Молчание любви

В «подковке»

– Зачем ты это сделала! – Вадим встречал Аню с возмущенным видом. – К чему такие крайности!

Аня ничего не понимала. Из ее мужа обычно было слова не вытащить, а тут они лились рекой, и очень громко. Да, та тишина в доме – пожалуй, не самое худшее. Так ли уж она была убийственна?

– Что случилось?

– Наверное, самое худшее, если со мной уже и советоваться не надо. Ни по какому поводу!

Постепенно выяснилось, что Анины папа и мама, Светлана Даниловна и Андрей Иваныч, поговорили не только с Аней. В их планы по спасению молодой семьи входил еще и разговор с Вадимом, из которого он узнал, что его жена вынуждена заниматься грязной работой. Всего остального он или не понял, или просто не обратил внимания. Вадима уязвило до последней степени, что с ним не посоветовались насчет совка и веника.

– Да я вот как раз сейчас и собиралась тебе сказать. – Аня разувалась, мыла руки, выкладывала хлеб и молоко из пакета, а Вадим, взъерошенный, сердитый, ходил за ней следом. Егор предпочел потихоньку уйти в свою комнату. – Некогда было советоваться, другие бы заняли это место. Желающих не одна я. Какие тут разговоры. Надо было попробовать сначала.

– Не надо было пробовать! Я не хочу, чтобы ты чего-то там подметала.

– Ну да, мы ж графья, – саркастически проговорила Аня.

Вадим не слушал.

– Что, все совсем так плохо, что ты бросилась на трудовой подвиг? С университетским образованием!

– А что, все так хорошо? – Аня начала терять терпение. – За квартиру полгода не платили – ладно, но за телефон надо заплатить, а то отключат. А электричества нажгли! Лето начинается, Егору пора все покупать, он из всего вырос. О себе я уже и не говорю! А есть нам надо? А чего ты вообще кричишь?

– Я считаю, что если всякой ерунды не покупать, то денег хватит, – более тихим, но прыгающим от волнения голосом продолжал Вадим. – А если ты так уж непременно хочешь их зарабатывать, почему все-таки веник? Почему нельзя еще экскурсии взять?

– Потому что нельзя, – еще тише, чем он, заговорила Аня, и праведный гнев сразу исчез – Вадим бы предпочел не слышать этого тихого голоса, но его было уже не остановить. – Потому что столько экскурсий – уже нельзя. Потому что я к концу дня совсем теряю голос и даже не могу читать ребенку. А веником я могу работать молча! Потому что у меня давно уже нет ни суббот, ни воскресений, как у всех людей. Потому что я уже по ночам веду эти экскурсии, как испорченная пластинка.

– И во всем этом виноват я, – подытожил Вадим, круто разворачиваясь в дверях кухни. – Вы бы все хотели, чтобы я пошел назад, на поклон к Зубакову.

– Я этого не говорила.

– Я и так вижу. Пусть об меня вытирают ноги, не важно! И пусть все говорят, что моя жена пошла в уборщицы, – тоже не важно!

– Ну да, караулить магазин куда престижней. И можешь не разоряться, я все поняла – надрываться на работе можно, главное только, чтобы это было в рамках приличий. Лучше бы ты ужин приготовил, что ли, если дома весь день. Хотя все равно аппетит пропал.

– А я приготовил.

Вадим уже жалел, что так раскипятился. Взять и показать свою слабость вот так по- дурацки – ведь это он не на Аню рассердился, а сам на себя, на свои бесконечные неудачи. И картошка остыла, надо подогреть… Чайник и сковородка стояли на столе – наверное, с этого и надо было начинать, а разговоры потом. Аня всегда его после работы сначала кормила. И Егора не слыхать – наверное, испугался. Вот черт.

– Идемте ужинать, – позвал он.

Но Аня стояла на пороге.

– Мне надо найти одну вещь. Наверное, у родителей. Мы там поужинаем, можешь не ждать. Егор со мной, он подружку себе нашел у соседей.

В усадьбе

– Лариса Ивановна здесь?

Аня заглянула в барский дом, на экспозицию живописи восемнадцатого и девятнадцатого веков, которую они называли старинными залами. Само Благовещенское было гораздо древнее – оно впервые упоминалось в документах еще четырнадцатого века и принадлежало по очереди Ивану Калите, Григорию Пушке, предку поэта, и множеству других именитых русских – вояк, посланников и просто помещиков. В конце концов от целого села осталась только усадьба с церковью, зато церковь была уникальная, а дом – роскошный, почти дворец в два этажа с колоннами у парадного входа, отреставрированный самим Шехтелем. Последним его владельцем был известный московский богач-предприниматель, у которого гостили и Чайковский, и Чехов, и Серов, – словом, музею есть чем заинтересовать туристов. Где еще можно увидеть настоящее пенсне Антона Палыча и черновики «Лебединого озера»?

Ларисы Ивановны здесь не оказалось. Аня на всякий случай заглянула во все уголки, но в старинных залах было пусто, только лица благородных дам взирали с портретов на опущенные занавеси, на круглый стол из деревянной мозаики и стулья с резными птицами на спинках – и вслед своим шагам она почти слышала шелест их пышных юбок. Одна из дам, в неповторимой рокотовской дымке, всегда смотрела на нее особенно внимательно. Этот портрет был гордостью коллекции. Аня незаметно кивнула даме и поспешила назад.

– Мурашова в запасник ходила, потом побежала в дирекцию, а после на «конюшню» собиралась, – сказала ей пожилая смотрительница у входа.

И повезло же Ларисе Ивановне, когда она впервые пришла сюда после МГУ! Усадьба оживала, коллектив только набирался, начиналась специализация, и молодым поручали основные средства. Как важно попасть сразу на настоящее дело! Лариса Мурашова взяла бесхозную живопись, которая до семидесятых годов вообще не выставлялась. Все, что сейчас видят посетители в старинных залах – в сердце музея, – создано ею с нуля, все интерьеры с их интимностью усадебной жизни, где картины, для таких уголков и писавшиеся, не казенно «выставлены», а привычно живут в согласии с обстановкой…

Приземистое двухэтажное здание в стороне – бывшая конюшня, а сейчас – выставочный зал, где устраиваются новые выставки в отличие от постоянных в барском доме. Аня взбежала на крыльцо.

– Вы здесь! Ну что?

– Как всегда – ничего, – невозмутимо отвечала Мурашова, стремительная и не по возрасту моложавая, с резкими чертами лица и короткой стрижкой. – Как всегда, в толк не возьмут, зачем бы нам покупать полотно Рябушкина.

Самым главным своим делом сама Лариса Ивановна считала вовсе не старинные залы, а собирательство современной коллекции, которым она параллельно занималась все эти годы. Чиновники того времени, конечно, такую задачу перед ней не ставили. Мурашова сама поставила ее, и авторы, которых она тогда отыскивала – естественно, не на официозных выставках, – вошли сейчас в обойму ведущих мастеров. В советские времена приходилось доказывать, что государственные деньги тратятся не зря и что искусство не бывает местечковым и надо собирать работы не только подмосковных художников, и много чего еще приходилось объяснять и доказывать, но тогда давали деньги. А сейчас их не давали, и уже очень давно, хотя упрямая Мурашова продолжала делать заявки в комитет по культуре. И получать отказы, вот как сейчас.

– Не дали денег, – жестко повторила она. – Обидно, так много хороших вещей, и опять уйдут мимо госколлекций. Ладно, Аня, что нам горевать – нам зато Кудряшова дарят, сейчас звонили.

Рассчитывать по большому счету можно было только на дары – но дары не прекращались. Мурашова была известна, попасть в собрание ее музея считали за честь – и те, кто сотрудничал с ней уже по двадцать лет, и молодые. Только за последние три года прибавилось больше ста работ. Чтобы отблагодарить художников, Лариса Ивановна и затеяла новую выставку, которую они с Аней уже почти подготовили.

Аня четыре года назад пришла сюда на практику, потом – писать диплом. Да так и осталась, прилепившись к Ларисе Ивановне и сделавшись буквально ее тенью.

– Кажется, все готово, – критично оглядев зал с работами братьев Волковых, сказала Мурашова и перешла в следующий, с Белютиным и Поманским. – Здесь тоже ничего. Освещение надо еще раз проверить… Ну вот, а говорили: айсберг, айсберг… Партийные работники мне вдалбливали в свое время, что музей – это айсберг, – пояснила она Ане, – и только вершина должна быть видна. Бог, мол, с вами, приобретайте, храните все это, но не выставляйте. А тогда зачем приобретать? Собрать и поставить в фонды – это одно. А так всегда хотелось выставить!

И хотя Белогорский музей давно не был айсбергом, каждую новую выставку Лариса Ивановна ощущала как личную победу.

– Через две недели можно открываться, – решила она, – приглашения уже подготовлены, только дату вставим. Как раз успеем закончить третий зал. А ты сегодня какая нарядная, во всем новеньком.

– Да это из сундука, – махнула рукой Аня.

Отыскав в маминой кладовке свою дипломную работу для Карины, она вдруг наткнулась на сверток с вещами десятилетней давности, которые бережливая мама, когда-то сказав, что выкинула, на самом деле припрятала. И как это оказалось кстати! Аня примерила джинсы и кофточки, считавшиеся некогда старыми, и они оказались очень даже ничего. Главное, в аккурат. И даже морально вроде бы не очень устарели… А то всю голову сломала: совсем тепло уже, что надевать? Заранее она ничего не любила запасать, и даже босоножки осенью, в еще благополучные времена, выкинула, легкомысленно решив, что потом все купит новое и модное. Кто же знал, что жизнь пойдет под лозунгом: «Ерунды не покупать»? Ладно, выкрутилась! Конечно, не роскошь, не дама на портрете, но…

Аня пригляделась к белютинской «Женщине с ребенком», висевшей на почетном месте. Очерченная, словно одним быстрым движением, широкой разноцветной полосой, она так плавно склонялась над своим абстрактным младенцем, и нежный профиль так знакомо затуманился…

– Лариса Ивановна, я крамолу сейчас скажу. Может, мне мерещится? Но ваша любимая «Женщина» похожа на рокотовскую даму.

Мурашова подошла, прищурилась.

– Посмотрите на лицо, она в таком же «далеке». Правда!

– Я же говорю, освещение надо проверить. Разные эффекты могут быть… Пора по домам. Наверное, только Калинников у ворот остался да мы.

Так по-настоящему звали Очарованного Странника.

– А что, если его когда-нибудь выставить? – тихо предложила Аня. – Когда я вспоминаю все, что у него видела, неплохая экспозиция выстраивается. Мне кажется, многим интересно было бы…

Лариса Ивановна всегда отвечала конкретно. Она только на секунду задумалась.

– Хочешь сама сделать выставку? Созрела? Хороший музейщик обычно долго созревает. Калинников наивен, но стоит подумать. Не сейчас, конечно.

– А когда?

– Сама считай. «Современники» два месяца простоят, август – не выставочный месяц. Потом проект директору надо достойно представить, не как детский лепет. Твоя идея – продумывай.

Странник у ворот действительно еще работал – ловил оранжевые отблески заката.

На огороде

Огороды за усадьбой разбили давно, лет пятнадцать назад, когда стало ясно, что зарплаты музейщиков не скоро перестанут быть копеечными и что спасение голодающих – дело рук, конечно же, их самих. И даже когда большинство интеллигенции побросало лопаты, приноровившись к новым временам и пустившись на заработки, эти участочки продолжали быть обитаемыми. Кто регулярно сажал картошку, а кто наведывался только за малиной и смородиной.

– И что, как урожаи? – спрашивала Карина, вскапывая грядку на краю оврага, рядом с Аней.

– Несметные, – отвечала Аня, и Карина смотрела вопросительно, не понимая, надо ли смеяться: она действительно не знала, что может вырасти в средней полосе.

Аня делилась советами и семенами, прикидывая, что не поздно сажать в конце мая.

– Щавель пойдет, зелень, редиска, горошек. Егор его очень любит, Иринке тоже наверняка понравится. Огурцы? Попробуй. Картошку поздно, конечно. Главное, не надорвись со своей железодефицитной анемией.

Но Карина увлеченно копала, вслух высчитывая, сколько денег будет сэкономлено благодаря огороду. Конечно, тяжело без привычки, Ане-то муж давно все вскопал, и посеяла она вовремя, теперь рыхли да пропалывай, а дождик поливает. Да и участок у них заложен фундаментально, земляники-малины всякие. Ничего, редиска и горох – тоже неплохо, на рынке-то не напокупаешься.

Карина вообще была полна энтузиазма: материалы она представила в срок, и они понравились, и первые экскурсии прошли удачно. Через неделю обещали аванс, а сегодня – первый выходной! И Аня взяла выходной, чтобы на грядках поковыряться. Да, надо бы в музее закрепиться. Искать работу трудно – вон Вадим, Анин муж, сам местный, всех знает, а уже полгода ищет. Правда, зарплата здесь невелика, квартиру на нее не снимешь, но главное – работа по специальности, главное – поднатореть, главное – опыт. Тогда и в столицу можно отправляться предлагать свои рабочие руки, начать зарабатывать…

Егора и Иринку с огорода хорошо видать: она – в красном, как мак, платьице, он – в синей матросской шапочке, играют возле деревянной часовни. Егор показывает, как залезать на старый корявый дуб с толстыми низкими ветками, и девочка аккуратно залезает и бережно спускается, не помяв своего красивого платья.

Дети подружились – так же, как и Аня с Кариной. Карина сразу заметила, что атмосфера в семье Семеновых тягостная, и попыталась ее развеять. В один из вечеров, когда Вадим был на дежурстве, они пришли с Иринкой в гости и разогнали давящую тишину. Дети с порога принялись играть, а Карина, отказавшись от угощения – «Вот забогатеем, тогда и пир закатим», – достала… шесть новых незаточенных карандашей.

– Сейчас будем гадать, – распорядилась она. – Я прочитала в журнале. В любом доме есть домовой, и ему можно задавать вопросы. Сделай свои карандаши буквой П, вот так. Я тоже. Теперь соединим их концами – и спрашивай. Да что хочешь.

К удивлению Ани, карандаши начали сгибаться то вовнутрь, то вовне – это были да и нет.

– Домовой-домовой, ты добрый дух? – на всякий случай уточнили они сначала.

«Нет», – отвечал домовой. Это было похоже на правду.

– Домовой-домовой, тебе нравятся те, кто здесь живет?

«Да», – отвечал домовой, и, хоть это и была хохма, на сердце стало посвободнее.

– Аню любит муж? – спрашивала Карина.

«Да», – отвечал домовой.

– А он скоро найдет хорошую работу?

«Нет».

Жаль, нельзя было спросить почему. Наверное, его возможности, как и у людей, были ограничены. Но Ане начинал нравиться разговор с домовым, который, по его словам, прежде был мужчиной – в его ответах была посторонняя логичность, и еще он довольно уверенно говорил о будущем, утверждая, что у Ани будет трое детей.

– Второй ребенок будет мальчик? – азартно спрашивала Карина.

«Да», – отвечал домовой.

– А третий – девочка?

«Да», – отвечал домовой. Они попытались построить вопросы по-другому, но результаты не изменились – домовой был тверд. Аня развеселилась: она никогда не представляла других детей, кроме Егора. Ни мальчиков, ни девочек. Трое? И все мои? Нет, это для таких больших, сильных женщин. А Аня и с Егором чуть Богу душу не отдала…

Потом она вошла во вкус и сама начала задавать вопросы – о Карине:

– Что это все я да я! Домовой-домовой, у Карины появится друг?

«Да», – отвечал домовой.

– Настоящий? Достойный?

«Да».

Также дух точно знал, что это будет высокий блондин и что Карина выйдет за него замуж. И когда на следующий день Карине начал оказывать усиленное внимание темноволосый прохожий и она отметила неточность предсказания, Аня развела руками: «Ничего не поделаешь – придется красить».

… – Ты их видишь?

Аня огляделась. Красного, как мак, платьица и синей бескозырки возле деревянной часовни не было. И на старом дубе тоже. И вообще нигде.

В усадьбе

– Вот и я не вижу. Минут, наверное, десять уже. Я сначала думала, что их из-за дуба не видать, потом – что они за часовней.

– Пойдем-ка поглядим.

Аня с Кариной побежали к часовне, но детей там не было. Они посмотрели по сторонам, попробовали покричать, поаукать – ответа не было. Мамы растерялись.

– Может, к роднику пошли попить? – нерешительно предположила Аня. – Давай сбегаем.

Скоро они обежали уже все уголки, куда бы могли направиться дети: родник, солнечную лужайку рядом с ним, скамейку в тени под липой, мостик, аллеи. Заглянули за каждое дерево, кричали так, что всех птиц перепугали. Потом вернулись на огород – Егор с Иринкой, наигравшись, могли прибежать именно туда, где были мамы. Переглянулись. Пустота говорила о том, что положение, кажется, нешуточное. Куда же они могли деться?

А со стороны усадьбы приближалась пестрая шумная толпа туристов. День был субботний, экскурсии прибывали одна за другой, на стоянке уже выстроилось несколько автобусов и машины тех, кто приехал сам по себе. Да еще вереница свадебных автомобилей – молодожены по традиции едут сюда фотографироваться.

– Слушай, если их понесло к усадьбе, они же сейчас в толпе затеряются.

Забыв о вещах, оставленных на огороде, Карина с Аней побежали к барскому дому. По пути спросили у сотрудницы, ведущей экскурсию, не видела ли она их детей. Она так и ахнула:

– И давно ищете? С ума, что ли, сошли? Милицию скорее вызывайте! Увезут ваших ребятишек, и не заметите – видите, какой наплыв. Ищи-свищи потом.

Они в панике побежали назад – Анин мобильник был в сумке на огороде – и скоро уже на милицейском «козлике» медленно объезжали немалую территорию музея. Церковь, барский дом, выставочная конюшня, дирекция в отдельном флигельке, еще один флигель – общежитие сотрудников, реставрационные мастерские, довольно запущенные усадебные аллеи, часовня, огороды – и по кругу назад. Пожилой усатый милиционер успокаивающим голосом расспрашивал, как малыши одеты.

И вдруг указал на молодоженов и их гостей:

– Вон красное платьице – не ваша девочка?

Нарядная группа расположилась на традиционном месте, у высокого крыльца барского дома, позируя свадебному фотографу. По обе стороны от невесты, держа ее кружевной шлейф, стояли с довольными мордочками мальчик в матросской шапочке и девочка в красном платье.

Карина и Аня кинулись к ним. Фотограф, заикаясь и косясь на милиционера, объяснял, что он тут ни при чем, что дети и на предыдущей свадьбе позировали, что они здесь уже давно. Он думал, это услуга такая предоставляется. Молодожены вообще ничего не понимали и нервно хихикали.

– Ладно, не будем портить людям торжественный день, – сказала Аня, отводя всех в сторонку, к скамейке.

– Мы не портили, – убедительно заговорила Иринка, заглядывая ей в глаза. – Они нас сами попросили, невеста и жених. Не эти, но такие же красивые.

– У невесты был такой огромный хвост, – добавил Егор.

– Фата, – поправила его Иринка.

– Ну да, она везлась по траве – белая!

– Они нас сами попросили подержать, знаете, как в фильмах, и мы фотографировались, фотографировались! – Девочка мечтательно зажмурилась. – Потом другие тоже захотели… – А о том, что мы чуть с ума не сошли, вы подумали? – завелась было Карина, но тут вмешался милиционер:

– Ну, раз все в порядке, я поехал.

Карина и Аня кинулись извиняться, провожая его до машины, а когда вернулись к детям, те, перешептываясь, протянули им целлофановый пакет.

– Это что? – не поняла Аня.

– Это нам свадьбы давали.

В пакете вперемешку с конфетами лежали доллары и сторублевые бумажки.

– Только этого еще не хватало! – Аня кинулась к барскому дому, но свадеб уже след простыл.

Карина, наоборот, смеялась:

– Ладно тебе, они же правда подумали, что мелюзга трудится. В зоопарке с обезьяной можно сфотографироваться, у Исторического музея стрелец с секирой стоит. А что! Нам за месяц столько не заработать.

Но Аня не успокаивалась:

– Егор, ты зачем брал деньги?

Егор неопределенно пожал плечами, а Иринка опять заговорила самым убедительным голосом добронравной девочки, которую совершенно не за что ругать:

– Я бы хотела Барби, и ее мужа, и детей, и, если можно, кукольный домик…

– Нашлась пропажа? – К ним подошла Мурашова. – Анечка, это мой добрый знакомый Илья Плотников, приехал к нам на лето поработать. Проводи его, пожалуйста, к реставраторам, вам по пути.

Рядом с Ларисой Ивановной стоял Анин студент из электрички – в той же синей джинсовой рубашке, один глаз серый, другой зеленый – ни с кем не спутаешь.

В «подковке»

Вадим возвращался домой радостный: сменщик опять попросил за него поработать, но в последний момент вышел сам, и ночь спасена – можно не торчать в унылом магазине. А он уже отзвонил Ане, и она сказала, что заночует с Егором у родителей. Первым движением было отправиться в «зефир» и забрать своих домой, но Вадим притормозил. Он представил, что Аня пришла усталая, забралась в ванну или села есть, а тут он явится и помешает. Лучше позвонить, чуть попозже.

Дома было тихо-тихо. Даже холодильника не слыхать, хотя он обычно ревет, как трактор. Давно пора новый покупать. Когда теперь? Лучше не думать.

Газеты с подчеркнутыми и зачеркнутыми, отработанными объявлениями валялись грудой на диване, Вадим их решительно сгреб и отправил в ведро – ничего ценного. Полосе невезения не было конца. Он уже боялся встречать на улице знакомых по институту, которые, как назло, все время попадались навстречу: «Что, ничего не нашел? До сих пор?» Это действительно казалось ненормальным. На него начинают глядеть не сочувственно, а как-то странно: может, он и раньше не представлял никакой ценности, только никто этого не замечал.

Тишина какая противная. Ни Аниной музыки, ни Егоркиного шума. Надо же, а раньше все время хотелось тишины: «Дайте же спокойно поработать (почитать, полежать и т. п.)!» Даже кран не капает, он его починил. Прямо как у Ани в музее.

Вадим никогда ей не говорил, чтобы не обидеть, что музейная тишина наводит на него ужас. Дрожь пробирает, если вспомнить этот непереносимый искусственный воздух, оцепенение картин на стенах и погребенность предметов за стеклами – всегда хочется поскорее выбраться на волю. Для него это было небытие, в своем предельном, повернутом вспять векам воплощении. И пусть сколько угодно считается, что это, напротив, воскрешение, ожившая память прошлого. Вадим и не сомневался, что музеи – благое дело, и с удовольствием вместе с Егором лазил на пушки или разглядывал тяжеленные мечи – но на ходу, передвигаясь из зала в зал. Только не останавливаться! Это Егорушкина свежесть взгляда и экспонаты наделяла новизной. Ребенку можно не объяснять, что мечу четыреста лет, для него это Меч, как если бы только возникший, и его нисколько не давит сумеречная тяжесть законсервированного времени…