Отпущение грехов

– Да-а… – протянул Ружин. – Седая старина. Отстаете от веяний времени, дружище! – он склонился к окошку администратора. – Месяц ремонта – и вашу ночлежку можно превратить в «Англетер». Если, конечно, вам знакомо это название.

Администратор за стеклом – крупный и до ужаса сонный мужик – потянулся и, усмехнувшись, лениво заметил:

– Да знакомо, как же. Не пальцем деланы. А ночлежка у нас и без ремонта неплохо смотрится. Даже отдельные номера для особо умных имеются. Под вывеской два нуля.

– Издеваться над бедными путешественниками – грех, – убежденно заметил Ружин. – Их сначала нужно накормить, напоить, баню истопить и спать уложить. А иначе никак. Господь тебе этого не простит.

– Еще один двинутый? – здоровяк подозрительно нахмурил брови.

– Чего? – не понял Ружин.

– А вот чего, – администратор вынул из-под столика славной памяти табличку с надписью «Мест нет» и сунул ее Ружину под нос. – Все, свободен.

Ружин оторопел. Он уставился на табличку с видом полного непонимания, словно враз разучился читать. Я решил, что пришло мое время вмешаться, а потому наклонился к окошку и прошипел:

– Ты не барагозь. Мы с дороги, устали, спать хотим. А с этой писулькой ты, когда приспичит, в тот самый номер с двумя нулями сходи. Оно, конечно пластик, жопу оцарапаешь, но можно на дверь повесить, чтоб никто не беспокоил. А места для нас забронированы, так что твои намеки на счет «идите нах» здесь не прокатывают. Нах мы не пойдем. Мы здесь останемся.

– Как ваши фамилии? – недовольно спросил он.

– Иванов, – сказал Ружин. – Иван Иванович. К вашим услугам.

– Николаев, – сказал я. – Николай Николаевич. То же самое.

Будь у нас шляпы, мы бы их приподняли, как подобает. Но шляп не было, поэтому мы просто сунули ему паспорта.

Администратор удивленно посмотрел на нас, – не разыгрываем ли? – но, увидев, что мы серьезны, как наседки на яйцах, открыл журнал и принялся листать его. Найдя указанные фамилии, снова оценил визитеров. На сей раз к удивлению в его взгляде примешалось сочувствие – мол, надо же, как людям не повезло, с таким убогим фио-сочетанием жить приходится. Но вслух ничего по этому поводу не сказал. А по другому – сказал:

– Точно, заказаны, – и рассыпался в извинениях: – Вы на меня не обижайтесь. Просто в последнее время в городе этих сектантов развелось – плюнуть некуда. До дома добраться невозможно – обязательно остановят и обращать начнут. А тут вы со своим «Господь этого не простит». Вот я и подумал… – и он вернул нам документы, дополнив их пронумерованными ключами.

– А сейчас уже не думаешь? – поинтересовался напарник, принимая все это добро.

– Да нет, – здоровяк широко усмехнулся.

– А что ты сейчас думаешь? – не отставал Ружин.

– То ли гастролеры, то ли бизнесмены, – администратор пожал плечами. – Точнее не скажу: сейчас и те, и другие на одно лицо. Ваши номера на пятом этаже. Не люкс, но сойдут – одноместные. Думаю, не разочаруетесь. Глядишь, и мнение о нашей ночлежке переменится.

– Глядишь, и переменится, – согласился Ружин и, разделив ключи, протянул один из них мне.

– Надолго к нам? – на всякий случай уточнил администратор.

– Пока не выгоните, – вмешался я. – На недельку, а там видно будет. Ну ладно, счастливого тебе дежурства, а мы пойдем – спать охота, как из пистолета.

И мы, оставив здоровяка зевать за своим окошком, отправились по номерам. Начало шестого – самое время для сна.

Сон отпускал меня неохотно, потому что еще не успел взять свое. Оно, собственно, понятно – на часах было всего десять. Надо полагать, утра. В дверь настойчиво барабанили.

Я поднялся, шлепнул по животу резинкой от трусов, чтобы проверить, достаточно ли проснулся хотя бы для этого, и направился открывать. Что с того, что в семейниках? Я к себе гостей не звал, сами пришли. Нечего было поднимать человека из постели. Домашнего халата, извините, с собой не захватил.

Впрочем, в краску никого вгонять не пришлось. Стоявший на пороге Ружин, думаю, и не такие виды видывал. Хотя бы рассматривая свой автопортрет в ванной. В данный момент, однако, на него было приятно взглянуть. Не то, что на меня, чей внешний вид сильно пострадал в результате беспокойной ночи. Даже в зеркало смотреть не стоило – знаю по прежнему опыту, приходилось. Каждый раз собственное отражение вгоняло меня в жестокую тоску одутловатостью, синюшностью мешков и поросячьими глазками. Все это при том, что нижняя челюсть за ночь покрывалась темной щетиной – в беспокойные ночи та, кажется, растет на порядок быстрее и вид при этом имеет клочковато-запыленный. В общем, картина хуже «Герники» Пикассо.

Может быть, я и не вырос бы таким обормотом, если бы пример мне подавал такой благовоспитанный мальчик, как Олег Ружин. Глядя на него сейчас, я испытывал большие сомнения по поводу того, что он в детстве – в глубоком – хоть раз пописал, куда не следует. В пеленки или, к примеру, папе на живот. Такой он сейчас стоял оптимальный, как принц из сказки. Черные джинсы, неброская оранжевая рубашка, физиономия чисто выбрита, волосы на голове уложены один к одному. В общем, гроза женского общежития, любовник, ни разу не изведавший горечи отказа, рыцарь всей слабой половины человечества, обладающий горячим сердцем, умелыми руками и сладкими губами. Меня чуть не стошнило. Не люблю таких типов. Вчера Ружин мне понравился, ночью разонравился, сегодня, как мужчина на мужчину, я уже готов был коситься на него с определенным подозрением. Не знал, что он может бывать и таким. Я о нем вообще слишком мало успел узнать за недолгое время знакомства. И, с поправкой на это обстоятельство, не стал делать скоропалительных выводов, а просто спросил:

– Ты чего в такую рань?

– Какая рань? – удивился он. – Десять часов. Добрые люди в своих конторах по полкилограмма бумаги на брата извели, а ты все дрыхнешь.

– Какой бумаги? – не понял я.

– Неважно, – Ружин легко отбросил в сторону мой вопрос, и я догадался, что фраза о бумагах ему была нужна только для связки слов. – Давай-ка, Чубчик, приводи себя в порядок, принимай душ, если имеешь такую привычку, да подтягивайся ко мне в номер. Будем дальнейшие действия обмозговывать. Нам спать недосуг, у нас всего три дня на все, про все, помнишь?

Я сморщил лоб и действительно вспомнил. Где я, кто я и, главное, зачем сюда забрался. И понял, что Ружин прав – терять время действительно не стоило, если мы хотели что-то успеть. Три дня – это очень, до жути, мало, когда речь шла о таком деле, в которое впутались мы.

– Договорились, – кивнул я. – Через десять минут – у тебя. Как штык. Жди.

– О`кей, – он сложил пальцы правой руки на американский манер – большой и указательный образовали букву «о». Развернулся и пошел в свой номер, кривя ноги и подергивая задницей. «Он еще и ковбой!» – с тоской подумал я.

Фиг с ним. Ковбой он, журналист или вообще замаскированный балерун – неважно. Может, он просто ужасная чувырла, чудак на букву «м», каких сейчас развелось множество. Я не собирался производить анализ его психологического портрета хотя бы потому, что он еще не полностью прорисовался в моем мозгу. Ружин был разный. С одной стороны это не внушало оптимизма, потому что подсознательно я постоянно ожидал неадекватных поступков от подобных типов, но с другой… Чем черт не шутит – может, он действительно покажет себя стоящим партнером и работа с ним в паре окажется в удовольствие. И даже если он просто умудрится удержать пушку в руках, доведись нам попасть в передрягу – это уже плюс. С остальным я, возможно, управлюсь сам. Не впервой. Главное – чтобы смог подстраховать в случае чего. Главное – подстраховать. Большего от него не требовалось.

Я задумчиво закрыл дверь и прошел в ванную комнату. Привычку принимать по утрам душ я, как ни странно, имел. Наемные убийцы в некоторых вопросах – ну, прямо вылитые люди. Кое-кто из них даже зубы чистит. Но я не стал. Вместо этого, достаточно размякнув под струями теплой воды, решил побриться.

Зеркало меня не разочаровало, показав вполне ожидаемую картину. Морда опухла, будто я неделю не выходил из запоя по случаю безвременной кончины горячо любимой тещи, глаза заплыли, как у медвежонка Винни-Пуха, когда тот застрял в норе своего друга Кролика, немилосердно обожравшись меду. И под ними была такая синь, что в голову сразу лезли строки поэта Есенина. Синь воспевать он, помнится, любил.

Самое обидное, что я тут был совершенно не при чем. Не пил, мед не жрал, Есенина изучал только в школе. За что ты меня так, Боже? Обнажив станок, я принялся яростно намыливать помазком свежий – только что из упаковки – кусок мыла, ибо пену для бритья не признавал. Вообще, надо отдать хозяевам ночлежки должное. С виду она смотрелась – фигня фигней, но в номерах было не просто чисто и уютно, а даже по высшему классу. Так бывает, когда впервые смотришь на грецкий орех: ну, что хорошего может скрываться под этой волнистой, похожей на мозговые полушария, поверхностью? И лишь добравшись до сердцевины, начинаешь понимать – что.

Обретя неожиданный комфорт, я наслаждался им. Чувствовал себя если не нефтяным магнатом, то человеком однозначно состоятельным, который может позволить себе остановиться в хорошем номере хорошего отеля.

Только не надо презрительно кривить губы. Я не бедняк. Мое ремесло позволяет жить достаточно безбедно, и даже на широкую ногу, но все равно такого кайфа я никогда не испытывал. В моей четырехкомнатной квартире царил постоянный бардак, какой бывает у всех холостяков. Так что в новинку была не роскошь – чистота и уют.

Я старательно выскребал щетину из неглубоких еще морщин на щеках, кривлялся, строил самому себе рожи, стараясь потуже натянуть кожу. Бритвенный набор – единственное, что я захватил с собой. Зубную щетку можно купить и здесь, мыло будет ежедневно обновлять горничная. А вот другим станком я бриться не могу – не физически, а морально. Свой купил пятнадцать лет назад, с третьей получки, а работал тогда, извините, говночерпием, помощником мастера-ассенизатора. Что ж, все работы хороши и имеют право на существование. В этом я убедился на собственной шкуре, пройдя путь от простого помохи до специалиста экстра-класса. Правда, в несколько иной сфере.

Станок еще ни разу меня не подводил. С десяток раз за минувшие пятнадцать лет я пытался бриться чужим инструментом, но непременно резал кожу. С моим этого никогда не случалось. Поэтому я без опаски давил на него, стараясь снять даже мельчайшие пеньки волос. Что ж я, хуже Ружина, в самом деле?

И все-таки… Если он окажется совсем не таким человеком, каким показался при первой встрече? Если его выкрутасы в баре – лишь вспышка пофигизма или игра с самим собой? Мол, я еще и так могу! я и в самом деле смелый! Что, если у него не хватит пороху нажать на курок, когда запахнет жареным? Он хвастался, что в свое время трудился в какой-то особой структуре, но в чем заключалась его работа? Может, только и делал, что целыми днями пялился в экран монитора? Ружин был слишком разным, чтобы я мог ответить на мучавший меня вопрос однозначно. С одинаковым успехом представлялась как его виктория, так и конфузия. И определить, какая из появлявшихся в мозгу картин выглядела более реалистично, было невозможно.

Станок все-таки подвел. Впервые за полтора десятка лет. Он почему-то, почти сам собой, пошел в сторону, и на шее у меня заалела кровь. Порез оказался довольно длинным – сантиметров пять. Но, как и все его собратья, неглубоким. Угрозы для жизни не представлял, но я грязно выругался.

Черт с ним, с Ружиным. Если он в какой-то момент операции пойдет на попятный или решит как-то подставить меня, я просто пристрелю его, как делали заградотряды в Великую Отечественную. За трусость и бегство с поля боя. А сам продолжу действовать в одиночку. Обязательно продолжу – я вдруг понял, что в какой-то момент решил для себя этот вопрос окончательно и бесповоротно. Слишком безумной выглядела затея «Вестников Судного дня». Даже для меня. Я не мог оставить ей шанс на существование. И готов был идти по этому пути до той отметки, где либо будет красоваться надпись «финиш», либо – могильный камень с моим именем. А Ружин… Что ж, если в случае ликвидации его судьбой поинтересуются, скажу – издержки производства. В таком деле без них никак.

Но, однако, не есть хорошо, что станок впервые пустил мне кровь. То есть, как хищник, попробовал ее на вкус. Хреновая примета. Я агностик, но в приметы верю. Человек должен во что-то верить. Пусть даже в абсолютную чушь. А первый порез чушью не был. Я пользовался бритвой пятнадцать лет, превратив процесс бритья в настоящий ритуал. И вот – повод насторожиться: кровь. Первая кровь в этом деле. И – моя. Неприятно.

Настроение, и без того колыхавшееся в районе плинтуса, скатилось до уровня канализации. Я добрился наскоро, уже не выскабливая кожу, вытерся полотенцем, сполоснул лицо и снова вытерся – на сей раз досуха.

Из ванной вышел угрюмый, как Дед Мороз, у которого кто-то спер мешок с подарками. У меня не было пропавшего мешка, но у меня было такое ощущение, что кто-то спер мою удачу, что было гораздо хуже. Какое-то нехорошее предчувствие копошилось в душе, сбивая с толку и заставляя хмуриться.

Но – хмурься, не хмурься, а дело нужно делать. Я оделся, прихватил с собой дипломат и вышел из номера, приспособив на дверь табличку для уборщицы, извещавшую о том, что та может при желании выполнить свои профессиональные обязанности относительно комнаты.

Ружин открыл дверь сразу, стоило постучать. В том же наряде – хотя, конечно, глупо было ожидать, что он сменит его за четверть часа нашей, гм, разлуки. В руках дымилась чашка с чем-то горячим.

– Кофе будешь? – спросил он, развернувшись и направляясь вглубь номера.

– Буду, да, – сказал я, следуя за ним.

– И завтракать будешь, – скорее утвердительно, чем вопросительно заметил он. В желудке у меня сразу заурчало, и я кивнул:

– Буду.

– Я так и думал, что ты не успеешь заказать себе завтрак. Поэтому сделал заказ на двоих, – Ружин усмехнулся и отхлебнул из чашки. Впрочем, не такой уж он был пророк, каким хотел показаться. Ничего сверхъестественного не совершил, просто-напросто сделав логичное предположение. Любому, даже по пояс деревянному, понятно, что человек, проснувшийся пятнадцать минут назад и все время бодрствования посвятивший приведению физиономии в относительный порядок, ничего, кроме этого не успел бы – чисто физически. Хотя Ружину все равно спасибо. За заботу о моем желудке. Я так и сказал ему.

– Да не за что, – отмахнулся он. – По себе знаю: хуже нет, чем пустой желудок. Мысли в голову не идут, делать ничего не хочется. Так что прошу к столу, – и указал на сервировочный столик, стоявший посреди комнаты.

– Кто-то говорил, что дальнейшие действия обмозговывать будем, – усмехнулся я, усаживаясь, тем не менее, в кресло перед столиком.

– Какая мозготня может быть на голодный желудок, я же говорю! – хохотнул Ружин. – Ты меня как будто не слышал. Я так разлагался, такие мысли высказывал, а от тебя – как от стенки горох.

– Сам дурак, – беззлобно проворчал я. – Я тоже кушать хочу.

Честно говоря, любой человек, у которого в голове есть хоть кусочек мозга, а желудок не совсем ампутирован при невыясненных обстоятельствах, захотел бы кушать при виде того, что стояло на столике. Плов, окрошка, салаты, несколько творений, чьих названий я попросту не знал, но выглядевших жутко аппетитно. Пища, собственно, не жлобская – без лишних выкрутасов, – но весьма сытная и, главное, вкусная. Мне только показалось, что на двоих ее многовато.

– Еще кого-то ждем? – поинтересовался я.

Ружин уже уселся во второе кресло, легким автоматическим жестом подтянув джинсы, чтобы не оттягивались колени, и собрался было приступить к делу, но, услышав вопрос, уронил вилку и оторопело уставился на меня:

– С чего ты взял? Мы в этом городе новички, помнишь? Только сегодня ночью прилетели. Лично я еще не успел ни с кем познакомиться.

– Мало ли, – я пожал плечами. – Может, местный полковник к нам на завтрак пожалует, чтобы инструктаж провести.

– Нет, – он покачал головой. – Все необходимое они вчера в конверте передали. Им резону нет нас светить.

– А для чего тогда столько еды? – озадаченно спросил я.

– Как для чего? – Ружин был озадачен куда сильнее меня. – Кушать. А для чего еще может понадобиться еда?

– Не многовато на двоих-то?

– А-а! – он откинулся в кресле и расхохотался. – Ты об этом! Просто я люблю с утра плотно покушать. С обеда тоже. Да и вечером не против. Есть, говорят, такая болезнь – яма желудка называется. Не знаю, то самое у меня или нет, но проглот я знатный. Давай поспорим на тысячу долларов, что я слопаю все, что тут стоит?

– Включая тарелки и столики?

– Нет, кроме шуток, – Ружин прищурился, словно биатлонист на огневом рубеже, подцепил из своей порции плова кусок мяса и отправил его в рот. – Спорим?

– Да иди ты, – я решил, что связываться не стоит. – Сожрешь все, удовольствие получишь, штуку баксов поимеешь – кругом останешься в выигрыше. А я останусь голодный и без денег. Не пойдет.

– Как хочешь, – легко согласился он. – Тогда давай кушать.

Я кивнул и подвинул к себе тарелку с салатом – начать предпочел с чего-то легкого.

Ружин взял командование на себя. Я пока решил не возражать. Как-никак, все нити дела сходились к нему. Но в перспективе было все то же – убрать его, если придется, и сыграть в «сам себе велосипед». Однако, судя по тому, как мой напарник лопал – много и с аппетитом, – не придется. Исходя из старинной рабовладельческой приметы, вкалывать он должен был еще лучше.

Когда гарсон забрал сервировочный столик, загруженный выскобленными дочиста тарелками, Ружин разложил на диване какие-то бумаги, схемы и фотографии и поманил меня:

– Иди сюда. Будем мозговать.

Я пересел на диван. Мозговать – так мозговать. Все равно когда-нибудь придется этим заняться, раз уж мы притащились сюда. И я даже придерживался мнения, что чем раньше – тем лучше.

– Вот, – сказал Ружин, собрав фотографии и сунув мне в руку.

Я внимательно просмотрел их. Восемнадцать штук. Шесть человек. В разной обстановке и, надо думать, в разные годы. На каждого, получается, приходилось по три фото. Распределив персонажей по степени яркости произведенного на меня впечатления, я постарался проанализировать каждого.

Номер первый. Бородач в форме офицера ВВС. Впрочем, бородачом его можно было назвать с большой натяжкой – так, запущенная небритость. Скорее осознанная небрежность, чем борода. Этого трудно не запомнить при моей профессиональной памяти на лица. Первый снимок, где он стоял на городской площади в обнимку с каким-то типом еврейской наружности, был цветным и ясно показывал, что небритый летчик огненно рыж. Смещение цветов исключалось, потому что все снимки были сделаны если не на уровне высокого искусства, то вполне профессионально. Что же до художественности исполнения, то… Трудно ждать таковое от агента, которому ради каждой фотографии приходится выкладываться так, как гепард на охоте не выкладывается. На первом авиатор позировал, но явно не тому фотографу, чей снимок я держал в руках. Он смотрел чуть в сторону – градусов на десять. Видимо, агенты конторы изображали таких же праздношатающихся и от нечего делать фотографирующихся. Почему нет? Хорошее прикрытие.

Второе фото было черно-белым. Майор ВВС – здесь были видны звездочки на погонах – стоял строго в фас и мочился на колесо самолета. Наверное, готовился к полету. Я слышал, у летчиков есть такая традиция. Здесь хорошо были видны его глаза – почти безбровые. Если брови и были, то такие бесцветные, что на фотографии не просматривались. На фоне остальной тотальной рыжести безбровие майора выглядело почти уродством. Зато выигрывали глаза – без нависающих над ними бровей они так и перли наружу, и в этой их выпуклости было что-то демоническое. Фанатик в натуральную величину.

На третьей фотографии он был снят не в фас, а в профиль, и погоны имел еще капитанские. Разговаривал с каким-то солдатиком из обслуги, причем разговаривал явно матерно. Рот был широко распахнут, глаза горели. Солдатик, по привычке всех солдатиков на свете (поорет да перестанет), стоял потупившись и ни на что не реагировал. Единственной ценной вещью на снимке был капитанский нос. Невысокий, прямой. Скорее негритянского типа, чем европейского. Возможно, в детстве его ощутимо треснули по этой детали, оттого она и деформировалась.

Однозначно, этого типа я не забуду. Я отложил фотографии в сторону. Ружин, мельком глянув на них, прокомментировал:

– Генрих Засульский. Начальник боевой организации «Вестников Судного дня».

Я кивнул. Оказывается, у них и такая есть. Впрочем, вполне логично, раз сектанты собираются провернуть операцию общегосударственного масштаба. Мог бы сам догадаться, что за этим просматривается рука профессионального военного. Пусть даже и летчика. Впрочем, делать выводы из устной информации – не мой конек.

Вторая серия снимков резко отличалась от первой. Хотя бы тем, что все они были сделаны в один день, причем, скорее всего, даже в течение одного часа. Клиент был снят в трех разных ракурсах за рулем автомобиля. Фас, профиль и снова фас – на сей раз крупно.

Горбоносый блондин с такой же примерно бородкой, как и майор Засульский. Волосы коротко стрижены. Вероятно, очень засекреченный тип, раз пришлось обойтись только этой серией фотографий. Хотя, глядя на ленивые, полудохлые глаза, трудно было понять, зачем его так засекречивать. Типы с такими глазами обычно ни на что не способны.

Я показал фотки Ружину, и тот пояснил:

– Виктор Катаев. Есть подозрение, что он мозг всей организации. Звериное чутье – на опасность, на фотографов. В общем, отлично развито шестое чувство. Единственный человек, о котором почти ничего неизвестно – кроме имени. Он даже машину берет напрокат и по чужим документам, чтобы лишний раз не светиться.

Ну что ж. Тоже весьма колоритный тип, трудно забыть. А и забуду – при встрече вспомню. Я поехал дальше.

Еще один товарищ за рулем автомобиля. На двух фотоснимках. Довольно молодой и, в отличие от первых двоих, безбородый. На первой карточке он крутил баранку легковушки. Иномарка, точнее сказать невозможно. Дорогой прикид, модная прическа. На руке, что лежала на баранке – два перстня. Думаю, тоже нехилых бабок стоили. В остальном – невыразительная личность.

Я взял второй снимок, где он также сидел за баранкой, но и это в информативном плане мне ничего не дало. Здесь он держал руль вдвое большего диаметра, радостно улыбался, причем во рту не было ни одной золотой фиксы. Облачен в армейскую форму. Сержант.

Но черт бы меня подрал, если я знал, как закрепить его физиономию в памяти. Абсолютно не за что зацепиться. Темный блондин, или обладатель светло-русых волос, что, в принципе, одно и то же. Обычный рот, обычный нос, обычные глаза. Все обычное. Телосложение хорошее, если судить по третьему снимку, где он в самбовке плясал на ковре в обнимку со своим противником. Но ведь телосложением нынче никого не удивишь. В общем, выйди на улицу – и за десять минут насчитаешь десять парней, подходящих под схожее описание.

Я нахмурился. Такая внешность доставила бы удовольствие вчерашнему полковнику, но никак не мне. Это его агентство заинтересовано в вербовке ребят с неприметной наружностью; я предпочитал яркие, запоминающиеся физиономии. С ними как-то легче работалось.

В десятый раз пробежав глазами лицо, до тошноты обыденное, я снова не сумел найти зацепку. Хотя бы родинку. В детстве любил рисовать и даже учился этому, так что от родинки было бы довольно просто станцевать остальной портрет. Но ее не было, этой родинки. Не было ямочки на подбородке. Не было шрамов на щеках, на лбу, на бровях. Тем более не были ни усов, ни бороды. Невыразительный тип. Совершенно невыразительный. Я посмотрел на уши. И улыбнулся. Даже если он готовился в невыразительные с самого раннего детства, то уж никак не с пеленок. А его родители о грядущих мечтаниях чада не подозревали. И податливое детское ушко искривилось, пока он спал на нем, для мягкости подвернув под щеку.

Вот и зацепка. Искривленными ушами, конечно, тоже трудно удивить, но это уже что-то. От этого моя память может оттолкнуться. Остальное сплетется само собой.

– Леонид Цеховой, – сказал Ружин, увидев, чье изображение я отложил в сторону. – Служил в спецназе ГРУ. Три командировки в Чечню, три правительственные награды, ни одного ранения. Отцы-командиры характеризовали его, как хладнокровного и расчетливого бойца, которому вполне по силам примерить погоны лейтенанта, а дальше – и больше. Но он предпочел уволиться из армии, вернулся на родину и здесь стал сектантом. За неполные два года прошел путь от рядового члена секты до первого спеца-силовика, заместителя майора Засульского. Под его началом находится взвод из двадцати человек, называющихся «Карающей дланью». В их обязанности входит проведение карательных операций, точечных силовых акций, наблюдение за порядком, дисциплиной, субординацией во время крупных мероприятий, проводимых сектой. Хотя, насколько мне известно, таковых она еще не проводила. Значит, следует читать «проводимых внутри секты». Едем дальше?