Беременна от его сына

Глава 11 Евгений

Раннее утро.

Я приказал сервировать стол с изысканной роскошью — пусть ломится от изобилия: свежие устрицы на льду, трюфельный омлет с золотой икрой, воздушные круассаны с миндальной начинкой, гранатовый сок в хрустальном графине. Пусть видит, что значит завтрак в доме, где деньги — не вопрос.

Обычно она ест на кухне, вместе с прислугой, но сегодня я велел разбудить ее раньше — мне нужно было успеть в офис, да и... любопытно стало. Как она себя поведет? Притворится ли благодарной? Или выдаст себя?

Девчонка сидит напротив, сжавшись, будто загнанный зверек. Глаза бегают по столу — наверное, впервые видит столько роскоши в одном месте.

Беременная, а выглядит как перепуганный подросток. Руки дрожат, когда она берет кусок тоста, словно боится что-то сломать.

— Ешь, — бросаю я, наблюдая, как она медлит. — Или тебе ничего не нравится?

Она молчит, лишь сжимает вилку так, что костяшки белеют. Раздражение подкатывает комом к горлу. Чего она ждет?

Не выдержав, я резко протягиваю руку и кладу ей на тарелку ломтик лосося в медовой глазури — дорогое, изысканное, то, что должно вызвать восторг. Но она лишь напрягается еще сильнее, словно я подсунул ей отраву.

Терпение начинает лопаться.

— Попробуй это.

Мой голос звучит как приказ, но она не реагирует. Вообще. Ни слова. Ни взгляда. Словно я разговариваю со стеной.

С вчерашней ночи она не проронила ни звука. Если это её способ вывести меня из себя — то чертовски действенный.

Я наблюдаю, как она осторожно подносит вилку ко рту, пробует кусок трюфельного омлета. Морщится. Даже не пытается скрыть отвращение.

— Не нравится? — шиплю я, и в голове уже начинает пульсировать знакомая тягучая ярость.

Опять это молчание.

Не выдерживаю. Набрасываю ей на тарелку ломтики устриц в лимонном желе, каппадокийские финики, кусочек фуа-гра.

— Ешь.

Она водит вилкой по тарелке, будто копается в мусоре. Кивает головой, но ничего не берет.

— Бери то, что тебе нравится, чёрт возьми! — голос рвётся, становясь грубее.

Она снова качает головой.

Мелкая. Дрянь.

Раз — и мой кулак обрушивается на стол. Тарелки вздрагивают, ножи звенят, бокал падает.

Она взвизгивает — резко, по-кошачьи. Глаза мгновенно наполняются слезами, губы дрожат. Ещё секунда — и она срывается с места, убегает, оставив за собой только лёгкий запах, свой проклятый и глухую тишину.

— Сука... — выдыхаю я сквозь зубы, сжимая кулаки до хруста.

Встаю, наклоняюсь, упираюсь ладонями в стол. Дышу тяжело.

— При всём моём уважении, Евгений Викторович, но она ещё ребёнок.

Я медленно поднимаю голову. Десять лет. Десять лет она служит в этом доме — и никогда не позволяла себе отчитывать меня.

— Галина Васильевна, не вмешивайтесь.

Говорю сквозь зубы, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. Стою, сжимаю-разжимаю кулаки, другой рукой резко провожу по непослушным волосам. Эта мелкая дрянь вывела меня на грань.

— Чего встали? — бросаю ей резко, указывая на дверь. — Идите и успокойте девчонку.

Экономка смотрит на меня усталым, взрослым взглядом. В её глазах — не просто разочарование. Что-то глубже. Что-то вроде жалости.

Меня это бесит ещё сильнее.

Но она не спорит. Молча разворачивается и уходит — туда, куда я послал.

А я остаюсь один среди разгромленного завтрака, с огнём в груди и вкусом горечи на языке.

Еще пару минут и не выдерживаю, ноги сами несут меня к её комнате.

Какого чёрта? В собственном доме я вынужден красться, как вор, притаившись у приоткрытой двери?

Из щели доносится задавленный шёпот, прерывающийся всхлипами:

— Он чудовище... Чудовище...

— Майя, успокойся. Подумай о ребёнке, — ровным, но усталым тоном отвечает Галина, стоя у кровати со сложенными на замке руками.

Я замираю, прислушиваясь.

— Которого это чудовище у меня отнимет.

Я знал, что она меня ненавидит. Но это ее «чудовище»...

Бешенство вскипает в груди, горячее и густое.

Хватит. Распахиваю полностью дверь и вхожу.

Девчонка вздрагивает, вскрикивает — коротко, по-звериному. Глаза расширяются, зеркаля чистый ужас.

Сидя на кровати, она мгновенно подтягивает ноги к себе, обхватывая их руками, будто хочет исчезнуть в этом широком, бесформенном платье, в котором тонет, как ребёнок в чужой одежде.

— Евгений Викторович, простите... Можно вас на пару слов?

Галина бросает на меня тяжёлый взгляд, но я лишь отмахиваюсь, не отрывая глаз от этой мелкой дряни.

А она...

Не говорит больше. Уткнулась лбом в колени.

Мы выходим с Галиной в коридор, и я прикрываю за собой дверь.

— Ты слишком много стала себе позволять, Галина Васильевна, - говорю сквозь зубы, специально делая ударение на "ты".

Она вздрагивает - прекрасно понимает, что когда я перехожу на "ты", это граничит с последним предупреждением. Ее лицо бледнеет, но она держится с привычной выдержкой.

— Прошу прощения, Евгений Викторович... - начинает она, но я резко поднимаю руку, прерывая.

— Прежде чем вы туда вошли, я хотела доложить... Сегодняшний инцидент, проблемы с питанием Майи... - Галина делает паузу, подбирая слова. - Дело в том, что она не ест эти изыски. Не потому, что капризничает... Ей они просто не нравятся.

Я медленно сжимаю кулаки, чувствуя, как гнев снова подкатывает к горлу.

— Ее предпочтения... достаточно просты, - продолжает экономка, осторожно наблюдая за моей реакцией. - Но полностью обеспечивают потребности ребенка. На завтрак - вареное яйцо, бутерброд со сливочным маслом, сладкий чай... или творог со сметаной...

Она замолкает, видя, как мои пальцы впиваются в дверной косяк.

— Так-так… - медленно растягиваю слова, чувствуя, как горячая волна ярости поднимается от шеи к вискам. - И почему я узнаю об этом только сейчас? У этой... - делаю намеренную паузу, - малолетки с пузом что, ни языка, ни рта нет?

Галина съеживается, но отвечает твёрдо:

— Потому что она вас боится. До дрожи в коленках. А мне... - её голос становится тише, - не доверяет настолько, чтобы откровенничать.

Резкий хруст - это мои зубы сжимаются так сильно, что челюсть начинает ныть.

— А ноги раздвигать перед моим сыном она не боялась, - выплёвываю каждое слово. Но это я говорю скорее себе.

Мгновенный кадр вспыхивает перед глазами:

Она. На смятых простынях. Голая. Тело выгнуто в неестественной дуге, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Глаза закатываются... От боли? Или от члена который входит в нее?..

Я резко моргаю, словно пытаясь стереть этот образ веками. Но он въелся в сетчатку - горячий, липкий, невыносимый.

Сколько их у нее было до моего сына?

Как она стонала под другими?

Почему я вообще об этом думаю?!

Отвращение подкатывает волной - к ней, к себе, к этой грязной картинке в голове.

Экономка опускает глаза, её плечи слегка ссутуливаются - знакомая поза вины. Но мне это уже осточертело.

— Ладно. Свободна, - резко киваю в сторону, давая понять, что разговор окончен. Жду, пока её шаги не затихнут в коридоре.

Глубокий вдох. Выдох. Ещё один - медленный, через нос. Рука сама тянется к ручке двери...

Комната залита мягким светом - шторы полуприкрыты. Девчонка сидит на кровати, обхватив колени, и при моём появлении буквально вжимается в спинку кровати.

В ее взгляде столько первобытного страха, что на мгновение мне становится... неловко?

Но это мгновение проходит. Я тщательно закрываю дверь за спиной, слыша, как щёлкнул замок. Теперь мы одни.

— Ну что, Майя, - начинаю тихо, делая шаг вперёд, - давай-ка поговорим по-взрослому...

Она не отвечает. Только её пальцы белеют от того, как сильно впиваются в собственную кожу. Интересно, понимает ли она, что этим лишь разжигает мою ярость?

Но сегодня я попробую другой подход. Медленно, демонстративно сажусь на кровать рядом с ней, просто потому что в этой комнате не куда больше сесть.

Девчонка тут же поджала ноги ещё сильнее, обхватив колени руками — пальцы сцепились в замок.

Сквозь чёлку, почти скрывающую глаза, я разглядел её нос — маленький, вздёрнутый, словно кнопка, усыпанный россыпью веснушек. Ниже — неестественно пухлые губы. Нижнюю она закусила так сильно, что та побелела.

— Я всё понял. По твоему питанию… точнее, по его отсутствию. Галина мне объяснила. Теперь меню будет другим. Знакомым тебе.

Пытался до неё достучаться, но в ответ — тишина.

Сдерживаю раздражение, но взгляд снова застревает на её лице. Если бы не знал, что живая — решил бы, что кукла. Такая же хрупкая, ненастоящая.

Хочу добавить что-то ещё — заставить ее заговорить, но слова застревают в горле. И тут её девичий голос разрывает меня.

— Мне здесь очень одиноко... — её голос дрожит, почти не слышно.

Я не отвечаю сразу. В комнате становится ещё тише.

— Ты же привыкла к одиночеству, — говорю я, сухо, с нажимом. — Насколько я знаю, у тебя никого не осталось.

Она вздрагивает, опускает глаза.

— Привыкнуть можно ко всему... — тихо отвечает она. — Но это не значит, что становится легче.

Я снова смотрю на неё: хрупкая, будто из фарфора.

— Здесь безопаснее, — вырывается у меня и что-то ёкает в груди. — Но…я. Понимаю… — вырывается у меня, и сам не ожидаю такой мягкости. Голос звучит чужим, слишком низким, будто я пытаюсь заглушить им собственную жестокость.

Она не отвечает, только чуть разжимает пальцы. Замечаю, как подол её платья приподнялся, обнажив ногу. Маленькую. Стопа припухла, пальчики крошечные, как у ребёнка.

Не думая, хватаю её за щиколотку — и она вся умещается в моей ладони. Хрупкая.

Она вздрагивает, но не отдергивается.

— Нога опухла. Что-то болит? — спрашиваю, и это звучит как обвинение. Себе.

Она молчит, но её дыхание учащается. Я чувствую пульс под пальцами — частый, испуганный.

— Немного... — наконец шепчет она. — Но это... нормально.

"Нормально". Словно что-то здесь вообще может быть нормальным.

Моя рука сжимает её чуть сильнее — не то чтобы больно, но так, чтобы она почувствовала.

— Ничего здесь не "нормально", — рычу, но тут же смягчаю хватку, глажу большим пальцем косточку.

Она замирает. А я...

Я не знаю, чего хочу: чтобы она боялась или чтобы снова заговорила этим голосом, от которого у меня вибрируют внутренности.

— Нет, мы это по-любому проверим, — резко бросаю, но тут же выдыхаю, сдерживая грубость. Она же снова замкнется.

Она слабо качает головой в сторону:

— Нет… у меня часто так. Потом проходит.

Но я уже не слушаю. Хватаю её вторую ногу — эта не такая припухшая, но всё равно… Маленькая. Хрупкая. Обхватываю обе щиколотки ладонями — и отчётливо слышу, как она резко вдохнула. Вижу, как мурашки пробежали по её коже.

Что, боишься? — хочется спросить с усмешкой, но вместо этого наклоняюсь ближе.

Вдыхаю её запах — лёгкий, чуть сладковатый, с оттенком чего-то незнакомого. Раздражает. Сводит с ума.

Она замирает. Но не отстраняется.

— Я поручусь. Тебе вернут телефон завтра.

Её глаза — огромные, голубые — впервые по-настоящему фокусируются на мне. Зрачки расширяются, губы приоткрываются от удивления. Я громко сглатываю, видя ее реакцию.

— П-правда? Прям телефон? Прям с сим-картой?

Не могу оторваться от её взгляда. От этих чуть влажных губ.

— Да. Прям телефон.

— Я… я могу подруге позвонить?

— Можешь. — Говорю уже на автомате. — Куда хочешь. Кому хочешь.

Просто чтобы слышать её снова.

— Спасибо!

Её голос звенит, как колокольчик, искренний, светлый, будто на секунду она забыла, где находится. Забыла, кто я.

— Женя?

Резкий, чужой голос.

Я отшатываюсь от девчонки, как от огня.

На пороге — Ирина. Одетая, собранная. Готовая к работе.

Но её лице — шок.

Взгляд мечется от меня к девчонке за моей спиной.

— Ты готова? Тогда поехали. — говорю слишком резко.

Ирина кивает.

Я резко выхожу, не оглядываясь.

_____________

Ирина очень опасная женщина (

Глава 12 Майя

— Вот твой телефон и зарядка.

Галина протянула мне гаджет, и его холодное стекло обожгло пальцы. Сердце заколотилось так сильно, что в висках отдавалось глухим стуком. Дыши, Майя. Соберись. Надо думать.

— И ещё, Майя… — Галина задержалась в дверях, её взгляд стал тяжёлым, почти предостерегающим. — Постарайся не говорить… лишнего.

Она вышла, оставив меня одну с ледяным комом в груди. Я сжала телефон в ладонях, торопливо воткнула зарядку и присела на край кровати, не в силах усидеть на месте. Включись, ну пожалуйста!

Мысли метались, цепляясь за обрывки планов: Кому звонить? Что сказать? Может, сразу в полицию?Но тут же всплыли слова Галины: «Не говорить лишнего».

О Боже…

Всё стало на свои места. Он прослушивает. Экономка не просто так предупредила. Губы дрогнули — я чувствовала, как сжимается горло.

Телефон резко завибрировал, загорелся экран — и тут же взорвался лавиной уведомлений. Я даже не успела сообразить, что делать, как на дисплее всплыло имя: «Аня».

Моя подруга.

— Боже, Майя! Куда ты пропала?! — голос Ани в трубке звучал почти истерично, сдавленно.

Я сжала телефон так, что пальцы побелели, и сделала глубокий вдох. Не плачь. Не показывай, что что-то не так.

— Привет, Ань… — голос дрогнул, но я быстро взяла себя в руки. — Со мной всё в порядке, успокойся.

— Всё в порядке?! — она буквально фыркнула от возмущения. — Ты пропала, не предупредив! На работе сказали, что просто уволилась. Хотя бы раз сложно было позвонить, Майя?!

Горло сжалось. Если бы ты знала…

— Прости, Ань… — глаза предательски зажглись от потока слез, но я стиснула зубы. — Меня… забрал к себе папа Димы.

Тишина. Потом резкий вдох.

— Что? — её голос стал тише, но в нём читался шок. Она знала. Знала всё. — Он… узнал про ребёнка, да?

— Да… — выдохнула я, прикусывая губу до боли. — В-в общем… его внук должен расти в комфортных условиях. — Лживая улыбка прокралась в голос. — Это же Зарубин. Ну ты понимаешь…

Молчание. Долгое. Я слышала, как Аня переваривает информацию, пытаясь понять, шучу я или нет.

— Ну… ничего себе. — наконец выдавила она. — И что, трудно было позвонить, сказать, что с тобой всё в порядке? Ладно, проехали… Главное, что ты жива-здорова.

Разговор стал короче, вежливее. Я смеялась там, где надо, соглашалась, кивала. Но внутри уже знала — она мне не поможет. И втягивать её в это — значит подписать ей приговор.

— Обязательно встретимся как-нибудь! — бодро сказала я перед тем, как положить трубку.

Экран погас.

И тогда я разрыдалась.

Вечер. После ужина. Меня снова повели гулять. В гардеробной висел серый вязаный жакет – огромный, бесформенный, но чертовски теплый. В самый раз для промозглой осени. Боже, кто выбирает эти чудовищные вещи? Я уверена – это делается специально, чтобы я выглядела жалко, неуклюже.

Путаясь в длинных рукавах, я вышла во двор. Листья – багряные, золотые – медленно кружились в воздухе, падали под ноги. Раньше я обожала это время года. Теперь же осень казалась такой же холодной и безжизненной, как и моя жизнь.

Охранник стоял в двадцати шагах, спиной ко мне. Хорошо, что хотя бы не смотрит.

Я медленно шла по дорожке, вдыхая сырой воздух, когда боковым зрением заметила, как распахиваются массивные ворота. Во двор въехала черная машина.

Сердце бешено заколотилось, словно пыталось спрятаться где-то глубоко внутри. Он приехал. Слишком рано.Обычно он возвращался поздно, когда я уже была в своей комнате.

Я резко свернула за угол, за высокую кирпичную стену – подальше от его глаз. Но куда тут денешься? Этот двор – его владение. Его личный лес, его деревья, даже воздух здесь, казалось, принадлежал ему.

Подошла к необычному дереву с причудливой корой, прикоснулась ладонью к шершавой поверхности. Холодное дерево, холодные пальцы.

— Свободен.

Мурашки побежали по спине.

Евгений.

Охранник, не говоря ни слова, исчез.

Я подняла глаза – и встретилась с его взглядом. Темно серым, неотрывным. Он медленно шел ко мне, а я бессмысленно прижималась к дереву, пряталась за ней, будто могла раствориться в его коре.

Он подошел вплотную.

И встал с другой стороны.

Я стояла за толстым стволом, не видя его лица — только боковым зрением замечала его широкие плечи, смуглые руки, одну из которых он небрежно засунул в карман брюк. На запястье поблескивали массивные серебристые часы.

— Д-добрый вечер… — сорвалось у меня на автомате. Проклятая привычка, быть вежливой даже с теми, кто этого не заслуживает. Я тут же прикусила губу. Дура. Надо было молчать.

— Добрый, — он ответил с едва уловимой насмешкой, и в тот же миг меня накрыло волной его парфюма, дорогого, тяжелого, с нотками кожи и чего-то древесного. И под ним, его собственный, неприлично знакомый запах.

Он сделал шаг в сторону, заглянул за ствол — и поймал мой взгляд. Я инстинктивно отпрянула, по-детски пытаясь спрятаться с другой стороны дерева. От этого жеста он тихо, хрипло рассмеялся, так, что мурашки побежали по спине.

Я поняла, что это бессмысленно. С ним такие игры не проходят.

Он остановился вплотную, и я упрямо опустила глаза, продолжая водить ладонью по коре, будто это могло меня спасти. Второй рукой я судорожно куталась в жакет, чувствуя, как от его близости внутри всё сжимается. Черт, щеки наверняка покраснели… Ненавидела себя за эту предательскую реакцию.

— Ну как вы тут? — его голос прозвучал слишком спокойно для человека, который держит меня в плену.

Я не ответила.

И тогда его рука — смуглая, с выступающими венами и холодным блеском часов — медленно двинулась к моему животу.

Я резко отпрянула, едва сдержав вскрик. Шаг был красноречивее любых слов: Прикасаться ко мне нельзя.

Воздух между нами напрягся до предела.

Он сделал уверенный шаг вперед, и я вжалась спиной в шершавую кору дерева. Его рука не просто осталась на месте — она нагло, властно скользнула под мой жакет.

Горячая ладонь прижалась к обтянутому тонкой тканью животу.

Я аж захлебнулась воздухом — настолько это было неожиданно. Его прикосновение прожигало сквозь платье, и я застыла, пригвожденная к дереву, не в силах даже выдохнуть.

А он… словно ничего не замечал.

— Не замерзли? — его голос звучал спокойно, будто так и надо.

Я не успела ответить — его вторая рука скользнула за поясницу, отрывая меня от дерева, а первая продолжала держать, сжимать, гладить мой живот.

Он был такой большой — его ладонь почти полностью накрывала выпуклость, и от этого казалось, что я еще меньше, еще беззащитнее.

От контраста — холодный осенний воздух и его жар — по телу разлилось тепло. Дыхание сбилось, сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его.

Евгений ничуть не смущался.

Он просто держал.

Будто это его.

Будто я — его.

«Что, если кто-то увидит?»

«Как это выглядит со стороны?»

Охранники, слуги, экономка — все они, наверное, привыкли к тому, что хозяин — железный, холодный, нечеловечески недоступный. А сейчас?

Если бы кто-то вышел во двор и увидел эту картину:

Он — высокий, мощный, в безупречном пальто, прижал к дереву хрупкую девушку.

Его ладонь — нагло, без спроса — лежит на её беременном животе, будто проверяя, будто заявляя собственность.

«Они подумают, что это… нормально? Что так и должно быть?»

Но ведь это не нормально.

Это унизительно.

Это пугающе.

Потому что он даже не спрашивает.

Потому что он не убирает руку, даже когда я вся напряглась, даже когда мое дыхание стало частыми, мелкими глотками, даже когда сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

Он просто смотрит.

Смотрит, как я краснею.

Смотрит, как не могу вырваться.

Смотрит, как реагирую на его прикосновения, даже ненавидя их.

«Они все видят. И молчат.»

Потому что он — хозяин.

А я — никто.

Никто, кроме той, кто носит его внука.

_________________________________

📖ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ 📖