У березки я заплакал

Во всем мире аргументы Джоя или отрицались, или обходились молчанием. Это не удивило, хотя и огорчило Джоя. И он сделал вывод, который касается многих сторон и российской действительности. «Одно дело – знать, что в отрасли царит близорукость, но совсем иное – получить столь явное тому подтверждение».

НЕОБЫЧНЫЙ СТРАННИК

Раннее зимнее морозное утро. Самые короткие дни декабря. За окном вокруг все темно. В деревенском доме прохладно. Пора вставать, растапливать печку.

Постепенно маленький огонек охватывает ближайшее полено, потом перекидывается на другие. Спустя минут десять дрова уже объяты пламенем, которое все усиливается и усиливается. Открываю дверку, ладони сами тянутся к приятному теплу. Прислушиваюсь к потрескивающим дровам. И тут неожиданно на память приходят слова песни, исполняемой Вахтангом Кикабидзе:

«В жизни встретились два одиночества, развели на дороге костер. А костру разгораться не хочется. Вот и весь разговор».

Почему вдруг меня охватило воспоминание о довольно далеком прошлом? Тут же рождается ответ на возникший вопрос. Да, именно тогда, в древнем владимирском Гороховце, я впервые услышал эту песню. Причем при весьма необычных обстоятельствах.

Летом мне часто, одному или с семьей, приходилось на электричках ездить из Дзержинска, через Гороховец, Вязники и Ковров, в деревню, расположенную в Селивановском районе Владимирской области. В тот день ожидать электропоезд в Гороховце, где делалась пересадка, пришлось почти два часа. Надо было как-то скоротать время, и я пошел бродить по окрестностям вокзала. Побывал в книжном магазинчике, где увидел все те же застоявшиеся книги. Посетил два продуктовых магазина, в которых был знакомый ассортимент восьмидесятых годов – селедка, консервы, макароны, хлеб и кое-какие другие продукты первой необходимости. В привокзальном кафе в меню значились чай, компот, пельмени, котлеты с макаронами, пирожки.

Есть не хотелось, поэтому я продолжил свой путь по пыльной дороге к краю частного сектора. Сам город, с прекрасным ансамблем из множества церквей, располагался в десятке километров от железной дороги. Между вокзалом и городом было автобусное сообщение, но для посещения древнерусского поселения времени уже не оставалось.

Там, где дорога поворачивала направо и уходила к отдаленному лесу, на пригорке, у небольшого костерка сидел крупный бородатый мужчина. И хотя седина волос выдавала довольно приличный возраст, глаза его смотрели весело, лицо облагораживала добрая улыбка. Рядом стоял рюкзак, из которого выглядывали кроссовки и спортивная куртка. Сам мужчина был одет в клетчатую рубашку с длинными рукавами, на ногах были домашние тапочки, а голова была покрыта бежевым беретом. Мужчина, видимо, уже заканчивал свою скромную трапезу: рядом стояла пустая банка из-под консервов, лежали нож и вилка, к которым примыкала наполовину опорожненная стеклянная бутылка какого-то газированного напитка. Все это компактно разместилось на газете, которая заменяла клеенку.

Опередив мое желание, мужчина предложил:

– Присоединяйтесь к моей одиночной компании. Вижу, что вы не спешите… Может, пообщаемся…

Спустя минуту я узнал, что моего собеседника зовут Геннадием Александровичем, что он участник Великой Отечественной войны, но на пенсии ему не сидится. Поэтому, пока есть силы и желание, решил посетить святые места, действующие монастыри и сохранившиеся церкви древнерусского зодчества. В Гороховце он познакомился с неповторимым ансамблем православных церквей, сделал фотографии на память. Добирался сюда из Владимира, а теперь собирается в Нижний Новгород.

– Как же вы передвигаетесь по стране? – не мог я скрыть интереса к необычному путешественнику.

– Чаще на электричках – за поездку в них мне, как участнику войны, платить не надо. Автостопом – на машинах, по реке – на катерах. Два раза меня подвозили на тракторах. Расстояние поменьше преодолеваю пешком. И получаю при этом несказанное удовольствие. Особенно, когда иду полем – рядом колышется на ветерке рожь, вверху летают и поют жаворонки, и дышится легко-легко. Именно вот такое единение с природой дает наиболее острое понимание красоты и шири родной земли.

Геннадий Александрович подложил в костерок несколько разломленных дощечек, огонь, почти погасший, снова ожил и затанцевал яркими язычками. Из расположенного неподалеку дома, скорее всего с пластинки, до нас долетели слова песни о том, как в жизни встретились два одиночества, и никак не хотели расстаться. Мы дослушали песню до конца, после чего Геннадий Александрович заметил:

– Удивительно, но я, путешествуя, совсем не испытываю одиночества. Всегда встречаются люди, готовые помочь. Не забыть Михайловское, что в Псковской области. Это– святое пушкинское место. Так вот, в одной деревеньке меня напоили вкуснейшим парным молоком и уложили спать на сеновале среди только что скошенной и высушенной ароматной травы. Я испытал настоящее блаженство и прекрасно отдохнул. А однажды попал на свадьбу молодых. Пришлось их поздравлять от имени участника войны.

– А что из монастырей, церквей вам запомнилось больше всего?

– Наверно, на всю жизнь останется в памяти посещение Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря. Но меня здесь больше всего интересовали его насельники. Вы только не удивляйтесь, но я верующий с раннего детства. Меня бабушка тайком крестила и водила на воскресные службы. Бог меня миловал, помог среди окружающего атеизма сохранить веру, а во время войны остаться живым и невредимым.

Перед уходом на фронт бабушка дала мне несколько сшитых нитками и исписанных мелким почерком листочков. На них были псалмы 26, 50 и 90, а также молитва «Богородице Дево, радуйся…» Она завещала, чтобы я по утрам читал эти псалмы, а между ними, в начале и в конце, молитву Богородице. Такое чтение – сильная защита от всех напастей. Я неуклонно исполнял бабушкино правило, а также целовал нательный крестик и просил Бога о спасении. Как видите, мне уже за шестьдесят лет, а я жив и невредим.

Уже после войны я узнал, что адмирал Российского флота Федор Ушаков, напутствуя экипажи, говорил: «Идя в бой, читайте 26, 50 и 90 псалмы, и вас не возьмет ни пуля, ни сабля!» Ни один корабль под его командованием не был потерян, ни один моряк не попал в плен. Он же наносил великий урон противнику.

В моем длительном путешествии всякое может случиться. Поэтому каждое утро я прочитываю то, что не забывал делать в годы войны. Господь и Богородица служат мне защитой в самых сложных ситуациях…

Мне, неверующему, было удивительно слышать о том, как Бог спасает людей. Я высоко ценил красоту православных церквей, при виде которых что-то замирало в моей груди, волновало и тревожило. Но дальше этого состояний я не углублялся, не задумывался, что происходит внутри этих архитектурных творений. Хотя, не ведая почему, еще в студенческие годы, во время практики, в одной из деревень, у церковного старосты выкупил Библию. Она так и стояла долгие годы на книжной полке, ни разу не раскрытая и не прочитанная.

Собеседник, словно угадав мои мысли, как-то внимательно, в молчании посмотрел на меня и промолвил:

– Я понимаю, что вам, молодому, по всей вероятности, неискушенному в делах веры, или даже атеисту, вести разговор на эту тему неинтересно. Но я, все же, расскажу вам о том, с какими удивительными людьми встретился в Псково-Печерском монастыре. Около него я сделал остановку и прожил несколько дней.

Прежде всего, запомнился мне схиигумен Савва. Он был настолько прост, доверчив, искренен, что я почувствовал его словно своим. Веру в Бога батюшка считал величайшим даром. Он говорил: «Великое счастье на земле – верить в Бога».

Во время исповеди Савва переживал за меня, сострадал и молился так, словно сам согрешил. Тогда я понял, что впервые в жизни увидел настоящего пастыря – человека, готового положить за каждого свою душу. Встречались ли в вашем окружении такие люди? Думаю, что вряд ли.

Много чего я услышал от старца. Но особенно запомнил его наставление:

«Надо познать себя, увидеть свои грехи и искренне считать себя хуже всех – это самое высокое состояние духа; по сути дела, это и есть совершенство в вере. Но наше больное самолюбие уязвляется на каждом шагу: и дома, и на работе, и на транспорте, и в разных общественных местах. Но надо заставить себя стерпеть, смолчать, не отвечать грубостью на грубость, пропустить насмешку мимо ушей незамеченной, обращаться со всеми вежливо. Очень важно делать добро людям, особенно тем, к кому чувствуешь неприязнь. Надо безропотно нести скорби и болезни и благодарить Бога за них». Для меня схиигумен Савва стал своего рода идеалом, к которому должен стремиться каждый священнослужитель.

А второй, также единственный в своем роде старец Псково-Печерского монастыря, – это архимандрит Иоанн Крестьянкин. Я был потрясен, когда увидел, какие толпы верующих стремятся встретиться с ним и услышать совет или наставление. И откуда он брал силы, когда по нескольку часов кряду пребывал с посетителями!

Как мне кажется, любовь к Христу, к Евангелию сделала старца христоподобным. В нем реально действовал Христос, он врачевал души, устранял разобщенность с Богом. От батюшки исходил внутренний мир, духовное благородство, сердечность, он был исполнен духовного разума. Особенно запомнилась радость, которую он проявлял при встрече с каждым человеком. Про иных можно сказать: они умеют радоваться, а старец Иоанн просто радовался, и эта радость осязаемо передавалась другим, так он всех любил.

Люди, с которыми я встречался в монастыре, говорили об отце Иоанне, что он никогда не допускал ни тени осуждения. Считал, что осуждение хуже пьянства. А если ему все же когда-нибудь приходилось категорично высказываться, то делал он это бесстрастно.

О духовной жизни старец Иоанн сказал: «Это – самоотверженная борьба с собой. А победа над собой – самая трудная из всех побед по причине силы врага, потому что человек и есть себе враг. И борьба эта очень длительная, ибо оканчивается она только с окончанием жизни. Кроме того, борьбу с собой можно сравнить с подвигом, а значит, она всегда сопряжена со страданием».

Не знаю, может батюшка прозревал будущее, но на проповеди, мною услышанной, предупреждающе заметил:

«Приближается время, когда повсюду будет слышно христианское имя, откроется множество храмов, даже больше, чем можно найти молящихся. Но и тогда не надо спешить радоваться. Вслед за подъемом православия в стране наступит время отступления от веры. Человек, отвергая добро и избирая зло, станет соучастником темной силы против дела Божия – созидания жизни на земле. И духи-обольстители, и учение бесовское даже проникнут в церковную среду».

– Возможно, до подъема православия я не доживу, а вот за последующим упадком придется страдать более отдаленному поколению. Считаю, что не могут быть пустыми слова, сказанные таким праведником, как Иоанн. Впрочем, вас, неверующих, это тревожить не должно. Хотя, о том, что всем правит Бог и существует такое понятие, как вечность, не мешало бы знать и не забывать каждому человеку.

Слушать Геннадия Александровича мне было интересно. Священники, встреченные им в Псково-Печерском монастыре, действительно вызывали уважение. Но восхищаться ими я бы не стал. На мой взгляд, они просто делились с людьми богатым жизненным опытом и обладали даром внушения, воздействия на окружающих. И тем более не могли предсказывать будущее, что скорее походило на цыганское гадание, чем на исторические реалии.

… Время общения с Геннадием Александровичем пролетело быстро. При расставании он, как бы размышляя, произнес: «Не понимаю, почему я с вами был откровенным? С журналистом городской партийной газеты! Ведь вы признались, что даже в церковь ни разу не заглядывали. Возможно, когда-нибудь вы повернетесь лицом к вере в Бога. Кстати, Библия, которая у вас есть, поможет вам по-иному посмотреть на окружающую жизнь. Читайте ее, не пожалеете…»

Мы обменялись рукопожатием и разошлись в разные стороны. Из всей встречи с необычным путником мне запомнились только его рассказ о войне и глубокомысленные слова услышанной во время разговора песни:

«В жизни встретились два одиночества, развели на дороге костер. А костру разгораться не хочется. Вот и весь разговор».

Все время, пока в печке был виден огонек, я, лежа на кровати, ностальгически вспоминал свою остановку в Гороховце. Это ведь здорово, что участник войны путешествует по стране! В электричках люди часто знакомились, делились интересными наблюдениями, в дальнейшем, продолжали переписываться. Да, в каких-то ста километрах от столицы было голодно, но все равно народ не был таким отчужденным, как ныне. Люди сели в машины, и кроме себя да рядом сидящего пассажира ничего в поездке не видят. Тут уже не до любования красотами природы – будь бдителен, смотри на дорогу. А в мегаполисах жильцы часто даже не знают соседей по площадке. Компьютер лишил очень многих желания сходить в кино, в театр или на концерт. Цивилизация породила одиночество.

Геннадий Александрович, насколько я помню, говорил мне что-то о схиигумене Савве и Иоанне Крестьянкине. Какой я был тогда отстраненный, глухой! Мне бы внять словам моего собеседника, и, возможно, я бы на десяток лет ранее пришел к Богу и покрестился.

Сегодня я знаю, какими яркими личностями были насельники Псково-Печерского монастыря! Схиигумен Савва стал заочно моим духовным учителем – я прочитал, наверно, все его книги, изданные уже после смерти старца. А Крестьянкина знала вся страна. Получилось, что я прошел, еще при их жизни, мимо таких мудрых православных людей.

Не так ли происходит и сегодня? Люди готовы послушать, почитать о Боге, о вечности. Что значит наша беспечность в отношении к вечности, нас ожидающей? Об этом хорошо сказал святитель Иннокентий Херсонский:

«Мы, подобно малым детям, заглядевшись на игрушки, забываем даже самих себя. Мы мертвы, что уклонились от истинной жизни и избрали временную; тем мы и прогневляем Бога, что не хотим отстать от земных благ, тогда, как нам уготовано небесное блаженство. Мы вообще нисколько не хотим опомниться и отстать от дел человеческих, но, словно погрузившись в глубокий сон и одурев от опьянения, увлекаемся мечтами. Пройдет немного времени, и нас не будет на земле! Пройдет немного времени, и мир настоящий со всеми благами, со всеми горестями перестанет для нас существовать! Где же мы будем тогда? Может, стоит заранее задать себе этот вопрос?»

… В последнее время я все чаще задумываюсь о том, какая участь ожидает меня после ухода в иную жизнь? Именно в жизнь, потому что мы не исчезнем после смерти, а только перейдем в иную форму существования. Ведь сказал же кто-то из святых, что люди, которые сейчас не захотели прийти к Христу, погибают навсегда. В другом мире каждый ответит сам за себя. И тем более тот, кто уже сегодня постепенно приближает свой бесславный конец.

ТАИНСТВЕННАЯ ПОДСКАЗКА

…Проснулся я после ночного сна неожиданно. Протер глаза, стал озираться по сторонам. Никакого Андрея Петровича нет, хотя я только что видел его рядом. Мой добрый старший друг, улыбаясь, смотрел на меня и, качая головой, говорил: «Что-то ты, Леня, к нам давно не заглядывал? Лариса Николаевна умерла, но это не значит, что квартира совсем пустует. Там часто бывают Алеша и Гена. Не следует совсем забывать своих знакомых…»

После этих слов сон меня покинул. Мне стало не по себе: действительно, уже несколько лет, после ухода из жизни жены Андрея Петровича, я забыл дорогу к квартире на улице Строителей. Дети с семьями жили в других городах: Алексей – в Москве, Геннадий – в Серпухове. Номера их телефонов я не знал, а «вслепую» ехать на квартиру не видел смысла. Но почему Андрей Петрович именно сегодня напомнил мне об этом? С некоторых пор я считал, что и многие сны могут носить не случайный характер. Поэтому, долго не раздумывая, решил посетить знакомую квартиру. Спустя несколько часов набирал номер на домофоне. Когда мне ответили, назвал себя. И тут же услышал: «Открываю дверь, поднимайтесь, Леонид Владимирович!»

В этот день во Владимир из Москвы с женой Натальей приехал на своей машине старший сын Андрея Петровича – Алексей.

– Вот, решили навести порядок. Собираемся сдавать квартиру – лишние деньги не помешают. Мы с Наташей уже второй день во Владимире, завтра рано утром уезжаем обратно. Рады, что вы к нам заглянули.

С волнением я осматривал комнаты, в которых не бывал уже больше десяти лет. Иконы, на которые в свое время молился Андрей Петрович, находились на своих местах. Чай, на этот раз «Бодрость», я пил, сидя на том же стуле, что и в первый приход сюда. По ходу разговора узнал, что Алексей, по-прежнему, занимается изготовлением и реализацией дверей, а Наташа работает воспитателем в детском саду. Дети, Федя и Света, учатся в школе, о дедушке и бабушке часто вспоминают.

– Конечно, в нашей семье истинно верующим был только папа, – заметил Алексей. Мама только подшучивала над его походами в церковь, длинными постами и ночными молитвами. Но это при жизни папы. А по мере приближения к смерти, когда уже совсем плохо себя чувствовала, вдруг однажды созналась: «Как я сожалею, что не слушала Андрюшу… Даже молитвы толком не знаю… Боюсь, что Бог мне этого не простит…»

После этих слов Алексей замолчал. Только спустя несколько минут более оживленно заговорил:

– Мы тут перебирали разные бумаги и случайно натолкнулись на папины записи. Отдадим их вам, возможно, заинтересуют. Так что вы пришли вовремя…

Я, в свою очередь, рассказал о том, что именно сегодня мне во сне привиделся Андрей Петрович. Несомненно, это произошло по Божьему промыслу. При расставании мы обменялись номерами телефонов, чтобы в дальнейшем поддерживать отношения.

… В конце своей жизни Андрей Петрович делал в тетрадке записи, похожие на дневник. Он не ставил даты, а делился сам с собой впечатлениями от встреч с людьми, размышлял о православной вере, порой касался самых глубин своей души. Одна из довольно пространных записей вызвала у меня большой интерес.

«Последнее время служба в Успенском Соборе стала для меня необычно притягательной. Батюшки были те же, хор, как всегда, пел проникновенно, тонкий аромат ладана пьянил и освежал голову. Но был в храме один человек, который привлек мое внимание. С левой стороны, по отношению к алтарю, у стены стоял невысокого роста старичок. Весь седой, глаза как бы слезящиеся, одежда довольно поношенная. Молился незнакомец широко, четко изображая крестное знамение. Часто совершал земные поклоны, что для присутствующих в храме было непривычно.

Прихожане в разговоре между собой называли старичка юродивым. Не знаю, почему закрепилось за ним такое прозвище. Но в чем-то он действительно походил на безумного человека. Старичок ни с кем не общался, разговоров избегал, был как бы сам себе на уме. После службы быстро покидал собор и исчезал неведомо куда. О таких людях апостол Павел сказал: «Никто не обольщай самого себя: если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом…» (1 Кор. 3, 18 – 19).

Именно странность этого прихожанина на протяжении нескольких недель не давала мне покоя. Наконец, возникло непреодолимое желание познакомиться с ним, узнать, кем же на самом деле является этот молитвенник. Господь предоставил мне для знакомства прекрасный случай.

Недалеко от собора, как раз напротив Палат, прилепился скверик. Среди старых деревьев, в их тени, расположены скамейки, на которых отдыхают жители Владимира и гости города. И вот, на одной из скамеек, я увидел сидящего Анатолия – так звали старца. Он был погружен в свои мысли, и показался мне не только маленьким, но и тщедушным, заброшенным и никому ненужным. Преодолевая чувство жалости, я, с волнением и любопытством подсел к Анатолию и завел с ним разговор. Сначала он смотрел на меня с недоверием, даже диковато, а потом потеплел, и на его лице, обычно сумрачном и неподвижном, появилось что-то вроде улыбки.

– Называйте меня просто Анатолием, – мягко предложил старичок. – Ну, а для меня вы останетесь Андреем Петровичем.

Мы поговорили о службе в соборе. Анатолий знал по именам всех священников и диаконов. Сказал, что такого голоса, как у настоятеля – отца Василия, ни у кого во Владимире нет. Порадовался старичок и тому, что ныне храмы стали наполняться народом – первый признак возрождения православия в стране…

Неожиданно Анатолий оставил привычную тему, и, с каким-то придыханием, торопливо, словно боясь что-то упустить, глядя мне в глаза, выплеснул на меня поток поразительных сведений.

– Скоро восторженность от появления новых и реставрации старых храмов пойдет. На Россию надвигается великая скорбь. Весь мир несет русскому народу зло и смерть, хочет истребить его с лица земли. Приближается время, когда большинство духовенства перейдет в другую веру, а за ними и народ! Чародейство охватит всю Россию! Дойдет до того, что народ не будет знать, как молиться, и не будет молиться. «Всемирная» вера поглотит православие, в котором останутся только самые преданные и твердые христиане. Предателей Христа ожидает в вечной жизни ад. А что такое ад, хорошо сказали святые отцы: как нарисованный огонь отличается от настоящего, так и настоящий огонь отличается от геенского! …

Я слушал Анатолия, и мне становилось не по себе. До меня никак не доходило, что этот рядом сидящий человек, может бить наотмашь такими убийственными предсказаниями. Или он действительно прозорливец, или глубоко знает жизнь старцев и святых, которые много чего говорили о приближающемся Апокалипсисе. В конце разговора Анатолий назидательно выпалил:

– Молись, Андрей Петрович, молись усердно, и не только днем, но и ночью. Сначала немного, а потом – много. В этом твое спасение…

Здесь наша встреча закончилась. Анатолий резко поднялся, перекрестил меня и быстро засеменил в сторону остановки троллейбуса. Вскоре он совсем скрылся из виду.

Придя домой, я подумал: «Может, Анатолий действительно юродивый? Ведь юродивые выступают как обличители неправедной жизни и глашатаи Божией воли».

Спустя неделю Анатолий перестал появляться в храме. Люди говорили, что старичок заболел, и кто-то из дальних родственников увез его из Владимира. Анатолий словно встряхнул меня от размеренной православной жизни. Я стал анализировать факты, на которых ранее не обращал внимание. В одной из городских газет в нескольких номерах публиковались статьи, обличавшие секретаря епархии в безнравственном поведении. В народе говорили также о том, что владыка не терпит священников, которые не подчиняются его воле, и отсылает их служить в отдаленные от Владимира приходы. Были и другие случаи, подрывавшие авторитет епархии. Неужели начинает сбываться то, что предсказал Анатолий?

Получается, что я застрял на одном месте, ограничившись личными взаимоотношениями с Христом. А жизнь вокруг набирает обороты, ставит перед православием вопросы, касающиеся каждого верующего и всего священства. Из моего поля зрения выпала судьба народа, судьба России…»

В этой записи Андрей Петрович раскрылся для меня с совершенно незнакомой стороны. Оказывается, его мыслями и чувствами владели глубокий патриотизм, боль за ослабевающую веру, желание найти свое место во всем происходящем.

Дальше я прочитал о том, что Андрей Петрович думал обо мне.

«Вчера заходил Леонид. Я долго с ним беседовал. Чувствуется, что он серьезно относится к нашей вере: ходит на воскресные службы, часто причащается, соблюдает посты, тем самым довольно быстро избавляется от последствий многолетнего атеизма. Недалек день, когда Леня поймет истину, сердцевину веры – по-настоящему займется спасением своей души. Нелишне ему, как творческому человеку, привести слова, сказанные одной монахиней: «Христианская жизнь интересней и увлекательней любых приключений, притом поиск и риск никогда не венчаются удовлетворением от достижения намеченной цели, поэтому скука абсолютно исключается». Моя задача состоит теперь в том, чтобы помочь Леониду спокойней относиться к разным невзгодам, неприятностям и неожиданностям. И при этом благодарить за них Бога. Пора также познакомить его с моим любимым, исполненным глубокого смысла выводом, к которому опытным путем пришел апостол Павел: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем» (2 Кор. 6.10). В этом выражении заключен большой оптимизм, позволяющий верующему не падать духом в самые сложные моменты жизни. К сожалению, сам я пришел к такому обобщению поздно. А вот Леониду это очень даже пригодится…»

Андрей Петрович не успел сказать эти, столь для меня значимые напутственные слова. В них заключалось как бы краткое сердечное завещание об устройстве моей будущей жизни. Снова и снова перечитывая проникновенные строчки, я не смог сдержать слез благодарности к моему духовному учителю. Его приход ко мне во сне из другого мира дал понять, что Андрей Петрович знает все о нашей мирской жизни, он так же страдает и радуется за нас, как будто находится где-то рядом. Он понял, что мне, в столь трудный для нашей страны период, необходима поддержка, которая бы добавила смелости и решительности в поступках, укрепила преданность и любовь не только к Христу, но и к нашему многострадальному отечеству.