- -
- 100%
- +
Я сел с краю, у дверцы, а Лиду посадил посредине, между собой и водителем. Теплый ветер приятно обдувал кабину. Я любил ездить, положив локоть на дверцу с полностью открытыми боковыми стеклами, иногда вытягивая руку наружу и пытаясь ладонью поймать горячий степной ветер. Он упруго давил на мою руку, резкими порывами откидывая её назад, но всё равно рука возвращалась в исходное положение, как будто прорезала воздух пополам, примерно так, как горячий нож разрезает масло.
Беззаботно гулявший в кабине ветер оголил полные загорелые колени Лидки, немного задрав её зеленую форменную юбку. Я заметил, что боец за рулем, несколько раз, не поворачивая головы, зыркнул в её сторону.
– Эй, военный, – бросил я ему, – смотри на дорогу! А ты, хоть бы прикрылась, что ли!
И я положил на её колени потертую папку утратившую свой первоначальный черный цвет и принявшую со временем оттенок пыльного асфальта. В папке лежали накладные на фильмы. Лидка засмеялась мелодичным голосом, и я подумал, что она, должно быть, неплохо спивает, как говорят на юге. Но, как ни странно, мне ни разу не довелось слышать её пения.
Попетляв по узким городским улочкам, густо засаженным кустарником, с тускло- зелеными от пыли листьями, мы въехали во двор районной кинобазы. Было жарко, самый разгар рабочего дня. В воздухе стояла та самая южная духота, которая мгновенно делает влажной всю одежду и в которой ты плывешь, будто в теплом молоке. Никакого потока воздуха, никакого ветерка.
Возле базы уже приткнулось несколько машин из окрестных сел. У крыльца высились стопки из круглых металлических коробок серого цвета с бобинами фильмов, которые киномеханики выносили из хранилища и складывали неподалеку от своих автомобилей. Обычно таких коробок было восемь-девять – по частям картины. Имелись и исключения в виде иностранных фильмов, когда коробок должно было быть больше. Однако при дублировании на «Мосфильме» или «Союзмультфильме» эти фильмы подвергались нещадной кастрации и подгонялись под стандарт.
Кстати, я никогда не понимал, отчего большинство иностранных боевиков дублировалось на киностудии «Союзмультфильм». Голоса там были более подходящие, что ли?
Отдав Лиде деньги, чтобы она прогулялась до магазина и купила там пива, сигарет, и свежие газеты, я пошел в контору оформлять передачу просмотренных картин и получение новых. Водитель «Урала» в это время занялся перетаскиванием коробок к приемному окну, в котором виднелась пожилая женщина, достававшая рулоны фильмов из металлических кассет и проверявшая их на целостность.
Я снял фуражку, широко размахивая ею как веером, и расстегнул почти по грудь синюю техничку, чувствуя, как струйки пота стекают по спине. В небольшой конторе за столиком сидела молодая темноволосая девушка – учетчица. Она делала отметки в стопке накладных, лежавших на столе. Увидев меня, девушка кивнула, поскольку мы были уже с ней знакомы, и крикнула вглубь здания, подзывая заведующую:
– Марья Сергеевна, летчики приехали!
Тотчас, будто нас давно ждали, в открытых дверях за спиной учетчицы появилась миловидная женщина лет сорока. Черные волосы её были забраны в пучок сзади, прищуренные глаза смотрели настороженно. Увидев меня, она заулыбалась и сказала певуче, мягко, как говорят на юге:
– Здравствуйте, за фильмами приехали? Наверное, хотите что-нибудь новенькое?
– Да, не отказались бы, – ответил я и тоже улыбнулся.
Заведующая, стоя в дверях, закинула руки за голову и томно потянулась, словно от долгого сидения за столом у нее затекла спина. Полинявший синий халат распахнулся, под блузкой обозначились полные груди, а в глазах появились насмешливые огоньки. Словно она бросала мне вызов, говорила: «Посмотрим, сможешь ли ты сделать вид, что ничего не замечаешь».
Мне было невдомек, специально она это сделала или нет. Может у Марьи Ивановны была привычка потягиваться перед незнакомыми мужчинами, а может у неё действительно затекла спина? Кто её знает? Я не думал о том, хотела ли заведующая специально привлечь моё внимание или она делала это неосознанно, но вскоре почувствовал, как внутри меня нарастает напряжение и возбуждение. Вероятно, Марья Ивановна что-то прочитала на моём лице, она заметно расслабилась, еще сильнее заулыбалась. Девушка – учетчица посмотрела на неё, как мне показалось с укором, и обронила:
– Ваш муж просил передать, что заедет в совхоз «Привольный» и скоро вернется.
– Хорошо! – без особых эмоций произнесла женщина. – Когда звонил?
– Минут сорок прошло, – ответила учетчица и пояснила мне: – У Марьи Ивановны муж – заместитель нашего начальника кинобазы. Он отвечает за исправность киноустановок.
– Пойдемте со мной, – перебила её заведующая, – покажу вам, где можно выбрать новые фильмы.
Отправившись следом за Марьей Ивановной, я оказался в большом зале с длинными рядами металлических стеллажей. Они доверху были забиты коробками с кинофильмами, под каждой из которых болталась картонная бирка с указанием картины. Зал плохо освещался, потому что несколько лампочек перегорело и не менялось, то ли из-за их отсутствия, то ли из-за нерадивости электриков.
Здесь было прохладнее, и я вздохнул с облегчением.
Медленно передвигаясь вдоль стеллажей и читая заголовки картин, большинство из которых было уже мною видено, я прошел в дальний угол хранилища. Заведующая шла за мной, и я чувствовал её дыхание, когда останавливался чтобы прочесть очередное название. От неё пахло польскими духами «Быть может», столь модными среди советских дам зрелого возраста.
Дойдя до конца очередного стеллажа, я резко повернулся и внезапно оказался лицом к лицу с Марьей Ивановной. От неожиданности сделал шаг назад.
– Что летчик, – полушепотом, как бы шутливо спросила она, – боишься меня?
В это время кто-то зашел в зал и на другом конце принялся расхаживать в поисках походящего кино. Отчетливо слышалось шарканье чужой обуви, будто вдоль стеллажей передвигался случайно забредший сюда старик. У меня мелькнула мысль, что времени вполне хватит.
Марья Ивановна в это время в чувственной истоме безмолвно прильнула ко мне, отдаваясь во власть моих рук, обдавая жаром своего тела, и я повернул к себе спиной эту внезапно обессилевшую женщину. Она оперлась руками о стеллажи, а потом я вошел в неё, словно в теплую речку, прогретую полуденным солнцем. Мозг как будто отделился от тела, самостоятельно фиксируя детали, пытался анализировать моё и ее поведение, а тело выполняло свою работу. Марья Иванова глухо застонала от удовольствия.
Шаги в дальнем углу склада стихли. Кто-то прислушивался. Черт побери! Меня бросило в жар, но остановиться я уже не смог…
Это был порыв, наваждение страсти, как у Бунина в «Солнечном ударе», когда офицер завел скоротечный роман со случайной пассажиркой на пароходе. Я потерял голову, совсем как тот поручик! Разница была в ощущениях. Герой Бунина чувствовал себя постаревшим на десять лет после той встречи, а я… Я не чувствовал ничего. «Всё из-за любви! – быстротечно соображал я. – Он ведь полюбил!»
Потом пришлось спешно приводить себя в порядок – не мог же я показаться перед учетчицей в растрепанном виде. Марья Ивановна вся раскраснелась, а её антрацитного цвета глаза в полумраке, казалось, растворились в зрачках и сделались огромными. Она повернулась ко мне и поправила фуражку, стягивая её на правую строну, как обычно носят казаки. Её руки задержались на моих плечах, а глаза ласково смотрели, будто женщина ждала от меня особенных слов. Пахнуло смешанным запахом польских духов и её разогретого тела. Я молча отстранился – влажные волосы прилипли ко лбу, пришлось заправить их под козырек.
– Ну что, будем искать фильмы дальше? – приглушенным голосом спросила она, поправляя прическу.
– Выберите нам что-нибудь сами, только поновее, – попросил я, обращаясь на «вы» даже после возникшей между нами близости. Может быть, сказывалась почти двадцатилетняя разница в возрасте?
Обратно на аэродром возвращались молча. Лида открыла бутылку с пивом и, поглядывая в окно, медленными глотками пила его из горлышка. Я вспоминал подробности происшедшего на складе. Водитель «Урала» насвистывал песню из репертуара Тото Кутуньо.
Теплый ветер с силой бился в лобовое стекло, занося в кабину запахи отцветающего лета. Я возвращался в часть и уже не соревновался ним в силе. Разве можно победить ветер?
Глава 5
В последующие дни на меня навалилась душевная вялость и глубокая апатия завладела умом. Вспомнились слова Приходько о взаимосвязи апатии и полового акта. Почему-то стало грустно. Так бывает, вероятно, когда ожидаемая новизна ощущений не оправдывает себя. Ты понимаешь, что всё это уже было и всё повторялось в той или иной форме, с теми или иными нюансами. Финал был всегда одинаков – внутреннее опустошение.
– А что ты хотел? – удивился Волчатников, когда я рассказал ему эту историю. – Тебе нужен был просто секс, как говорят на западе, или ты искал чего-то другого, особенного? Может, ты влюбился в эту сорокалетнюю женщину?
– Конечно, нет! – определенно ответил я. – Но почему именно с ней? Что в ней особенного? Вот чего не пойму. Ведь совсем не значит, что я пойду с первой встречной в постель, стоит ей стянуть с себя трусики или оголить грудь.
– Ты затронул извечную тему, – Волчатников достал из полиэтиленового пакета с рисунком улыбающейся Аллы Пугачевой две бутылки пива. Одну протянул мне. – Почему нас привлекают женщины, и какие именно? Вопрос, который волновал еще древних греков, если ты помнишь историю. Однозначного ответа никто не нашел, и вряд ли он найдется. В религиозной литературе говорится, что женщина – это сосуд дьявола. Почему же этому дьявольскому творению посвящено столько стихов, картин, песен? Знаешь, что я думаю?
– Нет, но мне интересно, – пробормотал я.
Волчатников сел на тумбочку прямо передо мной.
– Женщина – это средство, с помощью которого мужчина познает мир, – продолжил он. – А ты, наверное, думал, что это существо для возбуждения твоих нервных окончаний, получения наслаждения? Нет, друг мой, смотри шире…
– Средство познания мира? – тупо переспросил я. – Признаться, мне как раз казалось, что она нужна для удовольствий, удовольствий взаимных, мы же не индивидуалисты, мы тоже доставляем им удовольствие.
– Это верно лишь отчасти. Ты тоже частица мира. Значить, познавая себя – ты познаешь мир. И этим звеном, соединяющим тебя с миром, служит женщина.
– Какой-то дуализм, – с сомнением заметил я.
– Ты ищешь женщину, которая должна стать проводником в этот мир. Но и женщина тоже ищет такого мужчину. Отсюда возникает желание, соблазн.
В голове моей был полный туман. К этому времени мы выпили пиво, и за неимением коньяка перешли на разведенный спирт. Волчатников прикрыл глаза, потом посмотрел, как мне показалось, совсем трезво.
– Однако так бывает не всегда. К сожалению, любовь проходит, нередко оставляя людей несчастными. Возьмём, к примеру, Анненского. В двадцать два года он страдал от любви к женщине на четырнадцать лет его старше. Через два года он женился на ней. В то время она действительно вела его в неведомый мир, помогала познанию вселенной. Но вот любовь угасла, страсть прошла. А жить вместе пришлось всю жизнь, до самой смерти. Если любовь – это жизнь, значит, его душа умерла раньше тела. Не отсюда ли у Анненского такой сильный мотив одиночества, звучащий в каждой строчке?
– Возможно, не берусь судить, – заметил я, периодически теряя нить рассуждений моего собеседника.
Действительно, любовь, женщины, мир – это такие материи, которые, сколько ни философствуй, всё равно до конца не изучишь. Слишком много чувств, слишком много эмоций, слишком мало логики. Чтобы их понять, надо быть чутким, как листья, ведь эти слова Анненского, кажется, цитировал Волчатников.
В окно внезапно, с размаху ударили капли дождя, начавшегося совсем незаметно, без грозы и ветра, словно некто невидимый подал нам с камэской тайный знак, постучав в окно дождевыми пальцами. «Я здесь! – говорил этот некто. – Я слышу вас! Я понимаю вас!»
И он усыпляюще барабанил по стеклу, а я чувствовал, как гнет мыслей об одиночестве, которые одолевали меня несколько недель подряд, стал таять, растворяться, как растворяется песок в прибрежных волнах, когда подносишь его горстями в ладонях и опускаешь в прозрачную воду. Несколько мгновений и воде белеют только пальцы.
Вероятно, это происходило от того, что с Волчатниковым я не скучал – он заставлял меня думать о жизни, размышлять о ходе вещей, предопределенности судьбы. И пусть это были отвлеченные темы, темы далекие от военной будничной жизни, но мне было с ним интересно. Трудно было бы заподозрить между нами дружбу – уж слишком мы были разные, но что-то нас притягивало и сближало, как кусочки мозаики, принадлежащие одному фрагменту.
Через неделю наступила очередь Волчатникова лететь на выходные в Азовск.
– Совсем не хочется возвращаться туда, – сказал он мне задумчиво. – Но знаешь, скучаю по сыну. Вот купил в Калитве ему подарок. Волчатников достал из сумки красивую коробку с конструкторским набором, сделанным в ГДР.
– Ему должно понравиться, – согласился я с его выбором. – У меня в детстве было две страсти: конструкторы и игра в солдатики.
Волчатников улыбнулся, мы пожали друг другу руки, и он пошел в брюхо транспортного самолета по спущенному трапу.
– Вам замполитам положен отдых или расслабляетесь на боевом посту? – спросил меня Приходько, подходя сзади. От его технички пахло не привычным керосином, а едкими химическими веществами.
– Ты что, газовую атаку устраивал? – спросил я его в свою очередь.
– Пришлось погонять своих оболтусов. Я им тренировку с хлорпекрином устроил, чтобы проверить противогазы. Представляешь, этот хитрован Гунько вылетел из палатки как пробка. Он решил сачкануть и открутил трубку от коробки противогаза, думал, что я шучу. Но не тут-то было. Я бросил им в палатку шашку, и он запрыгал как вошь на печи. Вот хитрый хохол! Кстати, – продолжил он без всякой связи, – в столовой новая девчонка появилась, Илоной зовут.
– Знаю, уже с ней познакомился.
– Близко?
– Ну не так как ты думаешь – чисто служебный разговор. Я же замполит, должен знать кадры.
– Ага, – поддел меня Приходько, – вечно пьяный, вечно сонный замполит авиационный.
– Хочешь о прапорах услышать? – приготовился парировать я.
– Да нет! – широко улыбаясь, произнес Вова и плотоядно усмехнулся: – Между прочим, в полку есть некоторые технари, говорят, пока всех баб здесь не попробуют – не успокоятся.
– Ну, я не многостаночник.
– Понимаю, ты однолюб и будешь хранить верность своей Лидии до седых волос, если они у тебя к этому времени останутся, а не растеряются на чужих подушках.
Пока мы подкалывали друг друга, серебристые винты транспортника пришли в движение, постепенно набирая обороты, и вскоре стали почти прозрачными, превратившись в круги правильной формы. Они с грохотом рвали встречный воздух, заставляя трястись грузное тело лайнера. Но вот он начал неторопливый разбег по полосе, всё более ускоряясь, пока не оторвался, наконец, от земли и, словно усталая птица, медленно пополз ввысь. Голубое небо вобрало в себя, втянуло, зеленый силуэт самолета, и растворила его весь, без остатка.
Мне стало грустно оттого, что улетел Волчатников. К Лиде идти не хотелось. Напиться что ли? Взяв томик стихов Анненского, который оставил мне комэска, я пошел в свой барак и устроился на кровати, потягивая пиво.
Анненский мне понравился. Его стихи проникали вглубь души, мысли об одиночестве были созвучны. Так я лежал и читал, отрешившись от окружающего мира. Аэродром, солдаты, бараки – все это было не здесь, вдалеке, там, где меня не было.
Примерно около семи вечера над аэродромом, словно отзвуки дальней грозы, раздался шум от движков реактивных самолетов. Пришел Винник и по привычке разглаживая усы, сообщил, что приземлился полк перелетчиков, переправлявших МИГ-25 в Афганистан.
От нечего делать я прогулялся на аэродром. МИГи выглядели приличнее наших «Сушек». Выкрашенные снизу в голубой, а сверху в темно – зеленый цвет, они действительно представляли собой грозное оружие и насколько я знал, хорошо показали себя в горах Афганистана.
Солдат пришлось потеснить, расставить в нашем бараке дополнительные койки для летчиков и техников полка. Идти им было особо некуда – до города далеко, а местные дамы оказались все заняты, поэтому гулять начали здесь же, в бараке, разливая разбавленный спирт в солдатские железные кружки. К вечеру некоторых потянуло на подвиги.
Где-то около часа ночи в нашу комнату вошел дневальный и разбудил меня, сообщив, что вызывают к телефону. Приходько мирно похрапывал в своей кровати, а кровать Тернового была как всегда пуста – правда, на этот раз он ночевал в Калитве у жены.
Испуганный женский голос сказал по телефону:
– Товарищ замполит, это из столовой, Илона. Здесь под окнами пьяные какие-то и хотят залезть сюда. Я сегодня дежурю, не могли бы вы подойти?
– А где дежурный по столовой? – спросил я, стряхивая остатки сна.
– Не знаю, но его здесь нет.
– Хорошо, сейчас буду.
Я набросил на себя техническую куртку, взял фуражку и пошел в теплую темноту. От фонарей падал неровный свет на песчаную дорожку. Было тихо, почти беззвучно. Даже сверчки не нарушали покой южной ночи. Я увидел, как вдалеке промелькнула серая тушка крысы, скрывшаяся под солдатским бараком и всё, больше ничего и никого. Временами эту тишину нарушал пьяный гомон голосов, доносившихся со стороны аэродрома, там весело пиликала гармошка, звучал призывный женский смех. Видимо кто-то из перелетчиков вез гармонь с собой.
Возле столовой было тихо, в окне ни одного огонька. Я постучал в деревянную дверь и услышал торопливые шаги.
– Кто там? – раздался несколько испуганный женский голос, в котором я узнал голос Илоны.
– Это я, Лихачев.
Мне было смешно от этой ситуации. «Наверное, она всё выдумала», – решил я. Стало скучно дежурить одной, да еще ночью, вот и захотелось мужской компании. Может я ей приглянулся, потому вызвала меня, а не кого-то другого. Такое бывает, когда хочется познакомиться поближе с кем-нибудь, вот и ищешь удобный предлог.
Дверь со скрипом отворилась, показалось освещенное луной бледное лицо девушки, её испуганные глаза. Илона, действительно, испугалась. Теплые руки взяли меня за локоть и повлекли вглубь длинного коридора внутри здания, белеющего свежей побелкой. При этом девушка не забыла захлопнуть дверь и закрыть её на засов.
Мы шли по залу летной столовой, залитому серебристым лунным светом, без помех пробивавшемся сквозь большие оконные стекла.
Комната, где коротала ночь Илона, оказалась небольшой, совсем крохотной, и находилась неподалеку от варочного зала – типичное подсобное помещение. Старая настольная лампа, стоявшая на тумбочке, несмотря на разбитый плафон, по-прежнему рассеивала свет. В углу стояла солдатская кровать, на которой лежал матрац, аккуратно заправленный одеялом. Подушки на ней не было.
Где-то тихо и монотонно капала вода из крана. Обычный запах столовой, в котором перемешалось все, словно в перегаре старого алкоголика: и тяжелая вонь дневной пищи, и смрад от прогорклого жира, и душок от нагретого на сковороде растительного масла, перебивался тонким ароматом духов, доносившихся от девушки. От неё пахло нежной и чудной свежестью сирени. Вместе с тем, мне вдруг показалось, что я чувствую и другой запах, похожий на запах спирта, вероятно, она выпила для храбрости. Движенья её были расслаблены, глаза странно блестели в неярком свете ночника.
Мы стояли и молчали некоторое время, не отрывая взглядов, словно погружаясь друг в друга незримыми лучами глаз, как написал бы Анненский.
– Что случилось? – наконец, спросил я.
– Пьяные здесь у здания ходили, стучались. Я испугалась. Садитесь сюда! – она показала мне на деревянный стул возле кровати.
Я покорно сел, словно мною управляли неведомые силы, жестко диктовавшие свою волю и не оставившие возможности к сопротивлению. В горле пересохло, как бывает иногда в предчувствии близости с незнакомой девушкой или женщиной, а сердце сошло с ума, развив нереальную частоту пульсации. Бам! Бам! Бам! Мощные удары в груди отбивали ритм точно африканские барабаны: громко, четко и резко. Казалось, что их звук долбится в уши, проникает в мои вены, в мою кровь.
Всё также молча, не говоря ни слова, Илона, будто гибкая кошка, потянулась в настольной лампе и погасила её. Наступил мрак, и темнота совсем не разделила нас, а, казалось, наоборот, сблизила. Я почувствовал рядом её теплое дыхание, нежно коснувшееся моей шеи и лица. Руки невесомо легли на мои плечи, и она села на меня сверху, отчего ладонями я сразу нащупал её круглые, прохладные колени.
– Сейчас, сейчас, – прошептала она, щекотно касаясь губами моих ушей.
Однако я, к своему удивлению, обнаружил полное отсутствие эрекции, как сказали бы медики. Такое бывает сплошь и рядом, но со мной – никогда. То ли излишнее волнение, то внезапные ненужные мысли… «Может, просто устал, – пронеслось в голове, – ведь все наши желания, вся эта эротика, секс – всё это в мозгу».
Пальцы Илоны еще какое-то время ласкали меня. В темноте девушка наклонилась, и я вновь ощутил её губы возле своего уха:
– Это ничего, – прошептала она, словно прошелестел легкий ветер, – это бывает! – Её руки легли мне на затылок, она стала гладить волосы, как будто была экстрасенсом и пыталась дать моей душе умиротворение. – Мы попробуем в другой раз. Ведь нам ничего не мешает.
Потом я почувствовал, как она легко поднялась, зашуршала в темноте, загорелся ночник. Девушка поправила растрепавшиеся волосы, села на кровать и, улыбаясь, немного смущенно спросила:
– Я тебе нравлюсь? Может всё дело во мне, и я поторопилась? Не нужно, наверное, было спешить. Но ты мне так понравился…
Я увидел, как её глаза налились влагой, набухли, как капельки дождя, перед тем как сорваться с крыши и упасть на землю, разлетаясь на мелкие частички.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Комендатура – части батальона аэродромно-технического обеспечения, выделяемые для организации полетов в лагерных (полевых) условиях.
2
Планшетисты – военнослужащие на аэродромах, которые ставят метки на доске координат отслеживания воздушных целей.
3
ВПП – взлетно-посадочная полоса.
4
Вид одежды, выдаваемой техникам самолетов и военнослужащим вспомогательных подразделений.
5
ТЭЧ – технико-эксплуатационная часть, служащая для проведения регламентных и ремонтных работ на авиатехнике.
6
АТО – аэродромно—техническое обслуживание.
7
Комэска – командир эскадрильи. Общепринятое сокращение в авиации.
8
Спарка – двухместный самолет.
9
РП – руководитель полетов.
10
КДП – командно-диспетчерский пункт.
11
АПА – аэродромный пусковой агрегат.