Несостоявшиеся судьбы. Из записок практикующей медсестры

Всё началось с депрессии

Погода великолепная. Начало осени, а в воздухе ещё не чувствуется её присутствие ни в цвете листвы, ни в шорохе листьев. Сегодня воскресенье. Природа позвала, и я, поддавшись её волнительному призыву, набравшись решимости, предложила самому беспокойному пациенту совершить прогулку в парк. Он кивнул головой и со словами: «Ну, так пошли», – с трудом пересев из кресла в коляску, отправился своим ходом к лифту. Через несколько минут мы были уже на улице. Великолепие природы и воздух, пьянящий свежестью, не остались незамеченными. Мужчина развёл руками и, с трудом шевеля губами, улыбнулся по-детски широко и открыто, таким образом выражая восторг.

Мне тоже дышалось легче вдали от помещений клиники с их интерьером и запахами… Мы остановились около скамейки в глубине парка под деревом, раскинувшимся во всю ширь своей листвой.

Ситуация располагала к беседе, и та, не замедлив, набирая обороты, потекла в медленном ритме… Улыбнувшись собеседнику, я, присев на скамейку, поинтересовалась его самочувствием и предложила рассказать о себе. К моему изумлению, он, ни минуты не медля, начал рассказывать свою нехитрую жизненную историю.

Родился в конце сороковых годов в полной семье в бывшей Германской Демократической Республике. Отец – по профессии булочник, мать – работница мясной фабрики. Мой герой был единственным ребёнком в семье. Родители ничего не жалели для него, мечтали, что выучится и будет для них опорой на старости лет. Он был от природы мастером на все руки: умел починить любого рода аппаратуру, электроприборы, прославился среди соседей умением всё делать своими руками.

Окончив восьмилетку, приобрёл профессию автомеханика. Всё бы было хорошо, если бы ни смерть любимого отца. Он умер внезапно от остановки сердца. Юноша не смог справиться с этой трагедией. Сегодня он мне поведал, что после смерти отца началась депрессия. Ему мир стал не мил. Целыми неделями он лежал в постели, спал, просыпался, опять засыпал, проснувшись, плакал… Ему не хотелось ничего делать, душа не лежала ни к чему. Жизнь потеряла всякий смысл. Мать души в нём не чаяла. После смерти мужа, видя, что сын нуждается в помощи психиатра, обратилась за советом к домашнему врачу. Тот, недолго размышляя, направил двадцати трёхлетнего юношу в психиатрию.

Его там о многом не спрашивали, дали на подпись определённые документы… Так он оказался добровольным пациентом в этой клинике, о чём, по его словам, теперь не жалеет. «Душевнобольной», – сказал он, с тоской заглядывая мне в глаза, и непроизвольно развёл руками.

Пациент – человек спокойный по характеру, дружелюбный, умеющий найти контакт с любым, приспособиться, понять собеседника. Таков он и до сих пор, то есть в 65-летнем возрасте, но, правда, только в свои светлые жизненные фазы.

Как он мне объяснил, в то время на территории страны было только две большие психиатрические клиники, и мать приняла решение переехать на юг, где и поселилась недалеко от сына, сняв квартиру и отдавшись во власть судьбы. Он навещал её, пока она была жива.

Одно из отделений клиники стало для него домом. Ему нравилось находиться в обществе взрослых образованных людей, то есть медперсонала, который поначалу баловал юношу, проявляя к нему определённого рода доверие. В течение двадцати лет он помогал по хозяйству, работал в качестве помощника по обслуживанию в других отделениях, в прачечной, застилал постели пациентам, трудился по уборке территории…

Время шло. Приступы депрессии происходили всё чаще…

Сегодня я подумала, что давно не видела пациента таким как сейчас: расслабленным, мирным, уравновешенным, внутренне успокоенным…

Утром, лёжа в постели, он представлял собой совсем другую картину. Натянув на голову одеяло, крича и защищаясь от невидимого противника, он вспоминал и моё русское происхождение, и Москву с Красной площадью, и парад на ней… Извиваясь всем своим физически крепким телом, он поносил, то есть оскорблял, хаял всё подряд, что приходило на ум.

В таких случаях он обычно получает ещё в постели утренние медикаменты. Система искусственного питания позволяет эту процедуру упростить. Через определённое время пациент успокаивается. Проведя ещё около часа в постели, он как король прибывет в коляске в столовую, продолжая кривляться, плеваться, тем самым привлекая к себе всеобщее внимание.

Сегодня его сознание откликнулось светлой стороной на моё предложение совершить прогулку в парк, и вот мы оба наслаждаемся красотой неповторимого дня осени с его волнующими звуками и красками.

Мы сидим под ветвистым деревом, мимо проходящие люди, работники и обитатели нашего городка для психически больных пациентов, знают мужчину и проявляют к нему особого рода внимание: жмут руку, похлопывают по плечу в знак приветствия, одалживают сигарету, напоминают свои имена, фамилии…

Ничего необычного во всём этом, вроде, и нет, не считая того, что вечером пациент может предстать совсем в другом свете, когда уже недостаточно будет внимания одной медсестры-сиделки. Тогда будет разбиваться о пол и стены посуда, раздаваться жуткие вопли с отгороженной части столовой, где он обычно наедине с собой совершает обряд питания и общения с внутренними голосами, заполняющими его с лихвой…

Не хочу пугать читателя подробными зарисовками поведения этого обитателя, хочу просто отметить, что в течение сорока лет происходит деградация этого в прошлом скромного чувствительного юноши…

Ещё в юные годы психиатрами был выдвинут диагноз: шизофрения.

Что собственно произошло в течение этих немало-немного сорока с лишним лет? Почему из этого спокойного душевнобольного получился монстр, который при каждом удобном случае выкручивает руки медперсоналу, плюёт в лицо людям, обслуживающим его, употребляет непотребную лексику, в невменяемом состоянии крушит всё, что попадается ему на пути?

Не впервые за последнее десятилетие задумываюсь над этими вопросами. Сегодня, после откровенного разговора с пациентом, я вдруг непроизвольно осознала страшную трагедию, произошедшую с этим человеком, глубоко любящим своих родителей, в конечном итоге поплатившимся за это своей жизнью.

Я вглядываюсь в его болезненно-прищуренные глаза и думаю: «А кто же виноват, что тебя не вылечили, а покалечили, что ты жизни—то и не познал, горемычный?»

Он открыто поделился со мной сокровенным. В молодости ему нравилась девушка по имени Барбара. Он боялся дохнуть на неё, дотронуться, боялся словом сделать больно. Он жила в соседнем селе, в двенадцати километрах… Ему ничто не стоило каждый день добираться туда пешком, лишь бы увидеть её, услышать смех, окунуться в голубые глаза.

Потом умер отец, и его увезли из тех мест. Он больше не видел девочку, девушку… Мужчина смотрел на меня, прищурив свои уже посеревшие голубые глаза, и мне почудились слезы в них, страдание, боль души.

Может, мне это только показалось, но моя душа словно перевернулась в этот миг. Мы договорились после обеда пойти в кафетерий, выпить там по чашечке кофе и продолжить разговор на свободе.

Могу сразу сказать, что желаемое не сбылось. После обеда пациент был уже совсем другим: не осталось и следа от движения его души. Светлая сторона сущности пропала, растворилась, исчезла, до неё невозможно было достучаться. Он просто не понимал, чего от него добивается это существо в белом одеянии: он кривлялся, кричал в лицо что-то несвязное, одним словом, бесновался.

Светлую сторону этого мужчины, который в душе остался юношей, удалось почувствовать мне сегодня за маской тёмного, страшного, буйного, бушующего внутреннего огня, пожирающего его душу изнутри в течение многих лет. Тайну его необъяснимой агрессии, гнева и бешенства, когда ему всё нипочём, и разгульная душа извергается наружу, и её невозможно ничем остановить, как невоможно остановить движение реки во время полноводья, или дождя во время ливня, или огня во время пожара, разгадать мне, наверное, уже не по силам, хотя я и на пороге её понимания…

Машина, запущенная в эту душу много лет назад, вырабатывает свой исходный продукт независимо от личных качеств и способностей живого материала, и жернова её зубцами проходят по живым душам, измельчая их в пепел и выбрасывая его в атмосферу…

Попробуй убедить меня в обратном, дорогой читатель, я буду тебе очень благодарна.

Честно сказать, жуткая драма приоткрылась мне сегодня через ужасную правду ещё одной загубленной жизни. Что-то неспокойно стало на душе…

Большое дитя

В течение десяти лет я наблюдаю за ещё одним необычным обитателем нашего отделения. Мужчина этот интересен тем, что он тоже молчаливо за нами всеми наблюдает. Невозможно сказать и даже предположить, о чём он всё это время думает и что происходит в его сознании во время происходящего процесса мышления.

Если взглянуть на пациента со стороны, не зная предыстории его жизни, то, пожалуй, можно переоценить его возможности и способности.

Попробую всё же для начала описать его наружность.

Высокий мужчина, слегка согнувшийся от тяжести прожитых лет, одинокий и неразгаданный, задумчивый и диковатый. Взгляд тяжёлый, внимательный. На лице блуждающая хитроватая ухмылка-улыбка. О таких говорят: сам в себе или сам себе на уме. В тоже время он похож на большого ребёнка, ожидающего ласки и доброго рукопожатия. Он готов идти с тем и пойти за тем, кто погладит его по плечу, проведёт ласково рукой по волосам, кто покормит его с ложечки, кто, взяв за руку, отведёт в комнату и поможет лечь в постель. Он может тепло улыбнуться на то, что ты закроешь его двумя одеялами, что пожелаешь спокойной ночи. Он может расслабиться от тёплых ноток в твоём голосе и засмеяться смущённо в ответ на доброе слово. Большое дитя, ожидающее ласки.

Если его помыть, побрить и приодеть, то даже можно выдать за интеллигентного человека неопределённого возраста. В основном он предпочитает молчание в ответ на поставленные собеседником вопросы, но если попытаться завести с ним разговор, то можно получить и односложный ответ, правда, он всегда положителен и выражается одним словом «да» на все случаи жизни.

Невозможно предугадать, что пациент сделает в следующую минуту, что с ним будет завтра, кто и что заинтересует его через несколько минут, какова будет его реакция на действия соседа по столу или обслуживающего персонала.

Новым работникам отделения во избежании непредвиденных последствий рассказывают в первый же день, что он бывает опасен своей непредсказуемостью и неадекватным поведением. Так однажды он своей огромной ручищей затронул беззащитную шею молодой медсестры, после чего она полгода была на больничном. Однажды одна неопытная студентка, помогая ему одеваться, не смогла вовремя увернуться от его большого кулака. Она тоже несколько недель находилась в состоянии шока. С этого времени его обслуживает только обученный опытный персонал.

Мне тоже несколько раз пришлось испытать силу его рук на себе. В первый раз он неожиданно для меня вошёл в комнату, где хранятся медикаменты. Я сидела у компьютера и сразу не отреагировала на его появление. Он от этого не смутился и, сделав несколько стремительных шагов по направлению ко мне, неожиданно вцепился двумя руками в мой белый китель в области груди. Оторваться от его рук практически было невозможно. Я всё-таки смогла увернуться и вышвырнуть его из комнаты. Борьбу мы продолжили в коридоре. Всё происходило во время паузы. Мои коллеги находились в это время кто где. Кнопки сигнализации под рукой не оказалось, как и телефона. Я смогла оторвать его руки от себя, забежала в комнату персонала и позвонила дежурному врачу. Через несколько минут подоспела помощь. Инцидент был исчерпан. Пациента увезли в другое отделение, где он пробыл неделю с воспитательной целью. Честно говоря, никто не знает, понимает ли он, за что его наказывают, и есть ли смысл в такого рода воспитании.

В другой раз во время приёма пищи он неожиданно запустил тарелкой с едой в соседа по столу. Мне повезло, так как я сидела с другой стороны, оказывая ему помощь.

Недели через две после этого случая он неожиданно накинулся на меня во время раздачи пациентам еды. Слава Богу, что в моих руках не было подноса. Я сообразила, что произошло что-то из ряда вон выходящее, когда под тяжестью его тела оказалась лежать на полу под истеричный смех и крики присутствующих.

После такого рода нападений, персонал провожает пациента в однокомнатный номер, предварительно дав ему предназначенные для такого случая медикаменты. Имеется судебное заключение, по которому разрешено на один час лишать жильца свободы, закрыв комнату на ключ. Если через час его состояние не улучшится, то он переводится в отделение строго режима.

Такие моменты бывают не часто, но запоминаются надолго. Об этом потом слагаются легенды.

Впрочем, мужчина уважает врачей, работников в белых халатах и пожилых людей. Позволяет им проводить обследования, выводить или вывозить себя на прогулку, не отказывается от помощи и во время приёма пищи. Он может кушать и сам, но забывает, что нужно есть, медленно пережёвывая пищу, пользуясь столовыми приборами. Пациент пытается всё проделать быстро, а это чревато роковыми последствиями… Однажды он проглотил кисточку винограда. Веточка прорвала ему стенку кишечника. Для того, чтобы это определить, понадобилось время. Впоследствии была произведена операция. Всё обошлось.

Он прекрасно знает, что такое медикаменты, пытается их не принимать, но последствия сказываются сразу. Мужчина впадает в состояние невменяемости. Ночная сестра вынуждена проводить порой ночь у его кровати, так как страх и беспокойство вынуждают его выходить из комнаты и блуждать в поисках покоя по коридорам и комнатам. Если он и остаётся в комнате, то всю ночь до утра очень громко поёт рождественские песни.

Мне кажется, читатель, что ты уже устал от повествования о повседневной жизни моего героя, пора поведать тебе предысторию его жизни, предшествующую появлению его в психиатрической клинике.

Родился мой герой в тридцатые годы прошлого века. Родители умерли, когда ему исполнилось шестнадцать лет, оставив троих детей сиротами. У моего пациента есть сестра и брат. Его сестра рассказала психиатру, что она слышала от родителей в детстве о том, что брат в двухлетнем возрасте упал на головку, потеряв сознание. Последствий тогда не было. Одним из лучших он окончил восемь классов.

Примерно с тринадцати лет брат замкнулся в себе, стал стеснительным, каким-то робким, неразговорчивым. Страх, боязнь людей, неумение самому решать свои проблемы привели его к уходу в себя от реальности. У него не было школьных друзей. Всё свободное время он проводил дома.

С четырнадцати лет родители отправили его учиться на маляра. Закончил он эту школу или нет, доподлинно неизвестно. Способность прекрасно рисовать проявилась у него уже в начальной школе. Он хорошо рисует и сегодня. Кроме того он прекрасно поёт. Знает многие тексты песен наизусть, начиная с народных, заканчивая знакомыми всем мелодиями. Он знает также множество пословиц и поговорок. Это было установлено во время проведения игр по развитию речи и памяти: зачитывалось начало пословицы, он, не задумываясь, произносил её концовку.

С пятнадцатилетнего возраста место его постоянного пребывания – психиатрическая клиника. Первый поставленный врачами диагноз: хроническая Hebephrenie, шизофрения. Признаки психоза: агрессивное отношение к родителям, чувство страха, неспособность организовать себя, свою жизнь, беспомощность, депрессия.

Почти полвека провёл этот молчаливый пациент в стенах психиатрической клиники.

Врачи предполагают, что он слышит и видит то, чего нет в реальности, так как часто разговаривает вслух сам с собой и с невидимыми людьми и существами. Информация, получаемая им извне, не соответствует действительности, отсюда беспокойство и страх, внутреннее волнение и неуверенность, дезориентации во времени и в пространстве, агрессия.

Пациент знает, как его зовут. Откликается на своё имя и фамилию, послушно выполняет просьбы персонала, но иногда чувства становятся ему неподвластны. Вероятно, в нём происходит постоянная внутренняя борьба с представителями нереального мира. Тогда пациент срывает свою беспомощность и страх на живых объектах, мешающих ему жить, становится агрессивным и неуправляемым.

С годами знакомая обстановка стала для него чужой. Кто-то руководит им, отдаёт свыше приказы. Он разговаривает сам с собой и с нереальными людьми и существами на одному ему понятном языке.

В настоящее время пациент нуждается в помощи со стороны персонала во всех сферах жизнедеятельности. Он принимает участие во всех мероприятиях, проводимых в отделении, но часто просто пассивным наблюдателем.

Наблюдая за этим человеком, я часто думаю о том, что, может быть, его жизнь сложилась бы по-другому, если бы рядом с ним в пору социального созревания находились люди, действительно заинтересованные в его развитии, в оказании помощи в трудные минуты жизни.

В процессе учёбы и работы в психиатрии я поняла, что не всё так просто, как кажется. Наш мозг очень сложен. Его можно сравнить с центром управления информацией, которая приходит извне, регистрируется, перерабатывается в нём и передаётся дальше. Все чувства и мысли проходят эту переработку. Сотни миллиардов нервных клеток отвечают за правильное функционирование этой сети. Если эта нервная сеть даёт сбой, то в этом виноват в нашем случае Botenstoff допамин. Он отвечает за неправильную передачу информации. Медикаменты помогают привести в равновесие то, что происходит в нашем мозговом центре.

Может, эти сведения помогут кому-нибудь снять с себя чувство вины. Может быть, человек не всегда хозяин своей судьбы… Может быть…

Где я? Кто я? Почему я здесь?

После двадцатилетней работы медсестрой в стенах нашего дома престарелых при психиатрии, всё ещё не перестаю удивляться, когда знакомлюсь с новыми пациентами с ограниченными возможностями. Я всё ещё пытаюсь установить причины, которые приводят их в наш дом в статусе больных. Мысли о несправедливо устроенном мире не оставляют меня в покое. Всё чаще и чаще думаю о том, что долголетие – вещь хорошая, если достичь его хотя бы в относительном здравии.

Как же можно уберечься от случаев деменции? Как продлить годы нормального умственного существования? Если бы это было так просто, то многие последовали бы советам и рекомендациям учёных в этом направлении, и в мире стало бы меньше горя, разлук, больше радостных и счастливых дней в старости у каждого, переступившего её порог.

Ощущение старости уже коснулось и меня своим невидимым крылом. В течение двух последних лет я не работала. Состояние здоровья явилось вынужденной паузой в трудовой деятельности. В настоящее время испытываю на себе действие закона о пенсии, принятого в Германии несколько лет назад. Знаю только, что попала одной из первых под изменения в нём и должна работать до шестидесяти пяти с половиной лет. Один год трудовой деятельности ещё впереди. Смогу ли? Справляюсь ли с физическими и психическими нагрузками на рабочем месте? На мне, и людях моего возраста и старше, испытываются последствия нового закона в отношении граждан. Рядовым труженикам страны остаётся только помочь законодателям услышать реакцию слоёв населения о правильности принятого закона о пенсии с шестидесяти семи лет для людей, занятых также в сферах тяжёлого физического и психического труда.

Сегодня я веду разговор, в общем-то, не об этих тружениках, а о тех, кто, живя по другим законам, ощущал и ранее давление на психику условий труда и равнодушие окружающего мира. Нет, я никого не осуждаю, я просто пытаюсь понять, как сохранить долголетие в отношении себя и людей, занятых в сфере тяжёлого физического и психического труда. Законы в стране гуманны, но каждый из нас, в определённый для него срок, являясь одним из мира индивидуальностей, в какой-то момент остаётся один на один в мире людей со своим одиночеством. Страшно в этом то, что каждый может провалиться в тёмную яму безысходности, откуда уже нет выхода. При этом никто не будет виноват. Это станет просто фактом из жизни одного из граждан с несколькими строками в истории болезни.

Одну из них я держу в руках и читаю строки, наполненные теплом коллег, писавших их: «Frau X. любит природу, знает названия многих растений, любит кактусы. Она обладает прекрасными способностями в оформлении декораций, связанных с различными временами года. Пациентка чувствует себя ответственной за чистоту и порядок в помещениях дома её нынешнего проживания. Вероятно, это дань тому, что она долгие годы работала техническим персоналом, помощником по уборке помещений (Stationshilfe), в доме престарелых. В настоящее время она не имеет ориентации во времени и пространстве».

Со временем ко всему привыкаешь, но чувство сострадания невозможно искоренить, если оно тебе присуще. Последние несколько рабочих смен наблюдаю за этой шестидесяти шестилетней женщиной, которая тоже следит за мной, то есть я часто ловлю на себе её взгляд, полный растерянности и страха.

Кто она, эта женщина? Что привело её к нам в дом престарелых при психиатрии? Почему она здесь?

На вопрос: «Где Вы родились?» – она отвечает одним словом: «Фрайбург». Смотрит на меня вопросительно и смущённо. Она не знает сколько ей лет и когда родилась. «Мне бы хотелось самой это узнать», – отвечает она мне доверительно, чуть смущённо и в то же время с опаской. Я предлагаю пройти в кабинет медсестёр, достаю её карточку и называю дату рождения. Женщина улыбается мне: «Да, да, именно 10-го сентября. Вы правы». Я провожаю её в комнату, где она проживает, но ей не хочется оставаться в ней. Она держит меня за руку, не отпускает, наверное, боится остаться одна.

– Вы знаете, – говорит она мне тихо, – я не знаю, где здесь туалет. Не поможете ли Вы мне его отыскать?

– Да, конечно, – отвечаю я и подвожу её к нужной ей комнате. Завожу внутрь. Оставляю одну.

Женщина, ни минуты не задерживаясь там, выходит вслед за мной. Понимаю, что ей нужна помощь. Она улыбается мне доверчиво и говорит тихо: «Мне так стыдно, так стыдно…»