Жизнь не по учебнику. Россия—Германия

Снегири, снегири и снег

Конец февраля, а на юге Германии в земле Баден-Вюртемберг всё ещё нет настоящей зимы. Как-то однажды выпал снег, это было ещё до рождественских праздников, но сразу растаял. В середине января мы только неделю любовались сосульками в память о сибирской зиме. Температура воздуха в последние дни – плюс-минус три градуса. Синоптики обещают неожиданное потепление. Многие деревья до сих пор не сбросили свой зелёный наряд.

Помню, что, проживая в Сибири, купаясь в сугробах снега, я не раз думала словами песни из мультфильма «Зима в Простоквашино»:

Тогда я, конечно, не знала, что это стихи – детского поэта Юрия Энтина на музыку знаменитого композитора Евгения Крылатова.

Почему-то сегодня мне вспомнился этот мультфильм. Мы с мамой любим смотреть его длинными зимними вечерами, когда в доме спокойно и тихо. В душе наступает умиротворение. В такие вечера мы часто говорим об отце, который ушёл из жизни рано, но был оптимистом по натуре и любил всё прекрасное: поэзию, музыку, театр. В нём уживались мужчина, перенёсший на своих плечах горести и тяготы тяжёлого военного и послевоенного времени, и чистая душа ребёнка, который умел радоваться прекрасной погоде, узорам, разрисованным морозцем на окнах, красногрудым снегирям, неожиданно появляющимся на деревьях, детям, строившим зимние ходы, снежным бабам во дворе. Он всегда улыбался своей простодушной улыбкой и находил время для всех, даря доброту и ласку. Отец любил выступления Валентины Толкуновой. Ему нравились её простота и естественность, спокойное исполнение песен. А мультфильмы… Они всегда были интересны даже мужчинам, прошедшим годы суровых испытаний, когда ты не знаешь, что готовит тебе судьба.

«А мне вот, – подумала я с грустью, – судьба уготовила зиму без снега, без снегирей и без сибирских снежных сугробов».

Выхожу на улицу и замираю в удивлении. На ветках дерева – красногрудые снегири. Как током меня пробило. Откуда они здесь? Не привет ли это с родины?

А память выдаёт уже другую картину прошлого: птицы как будто прилетели из рабочего зимнего дня, забытого в суете повседневности.

Когда же это было? Да, в 1972-ом году, когда я, только что выйдя замуж, молодым специалистом пришла в школу 7 посёлка Чебалсу города Междуреченска. Всё – новое, взрослое, профессиональное: учителя, ученики, обстановка. Осень в тот год, как всегда в Сибири, была короткой, недолгой. А в начале октября уже повалил снег. В свободное от работы время мы с коллегами спускались в нашу с мужем небольшую квартиру при школе. Марк Иванович Войткевич, организатор по внеклассной работе и учитель истории, растягивал меха баяна, и мы, учителя средней школы, вдохновенно пели. И как пели! Тогда эту песню я услышала впервые. Исполнял её всеми любимый Марк Иванович. Мне казалось тогда, что он сам сочинил эту песню для меня, длинноногой молодой учительницы литературы, впервые в новом качестве переступившей порог школы.

«Снегири, снегири и снег…» раздавалось за окнами по вечерам. Я не удивлялась тому, что мои десятиклассники, улыбаясь, как бы между прочим, напевали эти бесхитростные строки и на уроках. Позже я никогда больше не слышала этой мелодии. Через годы покинула стены сельской школы, но память сохранила многое. Долгие годы для меня было загадкой, кому принадлежат слова и музыка этих строк. Спросить было некого. Разбросала нас судьба по разным сторонам Союза, и забылась эта история за давностью лет. Но вот сегодня, когда я увидела снегирей, сидящих на дереве, мне вспомнилась прекрасная пора юности, когда нам было всё по плечу, и мир казался сотканным из золотисто-светлых вечных красок снежной сказки, постучавшейся в ту зиму впервые в моё сердце.

Я написала подруге, учителю химии Ольге Михайловне Сереженковой, письмо с просьбой вспомнить тот кусочек нашего совместного прошлого и помочь мне воскресить в памяти слова незабытой с годами мелодии. Я знаю, что исполнитель песни проживает в далёком сибирском городе, в котором остались мои коллеги. Может, они помогут воскресить эту страницу нашей совместной жизни и передать Марку Ивановичу слова привета из далёкой Германии. Пока я силилась вспомнить правильные строки песни, подруга откликнулась на мою просьбу через сайт «Одноклассники». Результатом поиска явилось её неожиданное сообщение, что песня привезена в наш город из Всесоюзного пионерского лагеря «Орлёнок».

Вот так, от воспоминаний – к песне, от песни – к встречам. Нить памяти не прерывается ни на мгновение. Она ведёт в те заснеженные дали, напоминает о мгновениях счастья, помогает воскресить в памяти значительные события, не забывать тех, кто дорог.

Каково же было моё удивление, когда я узнала, что автор слов этой песни – Анатолий Третьяков, поэт, знакомый мне с юности. Свою первую песню «Снегири, снегири» он написал в соавторстве с красноярским композитором-песенником Александром Шемряковым в начале шестидесятых годов на трассе Абакан-Тайшет. В те годы с ансамблем танца Геннадия Петухова «Енисейские зори» песня побывала на гастролях в Америке, исполнялась на «Голубом огоньке» в Москве, записана фирмой грамзаписи «Мелодия».

Через много лет я вновь читаю стихи Анатолия Третьякова, и только сейчас осознаю, что тогда поэт покорил меня простотой, искренностью и открытостью души. Его лирика проникнута любовью ко всему на свете. О чём бы он ни писал: о природе, о небе, о звёздах… о снегирях – он всегда говорит о душе человека и о своей ранимой душе.

На этом история о снегирях не закончилась. Через много лет, находясь у экрана телевизора, я услышала песню «Снегири» в исполнении Сергея Трофимова. Это была другая песня, с другими словами и на другую мелодию, она рассказывала о чувствах незнакомого мне человека, вызывала личные переживания, вела в мир прошлого. И я снова пыталась осмыслить прошлое с точки зрения настоящего.

«За окошком снегири греют куст рябиновый,

Наливные ягоды рдеют на снегу». Душа откликнулась на эти строки внутренней мелодией ушедших счастливых мгновений. «А рябина на снегу плачет белым инеем», – звучат во мне строки песни, не только навевая печаль, но и давая надежду, вселяя оптимизм и веру в завтрашний день.

Учитель – это навсегда

Прекрасный зимний день. Даже через закрытые окна ощущаю притягательную и жизнеутверждающую силу солнечных лучей. Невозможно остаться равнодушными к зову природы, и мы всей семьёй отправляемся на машине на знаменитую реку Рейн, протекающую недалеко от города.

Нам несказанно повезло. С десяток белых лебедей, находясь в двух метрах от берега, держась тесно парами, плавно и величественно скользят по воде. Вдруг что-то заставило первую пару приостановиться. Появилась прекрасная возможность за ними понаблюдать. Божественны! Сила, красота, величественная осанка – всё при них. В их белоснежном оперении высокий слой пуха, нет, несколько слоёв. Шею держат прямо. Гордые птицы. Тишину нарушают громкие гортанные звуки. Лебеди беседуют. Мы бросаем им кусочки хлеба и поражаемся их степенному приёму пищи.

По дороге домой душевное беспокойство охватило меня, направило мысль в сторону воспоминаний. Всё, что было и прошло, не отпускает, заставляет прислушаться к собственному эху памяти, тем более что люди, с которыми соприкасаешься по жизни, не дают забыть прошлое, напоминают о себе.

В прошлом году мне представился случай посетить родные сибирские места. Об этом я сообщила друзьям, одноклассникам, ученикам и всему миру по интернету. В ответ пришло много откликов, но один из них – от моего ученика Сергея, выпускника 1980-го года – потряс душу своей искренностью и непосредственностью:

– Ирэна Ивановна, я Вас очень прошу, если приедете в наш город, сообщите мне, позвоните, я очень хочу Вас видеть.

Я не могла равнодушно пройти мимо этих строк. Встреча с Сергеем состоялась в один из январских дней на берегу сибирской реки Томь, где мы заранее организовали её с моими бывшими учениками. День выдался солнечным. Запах родины: крепкий морозец наполовину с резким ветром, обжигающим лицо, высокий костёр, разведённый на берегу реки в честь моего приезда, безграничное покрывало снега, накрывшее застывшую реку Томь, встретили нас теплом многолетней разлуки. Это было место наших давних встреч в воскресные дни, откуда всегда начиналась пробежка на лыжах по уже проложенной кем-то лыжне.

Воспоминания не заставили себя долго ждать.

– Вы знаете, – начал Сергей, слегка покраснев от внутреннего волнения и смущаясь от неожиданно нахлынувших чувств, – когда-то Вы перевернули мне душу. Это случилось для меня неожиданно, как будто я проснулся от зимней спячки и увидел природу одухотворённой, в необычных разноцветных жизненных красках.

– Что же это был за момент? – спросила я тихо, чтобы не спугнуть ход его мыслей. – Что заставило тебя тогда по-новому взглянуть на жизнь?

– В тот день Вы рассказывали нам о творчестве Бориса Васильева и читали отрывки из его повести «Не стреляйте в белых лебедей». Пока Вы, Ирэна Ивановна, рассказывали нам о судьбе Егора Полушкина, знакомили с его сыном Колькой, лесником Юрием Петровичем и молодой учительницей Нонной Юрьевной, чем-то неуловимо похожей на Вас, я находился в состоянии ожидания, что же готовит им судьба. Я и предположить не мог, что Егор станет лесником, закупит в Москве лебедей, и озеро из «Чёрного» опять станет «Лебяжьим».

Я слушала Сергея и вспоминала тот урок литературы, когда сама, потрясённая содержанием повести, пришла в класс и поделилась с учениками моими мыслями и чувствами.

Сергей продолжал свою исповедь:

– А конец повести вообще потряс меня своей трагичностью. В тот день я пришёл домой как помешанный, какой-то опустошённый, и в то же время просветлённый. Я хотел, чтоб лебеди жили. Я не мог понять, почему люди бывают столь жестокими. Чувство сопричастности к роду человеческому возымело своё действие. Я ненавидел тех, кто убивает лебедей. С этого урока и именно этого произведения началось моё становление личности и проявился интерес к литературе.

После таких признаний учеников появляется желание жить и творить, и не имеет значение то, что ты сейчас не учитель, а медсестра и что тебя окружают не ученики, а больные люди, которым нужно не твоё творчество, а забота и участие. Главное, что душа находит точку опоры после таких признаний учеников. Приходит и понимание, что жизнь прожита не зря.

Перед уходом на пенсию

Проводы себя на пенсию я отмечала между рабочими сменами, заказав несколько тортов и приурочив мой праздник к моменту, когда обитатели нашего дома престарелых при психиатрической клинике пьют кофе. Празднование состоялось примерно с 14:00 до 15:00. Потом до 21:15 отработала смену, а наутро – ещё последние перед отпуском восемь часов утренней смены. Устала неимоверно.

Но сейчас речь не об этом.

Через несколько часов после того, как я переступила порог своего дома, прозвучал телефонный звонок. Подняв трубку, услышала недовольный голос заведующей отделения:

– Фрау Крекер, Вы забыли отдать ключ от шпинта. (А шпинт – это шкафчик, в котором в раздевалке хранятся мои личные вещи).

– Помилуйте, фрау Шмидт, но у меня впереди месяц отпуска. Мне ещё предстоит сдать рабочую одежду, и несколько кителей находятся в прачечной, а другие в шпинте, – попыталась я оправдаться.

– Но Вы поймите и нас, фрау Крекер, нам просто необходимо это помещение, новые работники нуждаются в нём.

– Простите, но я ещё не получила окончательный документ о пенсии. Имея его, смогу получить обходной лист и по нему под расписку сдам другие ключи и рабочую одежду.

– Так, когда Вы привезёте ключ от шпинта? – холодно прозвучало в ответ.

– Уважаемая фрау Шмидт, дело в том, что я живу в пятнадцати километрах от здания клиники, и Вы это прекрасно знаете, – ответила я, при этом хорошо понимая, что придётся потратить минимум три часа времени и десять евро на проезд в общественном транспорте, чтобы отдать ключ от шкафчика и вернуться обратно.

Мысль пролетела в мозгу, но я промолчала, так как привыкла на работе молчать, не затрагивать спорные темы, приспосабливаться к ситуации. Сама по себе я – человек дисциплинированный и уже готова была поехать на работу и отдать этот злополучный ключ заведующей. Практически я им и не пользовалась, так как он заедал в замке и тем самым доставлял мне дополнительные проблемы перед или после работы. Об этом я сказала руководительнице, назвав ей номер моего шкафчика и позволив им пользоваться коллегам пока без ключа.

– Так, когда Вы привезёте ключ? – спросила она снова холодным тоном, напомнившим мне запись автоответчика. Эти слова звучат во мне и сегодня, вызывая неприятное ощущение человека, выброшенного на улицу, хотя по собственному желанию ушедшего на заслуженный отдых.

– По крайней мере не завтра, – ответила я ей, теперь уже тоже с холодной ноткой в голосе, и положила трубку. Муж, частично слушавший этот разговор, был возмущён. У меня почему-то очень разболелась голова и, ночь, последовавшая за этим разговором, оказалась бессонной. Немного забегая вперёд, скажу, что злополучный ключ, я отвезла в клинику через три дня. А через две недели, когда я снова приехала в отделение с целью – сдать другие ключи и рабочую одежду, обнаружила, что мой шпинт открыт и пуст.

Это было позже, а в ту бессонную ночь я думала о том, что придётся потратить ещё один день последнего отпуска на бессмысленную поездку в соседний город, перебирала в памяти прежние обиды, которые до сих пор отзываются болью. Мне почему-то вспомнились и коллеги по совместной работе, которые уходили на пенсию молча, а потом приглашали куда-нибудь в ресторан избранный круг друзей, в число которых никогда не входили наши руководители.

Рай на Канарах

Надолго запомнился один из дней пребывания на острове Гран-Канария посреди Атлантического океана.

На небе ни облачка. Жизнь даёт о себе знать звуками прибоя, криками чаек и радостными голосами детей. Пляж тянется бесконечной полосой, а я иду по нему и оставляю следы на песке, смываемые набежавшей волной.

Поддавшись эмоциональному настрою, оставляю мужа на лежаке под зонтом, а сама вливаюсь в поток босых, полуобнажённых людей, бредущих по берегу с рюкзаками за плечами. Поражаюсь, что за условным ограждением пляжа начинается пустыня. Замираю, увидев на песчаном бархане силуэты молодых, сумевших туда подняться. Дикий пляж без условий и ограничений отвоевал себе здесь личную территорию. Туристы продолжают движение вперёд. Мне почему-то становится тревожно, и я, добежав до места стоянки, слышу раздражённый голос мужа: «Где тебя носит, неугомонная? Говорил же тебе…». Я как никогда рада его недовольно-поучающему тону. Расстояние до гостиницы преодолеваем за несколько минут. Вот таким оказался рай под пальмами. Бывает и на него проруха, замедляю шаги. Неожиданно всё вокруг меняется. Чайки кричат пронзительно. Внезапно набежавшая волна окатывает с головой и тянет в пучину. Ветер крутит песчаные барханы. От моей беспечности не остаётся и следа. Вырвавшись из объятий океана, бегу обратно, а волны сбивают, наступают на пятки, сопровождают пеной, грохотом и воем.

Так кто же мы?

В Германии я проживаю вот уже три десятилетия, и потому являюсь непосредственным участником и свидетелем продолжающегося процесса интеграции народа, немцев по историческим корням из бывшего Советского Союза, в жизнь страны, которая стала для наших детей второй родиной.

Недавно мне вспомнилось, как отец, родившийся в одном из немецких сёл на Урале, говорил своим знакомым-немцам, депортированным вместе с ним в Сибирь: «Я хочу, чтобы мои дети не испытали того, что испытал когда-то я. Хочу, чтобы они по-настоящему адаптировались в русской среде. Им здесь жить. И я хочу, чтобы ярлык „фашисты“ не висел над их головами, как дамоклов меч». Именно отец, мой самый дорогой человек, поддержал когда-то моё решение – стать учителем русского языка и литературы, хотя я могла бы учиться и на факультете иностранных языков.

В процессе жизненного пути я поняла, что жизнь не спрашивает нас, чего мы хотим, и сами мы не можем желаниями корректировать эту дорогу. Если судьба целого народа, русскоязычных немцев, находится и сейчас не в их руках, то кто знает, куда и как поведёт нас рок событий?

Часто вспоминаю первые годы проживания в Германии. Родственники, прожившие тогда здесь уже более пятнадцати лет, серьёзно предупредили, чтобы мы не вели на улицах и в общественных местах разговоры на русском языке. Им было стыдно за нас перед соседями. При каждом удобном случае они напоминали нам, что мы не в России. Местные прерывали наши разговоры на русском словами: «Если вы сюда приехали немцами, то должны и говорить по-немецки». В душу медленно заползал страх и мысль о том, что надо приспосабливаться, подстраиваться под местное общество. Уже точно не помню, но, думаю, что тогда и начал разрастаться в душе страх, который впоследствии помешал остаться самой собой и привёл ко многим нежелательным последствиям.

Когда я однажды сказала на работе, что у меня две родины, стоявший рядом коллега усмехнулся:

– А у меня одна родина. О чём ты говоришь, Ирене? Ты же не можешь нормально разговаривать на немецком? Какая тебе здесь родина?

Я попыталась тогда рассказать парню историю моего рода, но он не хотел слушать и не понимал, о чём я вообще веду беседу. Он просто не хотел этого понимать.

– Так кто же мы? – думала я, придя в тот день домой и наблюдая за тем, как увлечённо общается мой шестилетний сын, первоклассник, на немецком языке со своим новым другом, мальчиком из семьи местных немцев, с которым он познакомился недавно в школе.

С того момента я начала менять стратегию обучения сына языкам, вернее сказать, начала вырабатывать новую тактику. Таким образом, я, учитель русского языка, предала язык страны, вскормившей меня, и сознательно поменяла мнение о необходимости младшему сыну знания русского языка.

– Ему только начинать жить. И он будет здесь продолжать свой род, так пусть уже сейчас пустит свои корни, – так решила я тогда сразу за всех: и за себя, и за сына, и за будущих внуков.

В тот момент я совершенно забыла о величии могучего и прекрасного языка Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Достоевского, Толстого…

Старшие дети, дочь и сын, к тому времени уже вылетели из родительского гнезда. В Германию они приехали, когда дочери исполнилось шестнадцать, а старшему сыну – четырнадцать лет. Дети накапливали уже свой жизненный опыт в новой стране, создавали свою судьбу, имея за плечами знание русского языка, полученного в стране их рождения.

Прожив в Германии много лет, я поняла многое.

Профессиональное становление старшего сына, развивающееся на наших глазах, убедило ещё раз в том, что знание языка никогда не бывает лишним. В детстве, примерно до двенадцати лет, иностранные языки усваиваются без особых усилий, а вот позже эту ошибку исправить уже трудно. Старшему сыну знание русского языка помогло подняться по служебной лестнице. Он в настоящее время работает советником по оздоровительному питанию, по обмену опытом он – частый гость в Москве, Петербурге, Новосибирске и даже в Туркмении.

А младший член семейства, которого мы привезли сюда в трёхлетнем возрасте, так и остался человеком, не до конца понимающим нас, своих родителей, когда мы разговариваем с ним на русском, что затрудняет процесс общения. Сейчас он – программист, имеет постоянное место работы на одной из известных в нашем краю фирм. Но он имел бы больше возможностей профессионального роста, если бы знал русский язык в совершенстве. Да, он может сейчас читать в подлиннике Гёте и Шиллера, о чём я мечтала в своё время, но не может прочесть ни одного слова из книг, написанных мною на русском языке, в которые я вложила частицу души, своё понимание счастья. Сын внимательно слушает мои рассказы о литературных героях. Их мысли и чувства выражают у него сопереживание. Он может дать дельный совет, направить мысль мамы-автора в нужном направлении. Но когда я понимаю, что мои книги в оригинале он, наверное, никогда не прочтёт, руки опускаются. Это – трагедия, когда дети хотят, но не могут понять, из-за незнания и неумения различать тонкости языка, самых близких в жизни людей. В последнее время работаю над созданием родословной. В совершенстве могу это сделать только на русском языке. Вы бы видели беспомощный взгляд сына, когда я ему рассказываю о своих находках и открытиях. Он и в этом случае проявляет интерес. Но сможет ли когда-нибудь продолжить дело, начатое матерью?