Сотник. Так не строят!

– Гы! – Голова Бурея, решившего, что развлечение оказалось более интересным, чем он мог ожидать, поднялась над забором ещё выше.

– Ох! – Изумлённо взлетели вверх брови Алёны.

– От так-то! – сплюнул Сучок.

– …ь! – обалдело выдохнули товарищи битого витязя, разом бросаясь вперёд.

«Твою мать!»

Больше ничего мастер подумать не успел – пришлось отмахиваться. Некоторое время это удавалось не без успеха, хотя по зубам и рёбрам прилетало крепко – ратники не повторили ошибки своего бесславно битого товарища и отнеслись к прыткому плотнику со всей серьёзностью. Разница в умении и численное превосходство быстро сделали своё дело: кулак одного из них пробил защиту и со всей дури впечатался Сучку в душу, напрочь вышибая дыхание. В глазах у мастера поплыло, и тут второй ратник от всего сердца «пересчитал забор» во рту плотника. Тело Сучка, почти не управляемое головой, на одних инстинктах вяло попыталось отмахнуться.

Странно, но он не падал. Витязи, хотя и удивились такому упорству, тем не менее к милосердию расположены не были. Они хмыкнули, ухватили не по росту крепкого лысого коротышку и отправили в полёт стремительный, но недолгий – аккурат до Алёниного тына.

– Бухх, – сдержанно отреагировал забор.

– Ой! – Изумленно прикрыла рот ладошкой Алёна.

– Ц-ц, – цыкнул зубом Бурей.

– Вот так оно с борзыми! – Сплюнул кровью из рассечённой губы и утёр русую бороду один из ратников. – Пошли Никона поднимать!

– Этому свербигузду ещё и добавить не мешало бы, – отозвался его товарищ и хмуро посетовал: – Всё у него не слава богу – то поленом побьют, то плотником…

Ратники подняли неразборчиво ругающегося и отсмаркивающего кровавые сопли друга, с издевательской тщательностью отряхнули на нём порты и рубаху, а когда тот твёрдо встал на ноги, ещё и махнули ему поясной поклон:

– По здоровью ли, боярин? Блохи твоё боярство не одолевают ли? – съязвил тот, что давеча звал товарища «поднимать Никона».

– Да пошли вы все в… – сказать, куда именно, «битый поленом и плотником» не решился.

– Мы-то пойдём, – русобородый вновь сплюнул кровью, – а ты чо?

– А ничо! – огрызнулся Никон.

– А если «ничо», то двигай домой, потаскун, – заржали его друзья.

– Да иду я, иду…

– Вот и иди! – русобородый глянул на товарища неласково и обернулся к хозяйке. – Извиняй, Алёна!

– Ладно, Елизар, чего с дурня взять, – Алёна то ли удивленно, то ли осуждающе смотрела на встающего с земли Сучка.

– Ну, мы пошли тогда… – Ратники неспешно повернулись к центру села. Но Сучок, о котором они уже и думать перестали, с таким завершением драки был совершенно не согласен.

– Куда-а, б…?! – На яростный крик обернулись все.

Плотницкий старшина стоял возле забора, и видок у него был!.. Рожа, борода, драная рубаха и порты равномерно перемазаны кровью и землёй, под глазом здоровенный синяк, плешь в ссадинах, а в руке засапожник…

– Гыы! – радостно подал голос Бурей.

– Во, неугомонный! – скорее весело, чем зло, ратники разом развернулись, охватывая Сучка с трёх сторон.

– Уймитесь, дуроломы! – рявкнула Алёна, делая шаг между своим незваным защитником и односельчанами.

Однако плотницкий старшина этого уже не видел. Бешенство мутной вонючей волной ударило в голову и едва не выплеснулось через уши. Сучок издал звук, сильно смахивающий на брачный рёв медведя, и ринулся на обидчиков, чуть не сбив по дороге Алёну.

Гнев – плохой помощник в драке. Особенно когда драться приходится с тремя опытными бойцами. В чём мастер немедленно и убедился: ратники в мгновение ока выбили из руки засапожник, от души настучали кулаками по различным частям плотницкого организма и снова отправили в полёт.

– Бухх, – сдержанно-удивлённо сказал забор, вновь встретившись с Сучковой плешью.

– Всё! – выдохнул русобородый. – Угомонили! Но хорош, засранец!

– Гыы! – согласился Бурей.

Алёна не успела сказать ничего.

Сучок поднимался. Цепляясь за забор, харкая кровью, он всё же встал. Хотя мог бы и лежать. Целей своих плотницкий старшина добился: на Алёну своими подвигами впечатление произвёл, соперника побил, а то, что самому потом насовали досыта, так это даже лучше – держался против превосходящих сил достойно, в долгу не остался, а женщинам свойственна жалость, от которой, как известно, до любви всего ничего.

Вот только Сучку всё это было уже побоку. И Алёна тоже. Баба, занимавшая все его мысли до драки, как и причина, по которой он в эту драку ввязался, – все отступило перед гневом и яростным желанием поквитаться за свое унижение. Такого сидящий в Кондратии зверь спускать не привык: или убей, или умри – другого он не знал и знать не желал. Потому и встал. Да и за засапожник немного раньше схватился по той же причине.

– Ну, ни хрена себе! – присвистнул кто-то из ратников.

Сучок молча сплюнул кровью и вытянул из-за пояса топор. Крутанул его в руке. По тому, как крутанул, все поняли – умеет. Не первый раз с топором против меча выходит. Толпа зевак насторожилась: дело приобретало серьезный оборот.

– Ну, заморыш, сам напросился! – Никон вытянул меч из ножен и в свою очередь прошелестел им в воздухе.

Мастер вдруг перебросил топор в левую руку, стряхнул с правой оторванный рукав и перебросил оружие обратно. И проделал это в одно мгновение. Русобородый присвистнул, но с места не двинулся.

Поединщики, медленно сближаясь, мелкими шажками пошли по кругу, стараясь поставить противника напротив солнца. Если у кого из зрителей и оставались сомнения в том, что поединок кончится кровью, и совсем необязательно наглого пришлого, то сейчас они точно рассеялись – село воинское, и в таких вещах тут разбирались. Вот и Бурей разобрался.

Никто толком ничего не понял. Просто по месту начинающегося смертоубийства с рёвом пронёсся горбатый косматый смерч. Меч Никона отлетел шагов на пять, сам ратник свернулся клубочком в пыли, два его товарища внезапно присели отдохнуть, где стояли, а Сучок лишился топора и в третий раз взмыл в воздух.

– Бухх, – устало сказал забор, привычно здороваясь с плотницкой плешью.

Некоторое время на улице стояла тишина. Потом у ограды завозился русобородый. Алёна молча теребила кончик платка.

– Надо ещё чего, соседка? – осведомился Бурей, видать, наскучив молчанием.

– Спасибо, дядька Серафим, я сама.

– Ну, как знаешь!

– Откуда ты на мою голову взялся, дурень бешеный?! – Алёна недоумённо пожала плечами. – И не бросишь теперь!

Потом сокрушённо вздохнула, одной рукой подхватила топор своего поверженного защитника, другой его самого и скрылась за калиткой.

– Гыы! – не то удивлённо, не то задумчиво произнес Бурей и полез через забор на своё подворье – не идти же до ворот, в самом деле.

На улице, постанывая и матерясь, поднимались ратники.

Очнулся плотницкий старшина Кондратий Епифанович Сучок от тягостной головной боли.

«Етит меня долотом – где я? Башка-то как трещит… И не помню ни хрена… Гуляли? А с кем? Не с чего вроде… Ой-ё!»

Похоже, «ой-ё» мастер произнёс вслух. Впрочем, в этом он был не уверен, а вот в то, что губы разбиты в блин, оставшиеся во рту зубы шатаются, левый глаз не желает открываться, а все косточки в теле, особенно рёбра, воют на разные голоса, уверовать пришлось.

«Я что, в мельничное колесо попал? Или меня обозом переехали? Кто ж мне так напихал-то? Главное, за что? И где я? Вроде с утра не пил…»

Старшина попытался оглядеться одним глазом.

Лежал он в избе. На лавке. Под тулупчиком. И, похоже, без портов. Ну, без рубахи точно.

«Ну, хоть не в канаве… В избе… Но не в той, где нас поселили… Припасом лекарским пахнет – меня, похоже, обихаживали… Кто? И дух тут не наш – не артельный… О! Бабой пахнет!

…Я ж с тутошними из-за этой Алёны схватился! Помню, до железа дошло, а что потом? Это что ж, я у неё, что ли? А порты где? Дела-а…»

Сучок, мучительно преодолевая сопротивление непослушного тела, заелозил рукой под тулупом, пытаясь определить, на нём ли столь важный предмет одеяния.

– Очнулся, витязь? Не бойся, при тебе твоё хозяйство – не оторвали! – Алёна, а это была именно она, по-своему истолковала Сучково шевеление. – Лежи смирно! Мелкий, а дури на сотню хватит. С тремя ратниками схватился! А убили бы тебя?

Несмотря на свое бедственное положение, к которому не раз за свою жизнь дравшийся Сучок отнесся привычно равнодушно (ну, побили и побили – заживет, как на собаке, главное, как выяснилось, не зря), мастер решил не упускать того, что само падало в руки.

«О как! Подобрала меня… Так кто мне навтыкал? Неужто те трое? Ладно, потом! Попёрло тебе, Кондрат! Счаз мы её!»

– Благодарствую за помощь, хозяйка! – говорить учтивости разбитым ртом оказалось не слишком удобно. – Может, и убили бы, только не привык я, чтобы честну вдову при всём народе поносили, вот и вступился. Прости, что докука тебе от того вышла.

– Ох, и трепло ты, мастер! – женщина вошла в поле зрения Сучка. – Не впервой, видать, бабам да девкам зубы заговаривать! Но всё равно, благодарствую!

– Это кривое дерево в сук растёт, а мелкое – в корень! – мастер прикусил было язык, но поздно. – Ежели что – обращайся!

– Ещё один кобелина на мою голову! – посмурнела хозяйка. – В чём душа держится, а туда же! Тебя как звать-то?

– Зовусь Сучком…

– А во Христе?

– Раб божий Кондратий, – плотник подмигнул тем глазом, что меньше пострадал. – А тебя как по батюшке, красавица? Что Алёной – знаю, а вот…

– Не больно ты на раба похож, – серьёзно заметила Алёна. – Отмесили, как тесто – в чём душа держится, живого места нет – встать не можешь, а уж к бабе подкатываешься!

– На том и стоим, Алёна… так как тебя всё же по батюшке? – Сучок попытался встать.

– А ну, лежи! Прыткий больно! – прикрикнула хозяйка. – Отдашь богу душу, а мне потом перед Корнеем отвечать? Хоть бы посмотрел, что без портов тут валяешься! Нашёл время корнем своим хвастаться! Будто я не баба…

Приподнявшийся было плотник резво прилёг обратно. В его состоянии спорить с богатыршей ему совсем не улыбалось: он услышал в её словах то, что ему хотелось, а имя сотника пропустил мимо ушей.

«Корнем, говоришь, похвастаться? Ну, баба!»

– Отчего ж не баба? Очень даже! – улыбаться разбитыми губами было больно. – Прям княгиня, токмо отчество своё всё никак мне, недостойному, открывать не желаешь. Аль обидел тебя чем?

– Тьфу, трепло! Тимофеевна я! – Алёна упёрла руки в боки. – И откуда у вас, мужей, всё берётся? Тебя-то как по отчеству, мастер?

– Епифановичем, – медоточиво, сколько мог в своем нынешнем состоянии, пропел Сучок. – Вот и познакомились, Алёна Тимофеевна!

– Познакомились, Кондратий Епифанович, – подхватила хозяйка и добавила: – Полежи-ка тут, пока твою рубаху с портами в порядок не приведу. Ты ж мне крышу перекрыть подряжался – не забыл?

– Хоть сейчас! – Сучок сделал вид, что собирается вскочить.

– Куда?! Совсем сдурел?! – брови Алёны угрожающе сошлись к переносице. – Успеешь ещё елдой своей с крыши помахать – глядишь, облака разгонишь! Голова-то не кружится?

– Нет, болит только.

– Ещё бы не болела – три раза чуть мне тын не прошиб! – Она нагнулась и сунула два растопыренных пальца к самому лицу мастера. – Пальцев сколько?

– Два!

– В глазах не плывёт? Не мутит?

– Нет.

– Да, крепкий у тебя котелок, а сам вроде не дурень… Бывает же… – с задумчивым видом произнесла Алёна. – Отдыхай, витязь! Сейчас поесть принесу, коли тебя не мутит.

После еды жизнь заиграла перед Сучком новыми красками, и казались краски те исключительно приятными. Судите сами: насчёт поесть Алёна расстаралась, как для князя, порты – не так сильно, как думалось мастеру, пострадавшие в драке, – вернулись на тощий зад владельца, а рубаху хозяйка и вовсе выдала новую!

«Вот тебе и здрасьте! Это что ж, как жениха, рубахой одарила? Что, Кондрат, будешь перстнем да убором озадачиваться али подождёшь того, после чего тот убор дарят, а? А рубаха добрая, хоть и великовата – за дранку на крыше дороговато выходит. Чем отработаешь, Кондрат? А тем самым!»

– Чего глазёнками заблестел масляно – рубаху баба подарила? – Алёна без труда прочла Сучковы мысли. – Аж задницей заулыбался, кобелина! И где в тебе столько помещается?

– Хошь покажу? – Мастер блудливо подмигнул.

– Да насмотрелась уже, когда тебя, беспамятного, из портов вытряхивала! – ухмыльнулась женщина. – Ты тогда отчего-то таким гоголем не ходил – всё пластом прилечь норовил. Может, тебя опять по темечку, чтоб присмирел?

«Ну, даёт баба! Не по её, так и женилку оторвёт напрочь! Ни за что не отступлюсь! Такая одна на тьму родится!»

– А и приголубь, Алёна Тимофеевна! Хоть такая да ласка, а то совсем без руки женской зачах, – отступать мастеру было уже некуда, да и не хотелось.

– Совсем страха в тебе, знать, нету! – покачала головой богатырша то ли с одобрением, то ли осуждающе. – На-ка вот, лавку пока в божеский вид приведи! Не пущу сегодня на крышу – не хватало ещё грех на душу брать! Завтра отработаешь! Чтоб тебе туда-сюда не бегать, у меня и переночуешь. На этой же лавке! – строго добавила она. – А пока в доме по хозяйству подсобишь, у меня работы много… – и спохватилась: – Не хватятся тебя?

– Не должны…

– Точно?

– Но сказаться всё же надо.

– Ладно, пошлю кого из соседских ребятишек предупредить. Вы у Корнея на подворье остановились?

– Да, только про тебя-то что скажут?

– Пусть завидуют, клуши! Не до них… – отмахнулась Алёна. – Умные поймут, а до дур, в портах и без, мне дела нет. Ты работай, мастер… – Она развернулась, задев подолом Сучка, и выплыла из избы.

– Едрит меня долотом! Ну, баба! – выдохнул плотник и принялся за дело.

Работы нашлось немало: там подколотить, тут подстучать, здесь подтянуть – хоть и не бедствовала вдова ратника, и оставшихся без кормильца в воинском селе не забывали, а всё ж без хозяйского глаза не то. Нет, лениться холопам Алёна не давала, дом и хозяйство держала в исправности, но мужской пригляд, как ни крути, нужен. Вот и занялся Сучок, незаметно для себя, мужским приглядом: тут подкрутим, там подтянем, здесь нажмём с пристрастием, да так втянулся, что самому понравилось. Как над своим трудился – даже холопа, решившего прикинуться туповатым, поучил уму-разуму при помощи тумаков и пинков. И невдомёк было мастеру, что Алёна внимательно за ним наблюдает, примечает да направляет его кипучую деятельность в нужное ей русло.

День незаметно сменился серыми майскими сумерками, а Сучок всё хлопотал по хозяйству, не собираясь останавливаться.

– Иди вечерять, мастер, ночь уж скоро! – Монументальная фигура Алёны заняла собой весь дверной проём. Из-за её спины из избы пробивались робкие лучики света и умопомрачительные запахи съестного.

«Ох ты, ночь уже! Надо же, сам не заметил! Жра-а-а-ать охота… И болит всё – помяли меня будьте-нате! Сейчас похлебать чего-нибудь и спа-а-ать… С подушкой! Ну их, баб, к бесу!»

– Иду, хозяйка! – Кондратий отложил работу, сунул топор за пояс и поспешил к бочке с водой – ополоснуться.

За едой у хозяйки и работника завязалась беседа обо всём и ни о чём одновременно. Собеседники не отдавали себе отчёта, что испокон веку такие разговоры ведутся за семейным ужином. Правда, этот ужин не был семейным – просто на обочине жизненной дороги встретились два, по сути, обездоленных и одиноких человека. Нет, и у Алёны, и у Сучка находилось с кем перемолвиться словом: у неё осталась родня разной степени близости, а у него артель, но вот главного – бесконечно близкого человека, с которым хочется и должно делить и горе, и радость до самой смерти, хозяйку лишило вражеское оружие, а работника – неведомый мор. Оба давно смирились со своей потерей, научились жить с ней, даже начали забывать о том, чего на самом деле лишены.

В этот вечер им выпал шанс ненадолго об этом вспомнить. Алёна – гроза ратнинских кумушек и «нянька» местного священника отца Михаила да Сучок – сорви-голова, не боящийся ни бога, ни чёрта, в кои-то веки могли побыть просто мужчиной и женщиной. И в мыслях не держал артельный старшина Кондратий, что вместо плотской радости (которой по счету?) неожиданно найдет нечто большее – то, что давно искать перестал.

Неизвестно, сколько бы вилась нить этого разговора, если б чёрт не дёрнул Сучка за язык:

– А этот сосед твой, Бурей, ну силён, страхолюдина! – Мастер от избытка чувств привстал с лавки. – Эка он мной, ровно тряпкой, об тын хлобыстнул! Должок теперь за мной!

– Верно, Кондрат, должок, – Алёна подпёрла рукой щёку и посмотрела на Сучка с укоризной, – но не тот, о котором ты сейчас подумал. Спас он тебя!

– От чего это он меня спас?! – возмущенно вскинулся плотник.

– Смотрю я на тебя, Кондрат, и диву даюсь, – продолжила Алёна тем же укоризненным тоном. – Четвёртый десяток разменял, плешь отрастил, а ума не нажил. От смерти он тебя спас.

– От какой-такой смерти? – подбоченился Сучок. – От этого витязя, что ли? Ха! И не таких видали!

– Никона ты, может, и порубил бы, – Алёна прищурилась на огонёк лучины. – Хоть мечник он и не из последних, да только…

– Что – только? Тебе-то откуда знать?

– А я, Кондрат, вдова, дочь, внучка и правнучка ратника… – Женщина не отрывала взгляда от огня. – В селе воинском выросла и мужа своего сама на смертные сани уложила, да и так навидалась…

– Чего навидалась?

– Да всякого… И как с топором против меча выходят, и кто чего с железом стоит, и как порубленные в поединке падают…

– А Бурей тут причём?

– А при том, что не жить чужаку, ратнинскую кровь пролившему, – всё так же спокойно продолжила вдова ратника. – Никто бы тебя на суд не потащил виру стрясать – тут бы и порешили.

– Я ж за тебя вступился! – Сучок аж рот открыл.

– Дурень ты, Кондрат, – Алёна не изменила позы. – Ну, за меня, только кому до того дело? Пока вы кулаками махали да юшку друг другу пускали – бог с вами, но ты железо достал… Первым. Ладно бы ещё на поединок вызвал по обычаю, а как ты – в драке… За это только смерть! На том уж сто лет стоим, не выжили бы иначе…

Мастер молча и яростно заскрёб рукой в затылке. От лучины отгорел уголёк и с шипением погас в плошке с водой. Сучок опустил руку, неразборчиво ругнулся и спросил:

– У тебя хмельное есть, хозяйка?

– Есть, а что?

– Ну, так дай! Отработаю!

– Это ещё зачем?! – Алёна неодобрительно-удивлённо вскинула брови.

– Кланяться пойду!

– К Бурею?

– К нему!

– Да ты что?! Он же… – покачала головой хозяйка, но мастер не дал ей договорить.

– Не спорь, хмельное неси! Не бабьего ума то дело! – Сучок даже пристукнул кулаком по столу.

Алёна хотела окатить недомерка презрительным взглядом, но вдруг натолкнулась на стену. В карих глазах шебутного, мелкого нахала она увидела нечто, отличающее мужа от существа в портах, и этому «нечто» сейчас следовало повиноваться. Во всяком случае, Сучку представлялось именно так, а что считала сама Алёна… Возможно, решила, что это не её дело – она к нему в няньки не нанималась, так что пусть идёт, куда хочет. Спорить же с упёршимся – себя не уважать.

– Ох, мужи, да что ж вам надо-то? – покачала она головой, а потом нехотя поднялась с лавки. – Погоди, сейчас принесу.

– Точно пойдёшь? – Алёна с сомнением смотрела на Сучка.

– Точно! – отрубил тот, поудобнее пристраивая под мышкой объёмистый жбан. – Надо так!

– Смотри, Кондрат, боятся тут его! И поделом боятся!

– И что с того?! – преувеличенно бодро вскинулся мастер. – Он же сосед твой! Сколь лет бок о бок!

– То-то и оно, что сосед, – Алёна покачала головой. – Навидалась!

– А, где наша не пропадала, а всё жива! – Сучок подкрутил ус. – Ненадолго я! Жди вскорости, Алёна Тимофеевна!

– Ну и катись, дурень плешивый! – Она упёрла руки в бока. – У вас, мужей, ни у кого ума нет! Не той головой, видать, думаете!

– Ну, это когда как! – Сучок блудливо подмигнул.

– Сгинь с глаз моих, кобелина! – разгневанная хозяйка ухватила плотника за шиворот и во мгновение ока выставила на улицу.

Сучок потер пострадавшую шею, почесал в затылке, восхищённо матюгнулся и бодро направился к воротам Буреева подворья. Идти было страсть как далеко – трёх десятков шагов не набиралось, но на полпути плотницкий старшина крепко задумался. Что ни говори, а полёт, в который отправил его Бурей, был свеж в Сучковой памяти. Да и внешность обозного старшины – должность своего спасителя мастер уже успел выяснить – располагала до икоты, а слабых духом, надо думать, и до обмоченных портов.

Понятно, что подобные размышления живости и желания поскорее свести знакомство со столь благообразным и приятным в обращении мужем артельному старшине отнюдь не добавили, так что перед калиткой Сучок несколько замялся. Даже очень несколько – три раза он поднимал руку, чтобы постучать, и трижды опускал. Если бы не Алёна – обратно повернул бы. Наверное. Хотя, может, и не повернул бы: перед самим собой признаваться, что дал слабину, Сучку было еще нестерпимей.

«Тьфу, едрит твою по отвесу бревном суковатым, поперёк себя волосатым! Ты чего, Кондрат? Вздристнул, никак? А чего? Ну да, красавец писаный – леший увидит, так ёжика родит, против шерсти, но ты-то вроде рожать не обучен?

То-то и оно – этот и обучить может! Как он меня – махнул лапищей и ощутил я себя птицем небесным – лечу, значит, и гажу. Высоко так да недалеко – аккурат до тына Алёниного…»

За оградами на чужого надрывались псы, ночная птица прокричала с неба что-то обидное, а не робкий от природы плотницкий старшина всё стоял у калитки и бормотал себе под нос нечто отнюдь не душеспасительное. Кто знает, сколько бы он ещё утаптывал видавшими виды поршнями улицу, если бы из-за тына не раздался рык хозяина:

– Чего разбрехался, кабысдох?! На шапку захотел?!

– Хозяин, там чужой по улице шляется, – послышался в ответ робкий голос.

– А я тебя или кабысдоха этого брехливого спрашивал?! – пьяным медведем взревел за тыном Бурей. – Или ты на его место метишь?!

– Хозяин! – Вопль неудачливого холопа прервался после характерного звука, обыкновенно сопровождающего перемещение тела по воздуху после доброго пинка.

– Сам напросился, – почти ласково сообщил кому-то обозный старшина. – Гавкай теперь. Ну?!

– Гав-гав-гав, – раздалось из-за тына.

– Хорошо гавкаешь! – похвалил Бурей. – Сгинь, пока не пришиб!

«Ох ты – крутенек! Неудивительно, что его тут наравне с чёртом держат! Допрыгался ты, Кондрат – такой за ради скуки башку оторвёт да к заду приставит, а потом скажет, что так и было. И ведь поверят, а то себе дороже! А-а, ладно, назвался груздём – полезай в кузов!»

Сучок, наконец, решившись, с размаху впечатал кулак в калитку.

– Кого леший по ночам носит?! – от рыка хозяина даже окрестные собаки заткнулись. – Брысь, пока не пришиб!

– Открой, хозяин, дело есть! – приняв решение, Сучок уже не колебался.

– Грррха, кто у нас такой храбрый?! – Бурей, сопя по-медвежьи, отвалил засов. – Ты кто?

– Дед Пихто! – выпалил, как утром, на голубом глазу мастер и осёкся. – Здрав будь, Серафим Ипатьевич! Разговор у меня к тебе.

– Какой такой Пихто?! Шлялся тут утресь один, – обозный старшина шумно принюхался. – Не ты?

– Я! Тут дело такое…

– А чего дед? – не дал Сучку договорить Бурей. – Вроде не старый ещё?

– Не старый и не Пихто меня звать…

– А кто? – опять перебил обозный старшина.

– Зовусь Сучком, сам плотник…

– А почему не Пихто? И зачем плотник? Ночь на дворе! – Бурей был по-своему неоспоримо логичен.

– Да по кочану! – вызверился плотник. – Зовусь Сучком, сам плотник, к тебе с разговором пришёл, понятно?!

– А чего сразу не сказал? – Бурей озадаченно поскрёб в затылке.

– Так ты не дал! – Сучок завёлся уже не на шутку.

– Я? – ещё больше озадачился Бурей. – Не помню. Ну и хрен с тобой! Чего надо?

– Благодарствую, Серафим Ипатьевич, что выручил меня утром, – мастер коснулся земли зажатой в руке шапкой. – Не допустил ты меня до смертоубийства…

– Так это ты Никону рыло начистил? – на страхолюдной роже Бурея мелькнула тень узнавания. – Знатно ты его, жопоглавца! А потом тебя тоже знатно!

– А потом меня, – согласился Сучок. – А потом ты, Серафим Ипатьевич… Вот я, значит, и пришёл, благодарность высказать.

– Хрр, благодарность? – горбун как будто пробовал это слово на вкус. – Сам пришёл?

– Сам. И не пустой! – Сучок булькнул содержимым жбана.

– Ишь ты… Сам… – Бурей посторонился. – Ну, заходи, коли так, гостем будешь!

Добрую половину скупо освещённой лучиной немаленькой горницы, в которую привёл Сучка хозяин, занимал сколоченный из толстенных досок стол. На нём в художественном беспорядке громоздились внушительная миска с квашеной капустой, не уступавший ей размерами горшок с варевом, от которого сладко тянуло тушёным мясом, исполинская бадья, испускавшая хмельной дух, а венчали эту благостную картину огромный полуобглоданный мосол и здоровенная кружка.