- -
- 100%
- +
– Ты!.. – сказал я и задохнулся. – Это… это ты, дед! Это ты бегал наперегонки за пивом! Это ваше чертово наследство я пытался делить и…
И я сунул зажигалку ему под нос. Морщинистые темные веки дрогнули и поползли. Блики от маленького язычка пламени запрыгали в водянистых светло-голубых, с красными прожилками, глазах напротив меня.
– Ты!..
Тут он заговорил.
– Ох, не памятливый я, батюшка, – закряхтел старик, глядя куда-то мимо меня и явно принимая за кого-то другого. – И не трогал я того винограда. Я винограду и в рот-то не беру… у меня от него изжога, да, да, батюшка. И неправда это… напраслина… ох…
Усилием воли я остановил все нарастающую лавину слов, которые готовы были обрушиться на этого старика, с которым вновь свел меня очередной неисповедимый зигзаг судьбы. Нет! Спокойнее… В конце концов, нужно не орать на старикана, а попытаться выяснить, КАК могло произойти все то, что в конечном итоге привело меня сюда. В этот странный мир, в котором, кажется, мне предстоит как можно скорее определить свое место, чтобы не затеряться навсегда. Я облизнул пересохшие губы и позвал:
– Макар! Макар, что ли!..
– Ну что? – донеслось до меня его недовольное бормотание.
– Макар, подойди сюда. Да подойди сюда, Телятников, тебе говорю, брюхо ты неповоротливое!
…Эх, как всплеснул руками Телятников, когда глянул прямо в морщинистое лицо нашего старого знакомого; В отличие от меня, он тут же перешел к практической части и один за другим задал старикану Волоху пять вопросов: 1) с какого перепугу он со своими бородачами тогда не вернулся? 2) это он нарочно оставил наследство именно нам, или ему по барабану, кому подкинуть свое магическое барахло? 3) что теперь делать и как отсюда выбраться? 4) какого дьявола? 5) на хрен надо было?.. Два последних вопроса, конечно, были не по существу, но могли способствовать лучшему усвоению трех первых пунктов. Правда, по лицу старика нельзя сказать, что он хорошо понял поставленные вопросы. Он заморгал морщинистыми своими веками и принялся молоть какую-то чушь, через слово поминая какого-то лесника Леонида, который якобы окончательно выжил из ума, и отсюда – все беды. Пришлось прибегнуть к физическому внушению – я легонько потряс старикана за плечи и закричал:
– Дед, ты что, не только глухой, но и тупой? Тебя ясно спросили! Отвечай!
Старик вдруг выпрямил сутулую спину и, глядя куда-то мимо меня, заявил:
– Я… я отказываюсь, отказываюсь отвечать, когда мне тыкают и обращаются неуважительно. Я – пожилой человек, у меня ревматизм, а тут такая возмутительная сырость! Между прочим, у меня есть имя и отчество!
– Вот-вот, – поспешил вставить я, – имя и отчество, отлично!.. Очень хотелось бы узнать его. А то нам про тебя известно только то, что ты нас отвратительно подставил вместе с двумя своими братцами, а всех вместе вас именуют Волохами.
– Так-так, – бормотал скверный старикашка, которого я уже не видел, потому как погасил перегревшуюся зажигалку, – очень, очень познавательно. Значит, вы говорите, что меня зовут Волох и что у меня есть два брата? Очень, очень интересно. А вы уверены, что это– мое имя? А то у меня плохая память… все время забываю, кто я такой и где нахожусь. Однажды я даже приревновал свою жену к этому леснику Леониду, совсем запамятовал, что у меня нет никакой жены… И, кажется, вообще не было.
Молчание. До меня доносится голос Макарки, безбожно растягивающий гласные:
– Ну вот. Приехали. Тяжелый случай. Нашли, у кого справляться. Не помнит собственного имени… Винни, а может, он просто придуряется? Что-то не похож он на немощного маразматика. То есть сейчас я его, конечно, не вижу, но там, у больницы, когда они оставили нам свое чертово наследство… А это точно он?
– Да он!!! – заорал я в бешенстве, и гулкое эхо всколыхнуло темное пространство подземелья, царапнуло стены и, затухая, забилось по углам. – Конечно он, я его физиономию сразу узнал, даже при зажигалочном освещении! Я не знаю, придуряется он или нет, но это именно он со своими братцами перемахнул тогда через забор и оставил нам книгу, бутылку и шапку, и мы остались с этими дурацкими… с этими – книгой, бутылкой и шапкой, а на следующий день у Нинки… у Нины… у Ниночки… Так, – вдруг забормотал я, опираясь спиной о холодную каменную кладку стены, – книга… бутылка… шапка… Книгу у нас отобрал этот Дмитрий Иваныч, министр с синей бородой… Бутылка… бутылку…
– У меня, – отозвался Макарка, – что, хочешь накатить?.. Щас передам, я тебя просто в темноте не…
– Бутылка, шапка… – не слыша Телятникова, бормотал я, пригвожденный к стене неожиданной, а теперь казавшейся такой очевидной мыслью. Как же я раньше не додумался?.. Значит, не думал. – Шапка!.. Ша… вот!
Говоря это, я шарил по своей одежде и наконец нащупал то, что искал: скомканную и, наверно, сейчас больше, чем когда бы то ни было, похожую на неаккуратный огромный носок шапку Белого Пилигрима. Вещь, обеспечивающая силу, быстроту и невидимость! Я сжал шапку в руке и постарался успокоиться. Так!.. Теперь без эмоций. Чертова знала, что шапка у меня, и прекрасно осведомлена о ее возможностях, но тем не менее не доложила царю обо всем этом. Значит, она просто подумала, что я должен выпутаться собственными силами, а ее вмешательство только усугубит неприятности?.. Хотелось бы так думать: за время, истекшее с момента нашего знакомства, я проникся к сыщице некоторой симпатией, и думать, что она предала… Так! А если она в переполохе просто запамятовала о том обстоятельстве, что два из трех магических артефактов остаются у нас? Она, правда, не отличается забывчивостью (в отличие вот от этого замшелого старого пня, который бубнит в углу). Так или иначе, но нужно действовать!.. Я вскочил. Сколько времени потеряно впустую! Я даже не знаю, сколько часов прошло с того момента, как нас водворили в это милое подземелье. И стоило тратить эти часы на бессмысленную рефлексию, удел нытиков, лентяев и неудачников! Я решительно выдохнул и нахлобучил шапку на голову.
2Вот так так!..
Практически непроницаемая черная пелена перед глазами раздернулась, выцвела в серый полумрак, мягкий, приятный для зрения. Сейчас я мог отчетливо видеть все подземелье: и фигуру старика, скорчившегося в углу, и Макарку, под покровом тьмы дегустирующего портвейн (а что ему еще делать, скажу я вам!). Нинка ковырялась палочкой в выемке пола, там, где сходились грубо вытесанные каменные блоки.
– Так, – с явным удовлетворением сказал я, – отлично, эта милейшая шапка позволяет еще и видеть в темноте! Вот ведь какой головной убор! А мы еще брезговали.
– Ты что-то сказал, Винни? – переспросил Телятников. Я не стал отвечать. Я буравил взглядом дверь, через которую можно было выйти из этого проклятого подвала. Собственно, особенно мудрствовать и не стоит. Думаю, следует просто снести эту чертову дверь с петель: надеюсь, тех усилий, что были применены мною к кролокротам в памятной схватке, вполне должно хватить и для того, чтобы расправиться с неподатливыми дубовыми брусьями, из которых состыкована и сколочена дверь подземелья. Я с силой сжал кулак и поднес к собственному носу, уже предвкушая, как сейчас одним тычком проломлю этот могучий мореный дуб, толстые брусья, которые не всякая бензопила одолеет! Очень жаль, что меня не могут видеть Макарка и Нина, ведь будет на что посмотреть. Не каждый день человек разламывает мощную тюремную дверь, расчищая себе путь к свободе!.. Да!
Вооружившись такими пафосными мыслями, я сжал кулак еще сильнее и что было силы грохнул по двери– в то место, где сходились края брусьев. Жуткая боль брызнула по всей руке, и в следующую секунду я испустил жуткий вопль, сунул кисть с разбитыми в кровь костяшками между ног и в такой жалкой скрюченной позе запрыгал как полоумный козел!.. Ох, как больно! Наверно, я сломал себе руку. Что же, проклятая шапка не действует?.. Или она уже не на гарантии? Срок истек, что ли?.. Какое счастье, что Макарка и Нина не видят, как я тут скачу!
– Ой, бляха-муха… – простонал я, – м-моя рука… Что ж вы, сволочи, одноразовую шапку подсунули, что ли? Макарка! Макар! Телятников, блин!
– Чего тебе?
– Иди сюда! Я около двери!
Присев прямо на пол, я ожидал, пока Макарка Телятников, шаря в темноте растопыренной рукой, приблизится ко мне. Печальное соображение зародилось в извилинах моего многострадального мозга: если шапка Белого Пилигрима на сей раз не прибавила мне силы, то, скорее всего, и прочие преимущества, которые давал талисман, – под вопросом? Если Макарка, который, кажется, ищет по карманам свою собственную зажигалку, увидит меня, это будет означать лишь одно, беспощадное и незыблемое: шапка не обеспечивает и невидимости. Я поднял голову: Макарка стоял в двух шагах от меня, вытянув вперед руку с зажатой в ней зажигалкой, над которой чуть колебался, танцуя, язычок пламени. Макарка кашлянул и произнес:
– А что ты тут сидишь?
Все. Это приговор. Он меня видит. Я невнятно выругался и врезал ладонью по полу, незамедлительно вляпавшись в какую-то липкую жижу, до того холодную, что она обожгла кожу. На лицо мне попали брызги, и я содрогнулся от отвращения и жгучей досады. Шапка… в чем же дело? Она действует, ведь я вижу в этой практически непроглядной тьме, продраться через которую можно, только максимально напрягая зрение. А оно у меня и так не очень. Быть может, шапка Белого Пилигрима варьирует свое воздействие на того, кто имел… гм… возможность прибегнуть к ее услугам? Если в прошлый раз она сработала как неслыханно мощный допинг, удесятерив мою природную силу и быстроту, то сейчас она подменила собой прибор ночного видения.
– Ты чего, Илюха?
– Да уже ничего, – буркнул я. – Не сработало… М-да… Видно, на этот раз сели крепко. А ты, старик, давно тут сидишь?
– Да я не помню, – зашлепал тот губами. – Как посадили, так и сижу. Вас сюда за что определили? Под замки крепкие, за двери дубовые… А ведь вы, чую, молодые, хотели бы, так могли бы выйти. Для того нужны храбрость и смекалка, а еще нужны молодые и сильные ноги… а вот этого у меня как раз нет… Ох!
– О чем это ты, старик? – подозрительно осведомился Телятников. – Выйти? Как? Только не надо говорить об амнистии по поводу именин двоюродной тетушки царя…
– Я трижды входил в это подземелье и уже дважды выходил, – витиевато начал старик Волох (который, впрочем, так и не признал за собой этого имени). – Так что план здешних подземелий мне известен… кхе-кхе…
– Значит, план подземелий ты помнишь, а нас не помнишь и даже имени собственного вспомнить не можешь? Выходит, так? – наершился я. Рука болела дико, а мысль о том, что и шапка Белого Пилигрима не поможет нам освободиться, бередила не хуже раны. – Интересный ты, дед. Слушай, а может, ты наседка? Может, потому нас и не спешат вести на допрос, что и у властей свои уши в подземелье имеются?..
– Я вообще буду молчать, раз на меня идут такие наветы, – незамедлительно обиделась старая развалина, и сквозь прозрачную серую пелену мне было ясно видно, как дед насупился и отвернулся к стене, что-то невнятно и сердито бубня себе под нос. Макарка витиевато выругался.
Как это часто случалось в последнее время, моя милая племянница оказалась значительно умнее своего бестолкового дядюшки и его неуклюжего приятеля, усердно злоупотребляющих алкоголем. Она осторожно приблизилась к проклятому старикану и сказала тихо:
– Дедушка, а ты тут? А ты знаешь, как нам отсюда выбраться, да? Скажи. А то мне тут что-то не нравится. Темно очень. Сначала нравилось, только тут очень холодно, вот и разонравилось.
Дед встрепенулся. Наверно, его скрипучий организм еще не окончательно оброс мхом. Он задвигал нижней челюстью, и я, все так же сидя у входной двери, услышал:
– Сколько ж тебе лет, доченька, что они тебя сюда посадили? Вот изверги-то… вот какие… Да, тут холодновато… Меня и кровь уже не греет, не то что вас, молодых. Вы, наверно, еще ничего… А вот мне зябко… зимно как-то… кхе-кхе…
– А, вот ты как? – оживился Макарка. – А ведь так ловко боролся, бегал и через забор перемахивал на уровне кандидата в олимпийскую сборную страны. А сейчас что-то сдаешь… Оно и понятно. Так вот на, выпей, дедуля. Это тебя подкрепит. Натощак, конечно, но вино неплохое, так что немного в себя придешь. Язык не такой окостенелый будет. Пей смело!..
Дедуля отхлебнул. Некоторое время в подземелье слышались звуки торопливых глотков, замысловатое бульканье, с которым винный продукт проваливался в пищевод и желудок нашего почтенного соседа. Потом послышался слегка осипший голос старика:
– Ну вот. Полегче стало. Утолил жажду. Эхма! А что ж вы сидите, как пни, ребятушки? Ладно – я, мне ведь в самом деле впору пнем старым, замшелым прикинуться… Но вы-то – молоденьки! Эдак вы тут и сгниете, в этом подвале-то! Много сюда хлопцев попадало, да мало кто выходил!
– Ты-то откуда знаешь, дед?..
– Дык… видел я, как строили этот дворец… то есть люди сказывали, – уклончиво отозвался старикашка, который, видно, хотел стяжать себе лавры Олега Кошевого по неразглашению тех или иных сведений. Собственно, зло на него меня брало такое, что, если бы не его седины, устроил бы я ему филиал гестапо! А впрочем, седины, – что седины? Этот старый маразматик втравил нас в такую историю, что и посмертно из нее не выпутаешься! Я засопел… Макарка, кажется, тоже был не в восторге от нашего, с позволения сказать, сокамерника.
Похоже, дедуля почувствовал, чем дышит аудитория, потому что откашлялся сиплым басом и сказал:
– Вот что. Из этого подвала-то, где мы сейчас сидим, выйти-то немудрено. Придет за вами стражник, пока он будет тыкать факелом и привыкать к темноте, его и скрутить можно. Тут в другом загвоздка. Подземная галерея, ведущая к тюремным подземельям, имеет только один выход наверх, и выход тот охраняется гвардейцами. Мимо них зверь не прошмыгнет, летучая мышь не пролетит. Но есть и другой путь…
– Какой? – быстро спросил я, словно опасался, что старик Волох снова вознамерится играть в молчанку и на этот раз точно ничего нам не скажет. Я видел, как Телятников, пошарив перед собой растопыренной пятерней, наткнулся на бороду старикана и тотчас же сунул ему бутылку с тремя шестерками: дескать, выпей, дедушка, расслабься, дай волю своему неподатливому языку!.. Дедуля и рад стараться, он ловко перехватил портвейн своей заскорузлой лапой и уже принялся было совать горлышко сначала в нос, потом куда-то в район подбородка и наконец с третьего раза попал в рот, но… В дверном замке заскрежетал ключ, я резко повернулся и увидел, что тяжелая дверь открывается, плавно, как откатывается, и на пороге возникает темный силуэт. Тюремщик, кажется, сейчас примется зазывать на допрос. Давно пора бы…
– Эй, кто тут! Первый, на выход!
– А тебе кого нужно-то? – отозвался Макарка. – Ты сначала определись, а потом отвлекай людей от размышлений. Может, я стихи слагаю, а ты нарушаешь мой творческий процесс!
«Ничегошеньки Макарка не усвоил, – подумал я, – а прежде всего он должен усвоить то, где можно распускать язык, а где нет… Это и меня касается в той же степени. Если не в большей».
– А что, – продолжил я уже вслух, – нам уже с вещами на выход? (Сказав это, я осторожно, медленно скользнул к дверному проему; тусклый фонарь в руке тюремщика, дававший куда больше треску и копоти, нежели освещавший, не. мог меня выдать.)
– А ты как думал? – отозвался тот, поднимая фонарь и обеспокоенно впиваясь взглядом в темноту. – Давай выходи, тот, длинный который. Допрежь всех его хотят допросить. Тот, у кого книга была…
У него лязгнули зубы. Только сейчас я разглядел, что на тюремщике лица нет. Он стискивал челюсти, но предательская дрожь время от времени сотрясала их, выбивая короткий дробный стук, как от холода. Впрочем, жарко тут не было, об этом я уже упоминал – но тюремщик был тепло одет! Значит, не от холода… Ну конечно! Его можно понять, наверняка у него за спиной нет университетского образования (о-хо-хо!), даже незаконченного, и наверняка он подвержен темным суевериям, о которых знать не знает и, что характерно, не желает просвещенный министр Дмитрий Иванович, чтоб его подняло да шлепнуло! Холодная улыбка скривила мои губы. Боится… да, этот тип с фонарем просто-напросто боится, ведь сказано, что среди охраны подземелий под дворцом с недавних пор бродят тихие, зловещие, леденящие кровь слухи… Их можно понять: Хранитель библиотеки убит, несколько гвардейцев пропало без вести, а ведь тюремные подвалы и книгохранилище входят в единую систему подземелий, и если…
Я не стал вытягивать ниточку размышлений дальше, надвинул шапку почти на глаза и выговорил глухим, замогильным голосом:
– А ты хорошо подумал, друг мой, прежде чем сюда явиться? Ведомо ли тебе, что с недавних пор эти подземелья совсем не так безопасны, как это повелось во времена отцовы и дедовы? – Кажется, я выбрал удачную форму беседы, потому что его зубы выбили длинную и замысловатую дробь, и он отступил на шаг. Фонарь подрагивал, раскачивался в судорожно вытянутой руке… Я продолжал массированную психическую атаку:
– Видишь ли, друг мой… Спустившись сюда, ты многим рисковал. Я понимаю, служба государю, отчизне… Но те, которые пропали без вести, – я сказал это таким тоном, что у самого по спине побежали мурашки, а из темноты тревожно засопел Телятников, – те, которые пропали без вести, они-то тоже служили государю и отчизне.
Я вошел в раж и, верно, наговорил бы немало завораживающих, нервных, подогретых напряжением всего моего существа слов. Слов, которым в конечном итоге поверил бы сам. Но – не пришлось. С глухим стоном стражник уронил фонарь на пол. Он попятился и натолкнулся спиной на стену, прижался к ней локтями… Я поймал его взгляд, устремленный на дальнюю стену (которую он, конечно, видеть не мог). Глаза, какие у него глаза!.. Такие бессмысленные, невидящие темные глаза бывают у новорожденных, которые смотрят, но еще не умеют видеть или же попросту не сознают увиденного. А этот стражник… Ох, рано встает охрана!.. Видно, они здесь в самом деле ВЕРЯТ. Собственно, кто бы говорил – но не я, которому пришлось наблюдать этих тварей вживую…
Я более не медлил. Я прянул к стражнику и без раздумий ударил его рукой под ребра. Он перегнулся вперед, сухо захрипев и выкатив глаза, и тотчас же получил еще один удар – по лицу, а потом сцепленными в замок кистями – по голове, точнее, в основание черепа. Драться я особенно и не умел, но ради такого случая, конечно, расстарался.
– Ты что там, Винни?
– Илюшка, что такое?
Макар и Нинка задали свои вопросы одновременно. Я потряс ушибленной рукой и отозвался:
– Все. Потом будем разглагольствовать. Дед, ты говорил, что есть еще один выход. Ну так показывай.
– Ай, молодец, – сказал тот без особого воодушевления, – сладил-таки с супостатом. Хотя тот сам виноват: трясся так, будто перед ним сам Гаппонк во плоти стоял. А что это я? – словно спохватился он. – Не надо поминать такое всуе, да еще к обеду. Известен мне второй выход, известен. Собственно, он появился не так давно…
Макарка подобрал с пола фонарь. К счастью, он не разбился при падении. Мы выбрались в подземную галерею. Если поворачивать налево, то мы наверняка набредем на пост стражи. Я помнил, каким путем нас сюда вели, так что путь налево исключен: справиться своими силами с тремя или четырьмя прекрасно вооруженными здоровенными мужиками не представляется возможным, а шапка Белого Пилигрима, так сказать, барахлит и капризничает… Слишком непредсказуемый артефакт достался нам от братьев Волохов. Кстати, о Волохах.
– Я так думаю, нам нужно идти направо? – спросил я у старика, крепко беря его за сухое, жилистое запястье.
Он засмеялся противным дребезжащим смехом, который о-очень мне не понравился. Судя по непрекращающемуся сопению Макарки Телятникова, – ему тоже. Волна раздражения и жгучей (не хочу сказать – беспричинной) тревоги накрыла меня с головой. Я рванул старика' за руку, его длинное бородатое лицо качнулось у самых моих глаз, и я выдохнул прямо в его морщинистую физиономию:
– Вот что, почтенный пенсионер. Я, конечно, уважаю старость, но, если и сейчас вы, дедуля, будете морочить мне голову – пойдете на обед кролокротам! Я, конечно, сомневаюсь, что они будут грызть такой неаппетитный продукт, как ваша особа… Показывайте дорогу! – закончил я самым любезным тоном, какой только смог из себя выдавить.
Он закивал и пробормотал, что давно уже жаждет указать нам путь к освобождению. И, не дожидаясь, пока я приголублю его очередным критическим высказыванием, поковылял по подземному ходу. В самом деле– вправо от двери темницы. Такое впечатление, что он, как и я, видел в темноте. Потому что он шел достаточно уверенно, не спотыкаясь и не напарываясь на настенные выступы (прямо как я с шапкой Белого!), в то время как Макарка, с фонарем, несколько раз едва не грохнулся оземь. Галерея петляла, в двух или даже трех местах по пути нашего следования раздваивалась, но старик всякий раз, не задумываясь, выбирал тот или иной вариант. Без колебаний. Ему ли не помнить собственного имени и обстоятельств нашей первой встречи? Придуряется. Это убеждение разрослось и окрепло во мне еще до того, как дед указал рукой на пятно неяркого света, появившееся в конце галереи после очередного поворота, и сказал:
– Туда.
– Ух, дед! – воскликнул Макарка, едва не выронив фонарь, ибо он полез за пазуху сами знаете за чем. – Вывел! А я уже хотел тебя в Сусанины переименовывать! Выход! Нашел выход, здорово! Сусанин поляков хоть при свете водил… в-водил… в заблуждение. Гм, – забормотал он, глядя на мои манипуляции, – niech pan czyta i tlumacze [11]… твою мать! Ты что, Винни?
– Да вот, – ответил я, приближаясь к источнику искомого света в конце туннеля и разглядывая его, – думаю, что фонаря у нас больше не будет.
– П-почему?
– Да потому, что я сейчас врежу им по башке нашего гида!!! – заорал я, даже приседая от напряжения. – Ничего потяжелее у нас нет, так что сгодится и фонарь! Смотри, смотри, куда он нас привел! Да, тут выход в освещенную соседнюю галерею! Да, там горят лампы! Только чтобы попасть туда, нужно пройти вот через этот ма-аленький, коротенький проход! Вот через этот, который… – выговорил я, тут же задохнулся на полуслове и, вцепившись руками в ржавую РЕШЕТКУ, перекрывавшую проход в смежную галерею, коротко, зло всхлипнул.
Макарка медленно присел на корточки и пробормотал:
– Вот черт… И что же теперь? Идти назад? Так там же… Решетка, решетка!.. И что делать?
– Wciale mi tym nie zalezy [12], – чужим голосом ответил я, сжимая пальцами холодное, изъеденное ржавчиной железо. Да, положение в самом деле отчаянное. С минуты на минуту должны хватиться тюремщика, который спускался к нам в темницу. Так как гвардейцы с недавних пор опасаются этого подземелья – признаться, у них на то все основания, – то сюда явится целый патруль в составе нескольких человек. Не исключено, что нас убьют на месте. Не исключено также, что к нам применят допрос с пристрастием, то есть ту меру воздействия, помыслив о которой думаешь, что лучше бы убили сразу. Я поднял глаза на старикана. Он стоял, выпрямившись. Очевидно, почувствовал, что я буравлю его взглядом, и вымолвил:
– Это и есть выход. Другого нет. Значит, вы просто не хотите им воспользоваться.
– Но тут же решетка!
– Тут решетка, а на тебе, Илюша, шапка Белого Пилигрима, – последовал немедленный ответ. – И, если ты не можешь выйти, значит, ты просто не ХОЧЕШЬ. Отдаешься на откуп панике и малодушию. Ну что же… лично мне спешить некуда. Дело ваше, Илюша.
И он прислонился к стене и запустил в бороду пальцы обеих рук, словно хотел погреть их, как в муфте.
Так! Так. Так… Вот это уже куда предметнее. Пусть только попробует притвориться, что не помнит собственного имени! Он помнит даже мое, а ведь я ему, кажется, не представлялся. Хотя, возможно, ко мне обращались по имени Нинка или Макар… уже неважно. Важнее другое: он упомянул эту проклятую шапку, которая однажды так выручила нас, а теперь почему-то упорно не желала наделить меня столь нужными в данный момент качествами! Эх, кабы сила!.. Та сила, которая позволила мне успешно схватиться с непобедимыми монстрами колдуна Гаппонка Седьмого! Тогда бы я попробовал выломать один из прутьев решетки и отогнуть его. Образовавшегося зазора вполне хватит для того, чтобы в него протиснулся даже самый упитанный из нас Телятников. А что? Почему не попробовать? Я взялся за два соседних прута, каждый толщиной в запястье Нинки. Честное слово, у меня примерно столько же шансов хотя бы пошатнуть один из них, как у оболтуса Телятникова стать лауреатом Нобелевской премии, причем по математике! [13] Я стиснул зубы до скрипа и что было силы рванул прут. Он не поддался ни на йоту. Ожидать иного было просто-напросто самонадеянно, но я все-таки потянул прут еще раз – само собой, безуспешно. Я смахнул со лба капли пота и пробормотал:
– Н-да. Сюда парочку Гераклов бы, а не меня, который давно ничего тяжелее бутылки не поднимал.