсем старинная фотография, как из бабушкиного альбома: дядька в цилиндре и грустная тетенька, замотанная в платок, висели в корзине воздушного шара.

– Это Надар, – вдруг сказал кто-то прямо у меня за спиной. От неожиданности я чуть не пукнул, а может, все-таки пукнул и подпрыгнул – совсем как коты на фотографии. Я даже не заметил, как в класс вошел какой-то учитель. Или не учитель? На учителя он не был похож. Может, это потому, что в нашей школе одни учительницы? Он был какой-то лохматый и с бородой-щетиной, и пахло от него сигаретами, как от папы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

«Лайв Эйд» – международный благотворительный музыкальный фестиваль, состоявшийся 13 июля 1985 года и организованный британскими музыкантами для сбора средств пострадавшим от голода в Эфиопии. На стадионе «Уэмбли» в Лондоне собрались 82 000 человек, а на Стадионе имени Джона Фицджеральда Кеннеди в США – около 99 000 зрителей.

2

Рой Томас Бейкер (р. 1946) – британский музыкальный продюсер. Сотрудничал с The Who, The Rolling Stones, Дэвидом Боуи, Оззи Осборном, Дасти Спрингфилд и многими другими исполнителями и группами. Самой известной его работой стала «Богемская рапсодия» группы Queen.

3

Понятия не имею (англ.).