Пьяная Россия. Том первый

Возвращаясь…

Вокруг царила глубокая тишина. Только потрескивал мороз. Луна, сверкала на безоблачном небе, заливая землю мертвенным светом. Темные очертания оледеневших деревьев и деревянных крестов казались в сиянии зимней Луны полупрозрачными призраками, вскинувшими руки к небу и грозящими всем вокруг сильной злобой.

Впрочем, вот один из призраков шевельнулся, беззвучно отделился от обледенелого памятника и устремился к огням далекого города.

В лучах Луны ясно был виден полупрозрачный облик призрака. Печаль так и пронизывала всю его фигуру, прочно сидела в глубине его глаз невысказанной мыслью, неосуществленным желанием.

Передвигался призрак быстро, в считанные секунды преодолел большое расстояние отделявшее кладбище от города, через заснеженные поля, неподвижные рощи и замерзшую речку. Холодный ночной воздух не причинял призраку никакого вреда. Хотя, по привычке, он кутался плотнее в строгий костюм и подтыкал воротник под самый подбородок. Никто не видел его, однако, он все-таки пригладил взъерошенные от быстрого передвижения волосы, провел испытующе ладонями по гладким щекам, проверяя наличие щетины. Даже заглянул в зеркало автомобиля припаркованного во дворе дома, но увидел там лишь призрачное сияние, не больше. С досадой заглянул в зеркало другого автомобиля, но по-прежнему своего отражения не обнаружил.

Ощупью призрак поднялся по ступеням лестницы и замер. На него, не мигая, круглыми глазами глядела кошка. Глаза ее так и светились в темноте.

Призрак отступил. Кошка, приняв боевую позу, угрожающе, на низких тонах, запела ему про свою ненависть к нему, более не живому человеку, но привидению. Интонация ее голоса была отнюдь не вежливой и заставила призрака отступить, он прошел сквозь закрытую дверь обратно, на улицу. А кошка еще долго не могла успокоиться и сидела на лестничной площадке, словно взбесившийся сторож, оскалив зубы, таращась в темноту и распушив хвост, готовая в любую минуту кинуться, чтобы гнать его, мертвяка, подальше от живых.

А призрак постоял, постоял, подумал, широко распахнул руки, подпрыгнул и устремился вверх по воздуху, к верхнему этажу, где встал на знакомом балконе, перевести дух.

Сквозь стекло окна, к которому прижал свой призрачный нос призрак, он различил в слабом свете светильника детскую кроватку. В кроватке сопело прикрытое белым одеяльцем необходимое ему создание – девочка с льняными волосами, бледными щечками, тонкими белыми ручками.

Призрак судорожно вздохнул, вспоминая мягкие ладошки и нежные щечки дитя, с тоскою глядя на нее, шагнул в комнату.

Достигнув, наконец, желаемого, призрак поспешно прошелся по тихой квартире. Под его ногами не скрипнула ни одна половица. Но девочка в кроватке все же шевельнулась и проснулась. На вид ей было не более трех лет. Сразу уселась, подтянула к себе мягкую игрушку, рядом с ней лежал плюшевый мишка с бантом на шее. Девочка смотрела прямо на призрака и улыбалась ему.

Он изменился в лице, светло улыбнулся, наклонился к ребенку.

Девочка тихо засмеялась, потянулась, отпуская плюшевого мишку, нежно обняла призрака за шею и прошептала ему в ухо:

– Папа, люблю!

– А я-то тебя как люблю, доченька моя! – кивнул ей призрак в ответ. – Ты моя красавица!

Девочка посмотрела ему прямо в глаза. Во взгляде ее он прочитал преданную любовь и полное непонимание ситуации. Дочь явно не знала, что он умер.

– Папа, ты светишься! – она восторженно ткнула кулачком ему в серебристую грудь.

Его фигура замерцала, словно серебристый туман. Сверху донизу пронизывали его подвижные серебристые звездочки, перемещавшиеся с места на место, очень упорядоченно и ритмично. Они, по всей вероятности, подчинялись его настроению. И, если он был счастлив, они двигались, как бы в вальсе, вихрясь и кружась. На груди у него при этом распускались целые бутоны серебристых роз. А, кроме того он сдувал с ладони серебристых бабочек и они под восторженный смех дочери, принимались летать по всей комнате.

Дочь забывшись, громко расхохоталась.

Сразу послышался испуганный вскрик, и из другой комнаты примчалась женщина. Призрак обернулся к ней, отступая от дочери. Неукротимая ненависть и желание мстить отразились на его лице. Серебристые звезды сжались в точки и принялись бешено склоняться то в одну, то в другую сторону. Точки обратились, вдруг, в маленькие стрелы и, отделившись от тела призрака, готовы были уже полететь к женщине, чтобы безжалостно впиться в ее тело. Но она ничего не замечала, а тянулась к девочке.

Он отвернулся, не хотел, чтобы дочь, не сводившая с него взгляда, увидела, как он относится к ее матери. Стрелы упали на пол, он опустил голову, скрывая злые слезы бессилия, ну не мог он навредить матери и оставить, таким образом, дочь круглой сиротой.

Между тем, мать, прижимая ребенка к груди, поспешно прошла в свою комнату, прикрыла двери, присела на край кровати. Лицо ее было искажено страхом. Она с ужасом прислушивалась и оглядывалась, беспрестанно вздрагивая.

Девочка, в виду позднего времени, опять уснула.

Но женщина не торопилась уложить дочь на постель. Руки у нее затекли, пальцы онемели, ребенок был уже тяжелее, чем, скажем, грудничок, но все равно, она держала дочь у груди, как гарантию собственной безопасности.

Призрак прошел к ним в комнату прямо сквозь стену. Огляделся, разглядывая предметы мебели. Внимание его привлекло семейное фото, где он, жизнерадостный и толстый, полный задора был сфотографирован вместе с женой и маленькой дочкой. Призрак задумчиво бросил взгляд на затравленную жену. Слабое воспоминание об отдыхе на природе, где он перепил и пьяным полез купаться в речку, шевельнулось в нем, как напоминание о смерти. Он внимательнее вгляделся в снимок, потряс головой и уже растерянно глянул на свою жену. Все это время он обвинял ее в своей смерти. Ему казалось, не будь ее и он не умер бы, а так, раз она есть, значит, она – причина его гибели. Он снова потряс головой, пытаясь утрясти все мысли хоть в какое-то подобие логики.

Машинально потянулся к рамке с фото, взял его и застыл, услыхав вой. Выла жена. Она с ужасом глядела на парящую в воздухе фотку.

Крупные слезы катились у нее по щекам и капали на спящего ребенка.

– Перестань, дура! – прикрикнул он. – Ребенка разбудишь!

Она напряглась и прислушалась. До сих пор его слышала только дочь.

Он поставил рамку с фото на место, на прикроватную тумбочку.

– Ну? – вопросил он ее устало. – Слышишь ты меня или нет?

Она перестала плакать и прошептала:

– Слышу! Толенька, родной мой, это ты?

– А кто еще? – огрызнулся он и хлопнул себя по лбу, ну конечно, его зовут Анатолием, а он-то все вспоминал, вспоминал и не мог вспомнить, хотя, наверное, мог бы прочитать на памятнике свое имя. Но в том-то и дело, что забыл, как читать…

Он и при жизни не страдал особым развитием ума, был неучем. Читал мало, разве что анекдоты в журналах, любил рассматривать картинки в детских журналах, написать письмо было для него сущим наказанием, писал с ошибками. А после смерти вообще что-то случилось со слухом, прямо как иностранец не мог понять быстро говорящих людей, часто не мог понять того, о чем жена в слезах иногда кричала ему, и разбирал хорошо только лепет своей дочери, когда спрашивал у нее, о чем говорит ее мать. Дочь нарочито медленно повторяла ему ее слова, глядя на мать со страхом и сожалением:

Мать всегда орала одно:

«Уходи, оставь нас в покое!»

Толя считая, что в его смерти повинна жена и расправлялся с нею по-своему. Он изрезал все платья в шкафу и бросил тут же посреди лоскутков валяться большие ножницы. Шкаф был заперт на ключ от маленькой дочери, но не от него. После, он выкинул с балкона вниз, на землю всю ее обувь. Правда, она сбегала вместе с дочкой и собрала, даже домашние тапки не оставила валяться на асфальте. Он с трудом изобретал, как можно ей отомстить, не причиняя зла дочери. Тем более, жена стала прятать свои вещи посреди вещей маленькой дочки, и он безнадежно путался в них, не мог разобрать, отличить одни от других…

Последним его подвигом была стрижка, которую он устроил жене. Пока она спала, он подкрался и выстриг аккуратное полукружие у нее на макушке. Она нашла парик и носила теперь искусственные волосы, которые ей очень шли, лишая его ликования.

Да, она пыталась с ним бороться.

Как-то днем она привела на кладбище мужика, в черном одеянии, с серебряным крестом на груди. И Толя с недоумением разглядывал мужика и кисточку, которую монах окунал в маленькую чашку и прыскал водой на могилу, монах опрыскал водой не только могилу, но и квартиру, Толя сразу узнал это, потому что последовал за мужиком в свой дом…

Потом, она привела колдуна, колдун долго шептал по углам квартиры и Толя никак не мог понять, что он шепчет. Ему все хотелось шепнуть в ответ. Колдун описывал огромным ножом с черной ручкой замысловатые фигуры в воздухе. Этот нож с заклинаниями он воткнул с силой, по самую рукоятку в могилу и клятвенно заверил жену Толи, что призрак таскаться более не станет. Она поверила и улыбнулась сквозь слезы, а он в ту же ночь опять пришел.

Никто из друзей или подруг ей не помогал, родственники исчезли, оставив ее наедине с бедой.

Некоторые из родных, сияя коварными улыбками, правда, предложили было поменять ее хорошую двухкомнатную квартиру на их неустроенные жилища, чаще комнаты в коммуналках, но она резко отказалась. Они, наверное, надеялись, что призрак последует за ней, оставив им замечательную квартиру. Но Толя и сам не знал, последовал бы или нет?

В последнее время он все чаще забывал, что ему надо куда-то идти, все чаще обнаруживал себя самого стоящего столбом возле могилы. Все чаще с трудом вспоминал глаза и улыбку своей дочери и шел только к ней. Его гнала любовь и тоска, а дойдя до дочери, он вспоминал о жене, которую обвинял в своей гибели.

Подумав, он спросил:

– Кто виноват, что я умер? – и замер, ожидая ответ, ему было важно знать, что она скажет в свое оправдание.

– Я! – она залилась слезами. – Я не отговорила тебя, а надо было бы! Я не отняла у тебя бутылку, а надо было бы! Я пустила тебя купаться, когда ты напился!

Он остолбенел, эти ответы он никак не ожидал и насупился, обдумывая их напряженно.

Дочь сонно шевельнулась у нее на руках. Он заметил, что жене тяжело ее держать:

– Да, положи ты ее уже! – раздраженно заметил. – Не бойся, не трону я тебя.

Подумал и спросил:

– А мы любили друг друга?

– Да, – выдавила она, – любили.

И продолжила говорить, все, более увлекаясь и сверкая глазами:

– Ты был добрым и совестливым человеком, любил выпить, но выпивал только в праздники или в гостях. Вон, у иных мужики пьют, не просыхая, скандалят, всех домашних изводят, жен и детей бьют и при этом живут до глубокой старости! А ты, ты меня пальцем не тронул! Никогда! Сколько бы мы ни ругались! Просто уходил и дверью хлопал, а потом возвращался и мирился со мной, независимо, кто был виноват в ссоре, ты просто заснуть не мог, такой был совестливый! А умер в тридцать лет, утонул и я в этом виновата!..

Он недоверчиво смотрел на нее, но постепенно недоверие сменялось на задумчивость, задумчивость на раскаяние и он проговорил, смущаясь слез в своем голосе:

– Прости меня, а? Я ведь думал, ты виновата в моей гибели, как-то, но не так, как ты говоришь. Думал, что ты меня напрямую убила, а ты, напротив, хотела меня остановить. Наверное, после смерти сходят с ума… ну, некоторые люди… ты знаешь, я ведь не был особо умным…

И он замолчал, с надеждой глядя на нее. Она положила дочь на кровать, встала и, протягивая руки, словно слепая, шагнула на звуки его голоса:

– А где ты? Где? Я слышу тебя, но обнять не могу!

Он развеселился, шагнул влево:

– Тут я!

Она метнулась к нему, но поймала только пустоту.

– Тут! – подал он голос уже из противоположного угла.

Она кинулась туда.

С кровати раздался счастливый смех. Дочь проснулась и глядела на родителей с любовью и интересом. Они оба кинулись к ней, сомкнули свои руки вокруг ее рук. Она обоих расцеловала, и жена вскрикнула, прозрела, увидела, внезапно для себя, мужа воочию.

Толя остался в квартире, что-то не тянуло его больше на одинокую могилу, во мрак и холод зимнего дня. Он остался и, хотя не мог заработать денег, но управиться с уборкой квартиры вполне управлялся.

Дочка росла, и вместе с ней рос и его ум. Они совместно читали сказки и разные истории. Совместно рисовали цветочки в больших альбомах. Совместно играли в развивающие игры.

Жена работала, а он оставался с дочкой дома. И хотя окружающие замечали странности в отношении этого семейства, но по привычке русских, для которых всегда будет актуальна поговорка: «Моя хата с краю, я ничего не знаю!» не вмешивались.

А на вопрос жены, как оно там, на том свете. Толя только плечами пожимал, не знал он того света, этот знал, а тот?.. Но может до поры до времени не знал, может, все дело было в маленькой дочери и в необходимой помощи жене, а? А потом, потом, куда-то поволокут на Суд Божий, ну, а пока суть, да дело, растет дочка, смеется и играет с призрачным папкой, словно со вполне живым человеком. И, только кошка в подъезде имела на все это свое мнение. Она выжидала, глядя круглыми глазами на входную дверь, возвращаясь каждую ночь на свой сторожевой пост на лестнице, не доверяя привидению и зная, что оно непременно вернется, а уж тогда она его встретит и низкое угрожающее мычание сопровождаемое аккомпанементом царапающих об пол когтей, являлось ярким доказательством ее намерений…

Супруги

Однажды, в сильно дождливый сентябрьский день в местечке близ Черемухи под Котласом собрались на общественной остановке мужички. День пришелся на выходной, и можно было расслабиться. Как водится, велись разговоры, обсуждалась урожайность собственных огородов и огородов соседей. Между делом, выпито было сколько-то вина и водки. Как всегда не хватило закуски и дед Леша, которого за приличный возраст, около девяносто лет, все в округе так и называли – Дед, вызвался сходить за грибами.

Немедленно, его подняли на смех и, указывая на пузыри в лужах и темное беспросветное небо насмешливо заметили, что он, как пить дать, в два счета вымокнет и что же в этом, спрашивается, будет хорошего? Но дед Леша, уклончиво мотнув головой, взял только небольшую пустую корзинку, с которой ходил, в обыкновении, в магазин за хлебом и скорым шагом удалился к близкому березовому лесу. Лес, а скорее перелесок, так сказать, прелюдия к тайге, темной стеной встающей за ним, как некая черная угроза, лес этот, светлый, с утоптанными тропинками был хорошо изучен местными жителями. Азартные грибники еще до света пробирались в березняк и обегали, едва ли не на четвереньках, каждое деревце, каждый кустик. Однако, в дождь мало кто мог совершить заветную вылазку. И дед Леша накануне еще приметивший, где появились маленькие подберезовики, рассчитывал на то, что никто, подросшие грибочки не успел пока обнаружить. Так оно и оказалось. В десять минут дед Леша набрал целую корзинку грибов и даже, как говорится, ног не замочил, лишь несколько осенних листочков прилипло к голенищам его резиновых сапог.

Мужички на остановке встретили его появление восхищенными возгласами. Высыпали все грибы из корзинки на скамейку, внимательно и недоверчиво пересмотрели, но так, сколько, ни искали и не обнаружили, ни одного червивого. Дед Леша был опытным грибником. Он собирал грибы даже зимой. Грибы росли тонюсенькие и хлипенькие на пеньках да на поваленных деревьях. Для него грибная пора длилась круглый год, а не только в конце лета да осенью, как для большинства людей.

Он просто чуял грибы, вызывая у некоторых особенно глупых людей суеверный ужас и уверенность в колдовстве, которое наверняка, по их мнению, применял дед.

Но сам дед Леша нисколько не удивлялся своей способности, а объяснял это явление – даром Лешего. Он говорил, что за особое отношение к тайге, а он сызмальства любил лес и жить без лесного хвойного духа просто не мог, Леший одарил его силой ощущать грибы, где бы они ни росли. Но мало того, он сам, безо всяких экспертиз, точно, чувствовал какой гриб ядовитый, а какой нет, и всегда твердо был уверен в своем выборе…

К мнению деда Леши прислушивались, к нему стремились не только по поводу сомнений в том или ином грибе. И правильно он прослыл за колдуна, потому как любой совет, что он давал, предварительно подумав с минутку и будто к чему-то прислушиваясь, всегда попадал в самую точку.

И странное дело, дед Леша влиял даже на местных выпивох. При нем никто никогда не спешил нажраться. Напротив, обыватели заметили, что без деда Леши, а он бывал и занят, и болен, и еще что-то… пьяницы на остановке валялись мертвенно-бесчувственными телами прямо на грязном асфальте и могли валяться так необыкновенно долго, никому не нужные, да и кому по большому счету такие-то были необходимы? Разве что ворон пугать в качестве пугала могла бы приспособить опустившегося пьянчужку более-менее решительная хозяйка.

Вот такою решительною хозяйкою, как раз и была подруга дней суровых, жена деда Леши. При встрече с ней любой выпивоха кланялся в пояс и говорил с уважением:

«Зинаида Михайловна!»

А надо сказать, деревенский народ с трудом признает отчества и величает уважительно только начальство, фельдшеров да школьных учителей. Остальных всех прочих предпочитает обзывать либо прозвищами, либо сокращенными именами, вроде Васьки да Маньки.

Зинаида Михайловна, старушка, худенькая и маленькая ростиком, особо и не напрашивалась на такое проявление уважения со стороны людей. Но как-то так пошло, тон задали пьяницы.

Они уважали ее за твердость характера и за кукиши, которые она всякий раз бесцеремонно совала им под нос, когда они поодиночке, а то и всей толпой слонялись между домами, жалобно умоляя обывателей о денежке на бутылку.

Деда своего она, впрочем, не притесняла, тем более, пил он всегда весьма умеренно, стопарик, другой, не больше. Он вообще считал, что именно в умеренности секрет его здоровья и долголетия. Всегда ровный и приветливый, он и свою супружницу усмирял способностью к рассуждению. И обсуждал действия иных пьянчуг, охотников за чужим добром, особенно много безобразничающих по осени, в связи со сбором урожая на картофельных грядках, философски рассматривая их поступки и даже оправдывая их грабительские наклонности. Зинаида Михайловна под натиском его неторопливых доводов сдавалась и только изредка испускала некие фырканья, похожие на перекипяченный самовар, который остывая, все же, нет-нет, да и поплевывает вверх и в стороны едкими каплями кипятка.

Частенько, с утра пораньше, они робили вместе в огороде, окапывая бесконечные гряды с картошкой. Правда, одной картошкой не ограничивались. Перед домом у них росли всевозможные цветы и гудели деловитые мохнатые шмели да пчелы. Возле дома покачивали задумчиво зелеными головами плодовые деревья, тут были и яблони, и вишни, и черешни. За домом раскинулись кусты черной смородины, весьма любимой хозяевами. Крупные красные ягоды колючего крыжовника так и бросались в глаза любому гостю, вздумавшему заглянуть на огонек. По забору тянулись кусты садовой малины, гроздья сладких ягод привлекали детвору и они, саранчой прилипнув к забору, нередко тянулись полакомиться вкусными ягодками. Впрочем, старики им не препятствовали, а даже сами угощали сладкоежек, каждый раз вынося им большую миску крупной малины и других ягод со своего ухоженного домашнего царства-государства.

Перед забором, вдоль по улице, по старинной русской традиции супруги посадили деревья красной рябины, чтобы птицам было чем подкрепиться в холодные зимние месяцы.

Иногда, какой-нибудь пьяница, пробираясь зигзагами в свое неприютное жилище, останавливался и вытягивая шею, наподобие любопытного гусака, заглядывал с жадностью за забор. И охваченный завистью вздыхал о житье-бытье деда Леши и Зинаиды Михайловны стародавнее, русское, свойственное всем лентяям да злыдням:

«Живут же люди!»

А повздыхав, утомленный раздумьем о собственной несчастливой доле, топал себе дальше…

Мир без ангелов

Горячий ветер буйно свистел в уши людей. Свирепо шипел посреди пересохшей травы. Вздымал кверху охваченные пожаром прошлогодние листья, обгорелые сучья деревьев, крутил мусор, оплавливая пластиковые бутылки и жадно пожирал этикетки.

Люди метались по своей деревне с подходящим к происшествию названием «Гарь», фуфайками сбивали огонь. Многие надсадно кашляли, подавившись дымом.

Веселый гуляка Степка-разгуляй, худой и длинный, пробежал рысцой на окраину деревни. Сбросил бесцеремонно детей, напуганных и перемазанных сажей, человек семь и, пригрозив им оставаться на месте, бросился обратно, за новой партией детей, которых он собирал по загоревшимся избам, отнимал у обезумевших матерей и стаскивал в безопасное место.

На окраине деревни был вырыт пруд. И постепенно все деревенские, сдавая позиции и отступая, оказались возле него.

Огонь злобно плюясь, как живой, скакал по верхушкам испуганных деревьев, окружал со всех сторон, угрожая и потрескивая.

Люди отступали в пруд. Огонь нависал над водой, заглядывал разгневанно в утопающие лица деревенских, опаливал волосы и брови. Даже дети перестали плакать и, затаив дыхание сразу подчинялись громким командам Степки-разгуляя, захватив для дыхания немного горячего воздуха и погружаясь с головой в воду, зажмуривались крепко от жуткого страха. Тем более, что вода в пруду заметно потеплела, грозя и вовсе закипеть, сварив людей заживо.

Высоченный, красивый, с опухшими от дыма, глазами, священник Димитрий завел густым басом: «Да воскреснет Бог!». Нестройным хором ему вторили мужики и подвывали, охрипшие от криков, бабы.

Огонь, пугая, наскакивал вначале, а затем, как бы испугавшись слов молитвы, отступил, оставляя после себя черные обугленные деревья и тлеющие угли.

Священник вылез на горячий берег и, сложив щепотью, темные пальцы крестил уходящую стену пожара, будто это был не огонь вовсе, а скажем, стадо чертей.

Он глядел на пляшущее пламя дерзко, с вызовом, так и казалось, что он сейчас толкнет какую-нибудь проповедь.

Но бабы вылезли из пруда и, голося, облапили священника, закрывая ему рот мокрыми ладонями: «Молчи, не то черти вернутся и сожгут нас всех!»

Священник им поддался и сник.

Зато Степка-разгуляй тут же выскочил на противоположный берег, осыпая чертей крепкой руганью стал пританцовывать на черной опаленной траве и показывать огню фиги.

Огонь тут же оскорблено взметнулся кверху, к темному закопченному небу и бросился назад, лизнув Степку широким обжигающим оранжевым языком по волосам.

Степка взвыл и прыгнул в пруд, уходя с головой под воду.

А огонь, потрескивая и подскакивая, весело понесся дальше, уходя вглубь притаившегося леса.

Степка-разгуляй, правда, еще выскочил и запомахивал пылающей палкой, размахивая ею и сея огненные искры вокруг, но бабы живо метнувшись через пруд, быстро его осадили.

И огненные черти ничего не заметив ушли губить все живое дальше, в лес, а может еще дальше, в поселок и в город.

Деревня сгорела дотла, в этом все быстро убедились. А убедившись, опять собрались на прогорелом берегу пруда. Слез уже не осталось, бабы потеряли голос, и окончательно охрипнув от воя, только немото показывали пальцами, чего хотят. Усталые дети уснули на коленях матерей.

Степка нашел у кого-то в обгорелом подполье целую корзину чудом не запекшейся сырой картошки.

Вместе со священником Димитрием дотащил до пруда. Развели костер.

Все молчали, подавленные случившимся горем.

Костер быстро прогорел и алел теперь вспыхивающими и переливающимися углями.

Степка глядел, глядел и закемарил, пока его не толкнул в бок священник. Обгоревшей веточкой они выгребли черные катышки картошки одну за другою. Разбудили деревенских. Обжигаясь, начали есть. Оголодав, дети ели картошку вместе с кожурой. Немного утолив голод, деревенские придвинулись поближе к догоравшему костру, прижались друг к другу для тепла и, уткнувшись носами в плечи и спины соседей, беспокойно заснули.