- -
- 100%
- +
Теперь пришла пора напомнить о возвращении долга.
Ахун Кахарман сосредоточенно рассказал обо всех событиях последних дней – встрече главных ахунов уйгурского народа в доме Тохти Тунъяза, обставленной так, как будто это была Тайная Вечеря в окрестностях Иерусалима; о появлении на этой встрече Измаила Башири, внука Халила Ходжи, в прошлом одного из руководителей Республики Восточный Туркестан; о поездке ахунов на базу, где находились приехавшие из России воины Ислама. О беседе с высоким и мудрым человеком, которого все называли генералом Омаром. И самое главное – о сотнях автоматов с патронами и неограниченных финансовых ресурсах Измаила Башири, улема из Англии, приехавшего сражаться с неверными на родину предков.
– Вы думаете, хань-су не знают об этих событиях? – с сомнением спросил ахуна наркоторговец. – Среди восемнадцати ахунов, собравшихся на встречу, наверняка, человек шесть – колеблющиеся.
– Прежде всего, они – мусульмане, – с гневом бросил ахун.
– Ну… Мусульмане… А как вам понравился этот английский выскочка? Во имя Аллаха, давайте говорить честно – есть ли у него шанс?
– Почтенный Абдужелил, первое, что я понял, слушая этого молодого человека, – что у него есть вера.
– А также деньги, оружие и вооружённая гвардия. Не слишком ли много для одного человека? А вы не предполагаете, что, может быть, это вооружённая гвардия ведёт его, а не он её?
– Наши братья-воины из России на самом деле произвели на меня несколько двойственное впечатление, – насупившись признал ахун. – Но их командир, генерал Омар… – тут ахун запнулся и в итоге произнёс: – В конце концов, улем и воин в одном лице – отличное сочетание!
– Достопочтеннейший из достопочтеннейших, – вкрадчиво произнёс Абдужелил, – как вам известно, у меня свои источники, и они предоставили мне верительные грамоты генерала Омара. – Здесь Каракаш запнулся. На самом деле он знал больше, гораздо больше, чем Кахарман Фархиди. Но наркоторговец был по-своему очень честным человеком. И он на самом деле считал себя обязанным своему ахуну, даже не столько за помощь в делах, сколько за отеческую заботу о нём, когда Абдужелил бегал беспризорным мальчишкой на улочках Кашгара. – Скажите, почтеннейший, они упоминали при вас шейха Калеба?
– Нет, почтенный Абдужелил. – Кахарман понял, что бизнесмен только что произнёс слова, которые не должен был говорить ни при каких обстоятельствах. И преисполнился благодарности.
– Шейх Калеб, – задумчиво продолжал Каракаш, – живёт или на Земле Пророка, или совсем неподалёку от неё. Мои люди встречались с ним несколько месяцев назад. Многие люди считают его колдуном. Неважная рекомендация для правоверного.
– Аллах запретил нам искать истину в общении с демонами, – проговорил ахун. – Но он не осуждает других людей, если они следуют этим путём.
– За одним исключением – если эти другие люди являются мусульманами. Правоверный, взыскующий магии, противоречит учению Пророка…
– Вас это смущает, почтенный Абдужелил?
– Нет, почтеннейший. Я говорю обо всём этом потому, что это должно смущать вас. Но я продолжаю о другом: шейх Калеб, несмотря на свои… странные интересы… пользуется большим авторитетом среди правоверных Земли Пророка. Именно ему принадлежит идея вложить деньги в освобождение нашего народа. И он же подыскал Измаилу солдат для армии освобождения Восточного Туркестана. Но самое главное, что он сделал, – он нашёл офицеров для этой армии. Мне кажется, что этих офицеров для будущей армии Аллаха шейх Калеб готовит в своём княжестве…
– Как мало мы, живущие в Центре Мира, знаем о том, что происходит на его окраинах, – сокрушённо вздохнул Кахарман Фархиди. В отличие от других ахунов своего народа он за радикализм всю свою жизнь имел статус «невыездного» человека.
– Всё это я сказал вам, достопочтеннейший, дабы вы поняли, откуда у меня верительные грамоты вашего уйгуро-англичанина и его гвардии. И эти грамоты выглядят настолько впечатляюще, что я прямо сейчас привёз сюда то, о чём вы меня хотели попросить, – наличные деньги, двенадцать миллионов юаней.
«Полтора миллиона долларов!» – мгновенно пронеслось в голове у ахуна.
– Достопочтенный Абдужелил, – сурово сказал Кахарман. – Я отнюдь не желал просить у вас денег. Просто часть авуаров достопочтенного Измаила несколько…
– Неликвидна, – быстро сказал наркоторговец. – Я об этом предупреждён. Точнее, ликвидна, но не в банковской системе КНР. Золото и камни. Но я сейчас не об этом. Я прошу принять эту скромную сумму как бескорыстный вклад в нашу борьбу.
Поражённый щедростью Абдужелила, ахун подумал, что, несмотря на свой жизненный опыт, ему свойственно ошибаться в людях как в худшую, так и в лучшую сторону. Ему даже не пришло в голову, что одной из причин этой помощи, кроме просьбы шейха Калеба, являлось желание Абдужелила отвести взгляд правоохранительных органов КНР от Кашгара…
База отдыха «Хун Шань».
Китайская Народная Республика, провинция Синьцзян
Группа Гельмана – семеро обросших, пахнущих потом и тем особым человеческим запахом, который вырабатывается телом при максимальных нагрузках в снежных просторах Центральной Азии, людей – выходила к окраине посёлка Шавань, отмеченного на карте как Саньдаокэцзы.
Здесь, в китайской провинции Синьцзян, все населённые пункты имели по два, а то и по три названия: одно исконно местное на языке уйгуров, другое – такое же, но на монгольском, и третье – официальное, на титульном, как сейчас принято говорить, языке – китайском. Китайские власти таким образом пытались пресечь все попытки серьёзного сепаратизма в этой части страны, населённой преимущественно мусульманами: уйгурами, дунганами и казахами. «Ничего, – подумал Владимир – огромный, могучий черноволосый мужчина, мастер спорта по горному туризму, способный и сейчас, в свои пятьдесят четыре, нести сорокакилограммовый рюкзак тридцать пять километров в день. – Скоро китайское правительство переселит сюда миллионы ханьцев, на чём и кончатся все идеи хоть о какой-нибудь национальной автономии этого края».
Гельман уже различал блеск лобового стекла китайского военного джипа BJW – дальнего родственника старины ГАЗ-69, «слизанного», в свою очередь, с американского «виллиса». Джип прибыл с базы отдыха китайского заповедника Карас, с усадьбой которого Гельман вчера связывался с гор при помощи спутникового телефона.
Группа московских туристов подошла к джипу, Гельман показал свою карту маршрута, водитель радостно заулыбался и позвонил. Из-за угла вырулил японский микроавтобус, из которого выкатилась упитанная китайская девица, ткнула себя в грудь и сказала: – Надя!
Гельман тяжело вздохнул. Переводчики-китайцы уже порядком надоели во время заброски группы на высокогорье. А теперь ещё нужно было объяснять, что их надо отвезти в какое-нибудь тихое место для отдыха – без базара, парка аттракционов и сети универмагов, туда, где ребята могли бы придти в себя после восхождения и немного подсушить – подлатать снаряжение.
Несмотря на то что «Надя» упорно называла заповедник парком, а отдых у неё подразумевал «массаж, пиво, сауна», через полчаса группа уже ехала в ущелье Хун Шань. Рюкзаки туристов заняли практически всё свободное пространство джипа, что вызывало удивлённый смех водителя и нарочито испуганное приседание Нади.
«Чежолы! Очень чежолы!» – говорила она, трогая за лямку то один, то другой рюкзак.
– Блин, когда толпой тащишь, вроде не очень понимаешь, как их много, – хмыкнул Анатолий Островский, врач экспедиции. – А как в одну кучу сложишь – матерь Божья, их четверть тонны…
Автомобили снова ехали по направлению к Тянь-Шаню, с предгорий которого группа спускалась ранним утром.
– Сегодня и завтра ночуем на базе. Если я правильно понял эту щекастую, конечно. Занимаемся снарягой, спим. Послезавтра с утра нас везут в Урумчи, сегодня вечером надо будет подтвердить билеты на автобус.
По плану группа должна была вернуться в Алматы и уже оттуда вылетать в Москву. В столице Казахстана двое туристов превращались в тех, кем они и были в повседневной жизни, – в специалистов по прокладке газопроводов. Они сразу же попадали на совещание с участием представителей правительства Казахстана, после чего должны были лететь на Алтай, смотреть, как пойдёт «труба» через знаменитое плато Укок. Гельман же хотел встретиться со старыми приятелями-горниками и обсудить возможности проведения новых и сложных маршрутов на территории открывающегося для иностранцев Китая.
Туристская база «Хун Шань» располагалась в суровом, но очень живописном месте: на уступе горы, возле небольшого моренного озера, вдоль берега которого были рассыпаны огромные валуны – каждый размером со среднюю комнату в обычной малометражной московской квартире. Поверхность воды отливала серой сталью, а камни на берегу – какой-то едва уловимой голубизной. Валуны в сумерках казались синее воды и неба. База была выдержана в стиле, более характерном для южного и восточного Китая («А может, это задача у них такая – подгонять всё под стандарты метрополии?» – подумал Гельман) – белые ворота, черепичная кровля с приподнятыми а-ля пагода краями, трёхэтажное здание с кафе на первом этаже без каких-либо архитектурных изысков и некое квадратное строение на заднем плане, ближе к склону горы. На территорию базы машины туристов пропустили после долгого препирательства: обслуга всё повторяла на очень плохом русском: «Занято», – но Гельман снова созвонился по GlobalStar с директором заповедника, и тот, через переводчика, подтвердил, что они могут заселяться.
Ребята по старой привычке попытались разместиться в двух номерах, но Надя быстро объяснила, что при общекитайской дешевизне они могут занять четыре двухместных номера.
Приняв душ, все участники маршрута спустились в кафе, но здесь их ждала неожиданность.
Кроме них в зале находился ещё один европеец – невысокий крепыш, лет тридцати пяти – сорока, стриженый наголо, с характерными чёрными густыми бровями, сползающими к переносице, отчего выражение его лица приобретало задумчиво-страдающий вид. Пухлые губы и искрящиеся карие глаза плейбоя наводили на мысль, что их обладатель должен очень и очень нравиться женщинам. Несмотря на вечернюю прохладу, он был одет в простую и лёгкую рубашку с короткими рукавами. Бритоголовый левой рукой перебирал нефритовые чётки. Услышав русскую речь, он улыбнулся и попросил разрешения подсесть к группе.
– Привет, соотечественники, – мягко произнёс он, – отдохнуть приехали?
– Да заканчиваем отдыхать-то, – грубо пресёк вопросы Гельман, который в каждом русском, встреченном за рубежом, видел или уголовника, или нувориша.
– Отдохнуть это у него называется, – скривился Островский, – десять дней и четырнадцать перевалов!
– Зато первопрохождение, – рыкнул на него руководитель. – Во всех справочниках теперь значиться будет. Есть с чем в могилу ложиться!
– Уже и в могилу ложиться… Я что-то так сразу не планировал, – хмыкнул Анатолий.
– Меня Денисом зовут, – извиняющимся тоном представился бритый плейбой.
Туристы представились.
– А вы, это, здесь отдыхаете? – подозрительно прищурился Гельман.
Денис улыбнулся снова, на этот раз снисходительно: – Я тут как раз работаю. По линии Фонда защиты диких кошек – помогаю китайским коллегам…
– А неплохо тут у китайских коллег, – хмыкнул Гельман. – И что, народу много бывает?
– Много народу внизу, там, где международный резерват Карас, – пояснил Денис. – Там озеро Карас, база отдыха, мифическое чудовище – китайский Лох-Несс, в общем…
– И что чудовище? Не распугивает отдыхающих?
– Что вы! Чудовище отдыхающим очень даже способствует. Такой оживлённый прокат всякой оптики на берегу.
– А здесь у них что? При отсутствии чудовища?
– Как что? – удивился Денис. – Вы русские – и не знаете? Это – рериховские места. Здесь проходила его среднеазиатская экспедиция. Всё творчество Рериха замешано на впечатлениях о таких странах. Озёра, долины. Камни… Между прочим, учёные из всемирно известного института эзотерической культуры «Центр-Рерих» установили, что именно в этом месте, у озера Кара-Коль, находится географический центр Евразийского материка – «Центр Мира» древнейших культур. Собственно говоря, это даже не база отдыха, а место паломничества. Мы, наш фонд то есть, профинансировали часть строительства, а «Центр-Рерих» оплатил создание дома паломников. Сейчас там почти никого нет.
– А паломники сюда едут русские или кто-то ещё? – спросил Анатолий.
– Конечно, русские, – перебил приготовившегося отвечать Дениса Гельман. – Больше никто в мире про этого прохиндея и не знает.
– Экий вы, – тонко улыбнулся Денис, – радикал. Рериха знают во всём мире. Вот сейчас, например, здесь художник – англичанин уйгурского происхождения, большой знаток и поклонник рериховского наследия. Замечательно даже не то, что он знает всю историю их семьи, а то, что сейчас этот человек очень серьёзно интересуется магическими артефактами, находившимися у них в руках.
– Хм-м-м… Широка страна моя родная. Много в ней невиданных чудес! В том числе и англичане уйгурского происхождения, почитатели рериховского наследия.
– Ну, чудес здесь и в самом деле немало. Вон, видите, на уступе скалы напротив – развалины античной крепости?..
– И естественно, могила Александра Македонского… – пробурчал Гельман.
– По крайней мере, так говорят, – мягко улыбнулся Денис.
– Погодите-ка, – вмешался Анатолий. – Я врач, естествоиспытатель прежде всего… А вот эта крепостца – если это крепостца, конечно, а не загон для овец – как снабжалась вот водой, скажем? И на хрена, скажите, её так высоко над долиной строить, ведь контролировать долину из луков никак не получится?
– А там выбиты целые цистерны для воды в скалах, – терпеливо объяснял Денис. – И пробита штольня до какого – то подземного потока. А контролировать долину из этой крепости было не надо – туда уходило в случае нашествия врагов местное население. Выше в горах есть ещё одна крепость – совершенно фантастическое место, я слышал.
– Тоже – Александра Македонского?
– Тоже… Кстати, я общался с археологами – по их мнению, всё это не противоречит законам природы… То есть крепости не то чтобы самим Искандером Двурогим построены…
А позже, во времена диадохов – Селевкидами… Ну ладно, не стану вас больше утомлять – отдыхайте…
Спалось Гельману плохо…
Трудно сказать, чего ему не хватало. Низкого гудения горелки? Шелеста палаточной ткани под порывами ветра? Храпа товарищей? На правах старшего группы он взял себе отдельный номер.
Владимиру Гельману, по прозвищу Человек-гора, было пятьдесят четыре года, из которых в горных походах он провёл в общей сложности не менее шести. Ему доводилось видеть много удивительных мест. Но с таким количеством странностей, как здесь, в Восточном Тянь-Шане, высокопарно названном сумасшедшими рериховцами «Центром Мира», ему сталкиваться не приходилось.
Он вспоминал, как видел вторую крепость над долиной Кара-Суу. Крепость Свастики. Интересно, почему она имеет такую форму? Ведь свастика – знак тибетской мифологии. И индийской, как говорят. Сейчас, правда, психи утверждают, что свастика – истинно славянский знак, подаренный нам с неба…
Если крепость с самого гребня показалась ему стоящей в четверть склона, то, значит, она и на самом деле расположена очень высоко над рекой… На хрена их так строили, интересно, в те времена? Явно не воины Искандера Двурогого – делать им больше было нечего… Видимо, какие-то дикие тянь-шаньские горцы – как их там звали в те античные времена? Эфталиты? Да сам Сатана нынче не разберёт… Когда-то он, молодой физик из МАИ, увлекался сочинениями Л. Н. Гумилёва. Складные книжки писал старик, но как бы всё это не оказалось враньём… Кто может сегодня, через две с половиной тыщи лет, знать, как оно там было на самом деле? Уже сегодня многие молодые (да и не очень) люди с трудом представляют себе, что на самом деле происходило 19–21 августа 1991 года в Москве. А тут – IV век до нашей эры! Жуть… Интересно, как жилось людям в этих ущельях, когда они ежечасно, ежеминутно, каждый миг своей жизни воспринимали эту пронзительную красоту высокогорья? А построить такое сооружение на отвесной скале, под ударами стихий – разве реально? Сколько сил, времени и средств это должно было занять? Правда, строили такие сооружения явно не те, кто их задумывал. Заставляли каких-нибудь дехкан или рабов тесать камень. Ещё в первый раз, проходя по этим местам четыре года назад, Гельман задавался вопросом: что за геометрические узоры расположены внизу? Что это – творение рук человеческих, изуродованное временем и снегом, или причудливое нагромождение скал?
Теперь он этим вопросом не задавался. Пять дней назад, проходя над перевалом Кара-Таш, он видел, как в середине иссиня-чёрной морозной ночи крепость испускала голубое мерцание, очень похожее на свечение неоновой лампы…
Гельман встал, накинул на плечи мягкую полартековую куртку и вышел в коридор. Окно было приоткрыто, скалы покрывал серебристый лунный свет, как будто огромные тянь-шаньские кручи выбелил выпавший иней.
«Полнолуние», – подумал Гельман и потянул створку окна.
Вдоль берега озера двигались тени.
«Вот мудаки, – привычно проворчал про себя Гельман. – В лунном свете в этих камнях сам чёрт ногу сломит. Ещё какая-то группа выходит из гор, что ли?»
Слышно было, как «разговаривала» горная река. Вернее, не одна, а десятки рек, речек, ручейков и родников, впадающих в озеро Кара-Коль со всех окрестных гор и долин. И среди этого водного многоголосья Владимир Гельман уловил человеческую речь.
Люди общались вполголоса, предполагая, видимо, что шум бегущей воды заглушает их слова. Но в такой прозрачной, вяжущей тишине, какая случается в горах не каждый месяц, их тихая, вплетённая в звук ручья речь разносилась на сотни метров вокруг. Так, люди, разговаривающие в моторной лодке, плохо слышат друг друга, но их беседа совершенно отчётливо звучит для слушателя, располагающегося в ста и даже в двухстах метрах.
– Наслаждаетесь тишиной? – сзади, практически бесшумно ступая по ковру, подошёл Денис. – Правда, сказка?
Гельман вздрогнул, освобождаясь от услышанного только что разговора.
– Да уж, сказка… А что делают эти люди?
– Какие люди?
– Ну там, внизу?
Денис мягко улыбнулся.
– Вы же не верите в духов местных гор и в силу учения Рериха? Значит, и теней здесь никаких быть не может. Английский уйгур ушёл на этюды в горы ещё вечером и вряд ли сюда вернётся. А больше людей здесь нет…
– Как это нет? Я только что видел группу – человек семь.
– Призраки воинов Гэсэрхана, Владимир Владимирович, – всё так же мягко улыбнулся Денис. – Тринадцать всадников…
– Каких всадников? Люди под грузом и с альпеншто…
И тут Гельман осёкся на полуслове. Он понял, что это были никакие не альпенштоки.
Гельман повернулся к окну и стал вглядываться в серебряное нагромождение камней.
Луна стремительно закатывалась за склон. Камни потемнели, в несколько минут потеряв наброшенное на них серебристое шёлковое покрывало.
И больше не было видно семерых человек, пробиравшихся среди россыпи, под тяжёлой поклажей и с автоматами в руках.
«Шесть мюридов пойдут в пещеры. Эмир останется здесь».
Владимир Гельман тридцать лет ходил по горам Кавказа и прекрасно понимал речь десятка местных народов.
От осознания того, что люди внизу говорили на одном из вайнахских наречий, он поёжился.
– На самом деле – наваждение какое-то, – он повернулся к Денису и увидел, что говорит в пустоту. Человек в коридоре исчез так же бесшумно, как появился.
Владимир Гельман повернулся обратно к горам.
В крепости над озером Кара-Коль горел свет. Но это был отсвет совершенно земного огня – там, во дворе, горел костёр, зажжённый человеческими руками…
Алматы, Республика Казахстан. Пять дней спустя
Владимир Гельман двигался по человеческому морю азиатского базара, как самоходная баржа, бороздящая какую-нибудь из великих северных рек. Будучи весьма немаленьким человеком, он возвышался над морем бритых и волосатых голов, платков, тюбетеек примерно на голову. Человеческое море обтекало его плечи, а он с высоты своего двухметрового роста оценивал лежащие на прилавках абрикосы, яблоки, груши, виноград.
«Гостинцев в Москву привезти, внучке. Ведь что они там за фрукты видят? Слизь, а не фрукты… Даже здесь – так себе, по сравнению с базарами в кишлаках. Яблок – это само собой. Алма-Ата (Гельман никогда не называл этот город новым именем, которым наградил его Назарбаев) ведь так и переводится „Отец яблок". Урюк… Абрикосы… Хрен с ним, с грузом, его и так больше семидесяти килограммов набирается… Дочке – бирюзу…» Мир закружился, люди, на которых он, Человек-гора, всегда взирал со своего двухметрового роста, потянулись к нему, вверх, переросли, его, заглянули на него с высоты…
Послышался пронзительный женский визг.
– Человеку плохо!
Гельман этого визга уже не услышал.
– Итак, человеку на базаре стало плохо, и он скончался. Наверное, сердце, – хмыкнул старший лейтенант криминальной полиции Казахстана Нурсултан Тохирбаев, составляя рапорт о чрезвычайном происшествии на Зелёном базаре. Какой-то русский турист решил отдать концы прямо на солнышке? Так бывает, в конце концов, это не их страна. Хорошо бы он успел перед смертью спустить все свои деньги на территории Казахстана.
– Да, и доктор так же считает. Обширная сердечная недостаточность. Лет ему уже много, совсем старик…
– Какой старик? – вскинулся Анатолий Островский, – ему всего пятьдесят четыре было! Да он каждого из вас кулаком мог убить!
– Теперь уже не убьёт, – в голосе Тохирбаева прозвучало что-то похожее на удовлетворение. – Такой крепкий всегда так – хлоп! – и сердце…
– Я врач. Разрешите мне освидетельствовать тело!
– Ты не врач. Ты у себя в Москве врач. Здесь у нас свой врач есть. Он уже всё освидетельствовал. Вы, если вам нужно, у вас в Москве свидетельствуйте…
Анатолий Островский, доктор. Москва
Печальную обязанность получения гроба с телом Человека-горы Анатолий Островский разделил с его с женой и сыном.
– Товарищ оперуполномоченный, я хочу сделать заявление, – начал Анатолий. – Официальное заявление, я хочу сказать.
Капитан Бурляев с сочувствием посмотрел на говорившего. Пятнадцать лет назад его, маленького мальчика, родители увезли из города Целинограда, ставшего затем Акмолой, а с недавних пор Астаной – столицей независимого Казахстана. Его отцу, старшему научному сотруднику Института тропосферной связи Иосифу Бурляеву в новой стране не нашлось места, и ему пришлось стать вынужденным переселенцем в столицу Российской Федерации Москву. В конце концов, он об этом так и не пожалел.
Капитан Бурляев уже выслушал от туристов все подробности о хамском отношении казахской (наверное, правильнее говорить – казахстанской?) полиции к группе после постигшего её несчастья. А теперь этот доктор хочет документально зафиксировать свои претензии… Капитан Бурляев не был сотрудником Министерства иностранных дел и уже приготовился в мягкой форме сообщить об этом убитым горем людям, но то, что он услышал, заставило вспомнить его ещё несколько милицейских инструкций. И ещё одну – не милицейскую и не инструкцию, а всего лишь короткий разговор, состоявшийся позавчера.
– Товарищ капитан, я сам – доктор, терапевт, – заговорил Островский. – В мои обязанности входило постоянное наблюдение за здоровьем группы в течение всего маршрута. Я вам ответственно заявляю – Владимир был исключительно здоровым человеком. И ни я, ни супруга Владимира Лариса Васильевна, не поверим в указанную в медицинском заключении казахстанских коллег причину смерти без официального вскрытия, проведённого в любой из московских клиник.
Капитан Бурляеву пришлось принимать решение.
– Я хочу, чтобы вы письменно изложили ваше заявление, – произнёс Бурляев вполне дружелюбно. «Хотя, – подумал он, – видит Бог, что ещё можно сделать, даже если на самом деле произошло преступление? А вот бумаг из-за этого дела придётся перелопатить невероятное количество». – После того как вы закончите писать, я попрошу вас позвонить из моего кабинета вот по этому телефону. Запомните: именно из моего кабинета – никакому другому номеру по этому телефону не ответят…
Полковник Шергин. Москва
– Итак, Володя Гельман… Хороший был человек… Немного сварливый, склонный к резонёрству. Такие чаще всего идут на контакт со Службой, потому что им кажется, что их никто не слушает. На этот раз он так и не сумел ничего нам рассказать.
– Но сама его смерть разве…
– Да. Она и есть наша точка отсчёта. В любом случае, надо исходить из того, что убийство – всегда экстраординарный способ решения проблемы. И оно чаще говорит о большем, чем призвано скрыть. Да и сказало, вообще-то.