Охотники за головами

Я чувствовал, как кипели мои коллеги, но у них хватило ума сдержаться. Дель Рьеко, естественно, появился.

Снова начиналась гроза. Мы слышали завывание ветра в деревьях, и вскоре крупные капли дождя забарабанили по стеклам окон.

К концу ужина мы немного заскучали. Моран уже не оживлял своим присутствием бар. Впрочем, и команда Шарриака исчезла сразу после кофе, удалившись на закрытое совещание. Думаю, на самом деле они ушли пить шампанское, праздновать победу, вспоминая эпизоды сражения и то, какие они хорошие и какие плохие мы.

Главное же, как им помог дель Рьеко. Так оно и было, я убежден в этом. С самого начала игры ставки были сделаны. Не было и в помине честных соревнований. Не знаю, по какой причине дель Рьеко решил покровительствовать Шарриаку, но он сделал для него все: привлекал его внимание к существенной информации, ставил в известность о реакции акционеров, поставщиков и клиентов, дезинформируя нас в свое удовольствие, – расчищал ему путь, а на нашем расставлял капканы. Я пока не мог разобраться, что за таинственная связь существовала между ними. Весь этот игровой механизм, на первый взгляд такой сложный и приближенный к жизни, был всего лишь иллюзией, способом скрыть истину: Шарриак должен был выиграть. У дель Рьеко и в мыслях не было беспристрастно оценивать нас, ему только нужно было оправдать выбор, сделанный еще до нашего прибытия на остров.

Обо всем этом я поведал Лоранс и Хиршу, когда они пили кофе в баре. Лоранс, первая заподозрившая сговор между Шарриаком и дель Рьеко, неожиданно изменила мнение. Теперь она считала, что нас просто поставили в чрезвычайную ситуацию и каждый имел то, что заслуживал. И в жизни, утверждала Лоранс, нет равенства между молодым выпускником университета и мелким дилером из провинции. Здесь игра более уравновешена, и всем предоставлен шанс. Весь секрет нашей неудачи заключался в излишних сомнениях, недостаточной осторожности, капельке наивности и архаичных рефлексах. Шарриак, наоборот, точно соответствовал своему имиджу: жесткий, подозрительный, безжалостный, холодный. Я читал в глазах Лоранс покорное восхищение или, если быть точным, горькую покорность, не лишенную восхищения.

– Я вышла из игры, – говорила она, – потому что оказалась непохожей на них. По сути, они правы: мое место не на верху. Я не готова шагать по трупам и, наверное, никогда не смогу. Они показали мне конечную остановку, и я поняла, что не так уж и жаждала до нее добраться.

– Значит, вам это пошло на пользу...

– В некотором смысле. Знаете, везде одно и то же: в университете, руководящих кругах, на крупных предприятиях или в артистической среде. У каждого своя культура, и, если вы в точности не походите на них, они отторгают вас. Мне нужно найти собственное место. Оно не здесь. Я им не по нраву, и они мне не нравятся. Но я не хочу на них походить. Они почувствовали и дали мне это понять. Я не способна делать то, что делает Шарриак, уподобиться ему. И тем не менее они бесподобны. Не стали тратить тут годы, чтобы вылепить меня: они обернулись за четыре дня. Довольно-таки впечатляюще: при малых затратах результаты лучше, чем при почтовом найме, который практикуют крупные фирмы.

– Что это за штука? – недоуменно спросил Хирш.

Лоранс повернулась к нему:

– Вы предлагаете себя какой-нибудь компании, вам присылают длиннейшие вопросники. Цель – определить, в полной ли мере вы соответствуете тому, что встретите в фирме. Не только проверить, тот ли вы, кто им нужен, но и выяснить, не доставите ли вы им неприятностей, впишитесь ли в их структуру, подходите ли вы по духу фирме. Потом все это обрабатывается компьютером, и он выдает ваш профиль. Дель Рьеко делает лучше: практикует жизненную модель. По крайней мере знаешь, на что идешь.

Ее слова рассердили меня.

– Они вам дали коленом под зад, а вы еще и благодарите!

Лоранс слабо улыбнулась:

– Да, я близка к этому. У меня такое впечатление, что я окончила семинарию и потеряла веру. Конечно, мне очень нужна работа, но не такая. За эти дни я ни разу не почувствовала себя счастливой. Значит, я для этого не создана. Посмотрю, смогу ли я найти что-нибудь подходящее в другом месте.

– Другого места нет, Лоранс. Для государственной службы мы уже стары, может, не вы, но я-то уж точно, мне за сорок. Я не учился на врача, не могу быть юристом, я не умею чинить телевизоры или водопроводные краны, мне даже не на что купить лицензию таксиста. Что мне остается делать?

– Ну... продавать цветы на рынке Прованса... Если вам это подходит, я вас нанимаю!

– Или играть на аккордеоне на террасах бистро... Сожалею, Лоранс, но все это не для меня. Мы с вами сейчас проходим мимо чудесной любовной истории.

На этот раз она искренне расхохоталась:

– Лучше поздно, чем никогда!.. Впрочем, мне это и в голову не приходило, я уже обожглась.

– Ну ладно, я пошел... воркуйте себе... – сказал Хирш и поднялся.

Но Лоранс опередила его. Пожелав нам спокойной ночи, она ушла. Вместе с ней исчезли и мои тревоги: Лоранс вышла из игры. Останься она, я не думаю, что ей удалось бы меня убедить. Этого, без сомнения, не хотели ни она, ни я. Она просто пересекла дорогу передо мной, не остановившись.

Я продолжил беседу с Хиршем. Мы выражались по-разному, но чувствовали одинаково: злость, потому что нас одурачили.

Он тоже считал, что все было подстроено. Каждую минуту мы припоминали мелочи, утверждавшие нас в этой мысли.

– Тоже мне наблюдатели! – возмущался Хирш. – Они даже пытались выдать их за психологов! В таком случае, я – фигурист, нет – архиепископ Парижский! Моран психолог! И все это на полном серьезе! Ты видел рожу психолога? Или это была скрытая камера?

– Но американец, конечно, самый сильный ход, – продолжил я. – Мы выдумываем, опираемся на него, а у нас его выдергивают, и мы – мордой об стол! Если бы я слетал в Лос-Анджелес и поговорил с этим типом, получился бы совсем другой расклад. Такие дела не проворачивают по факсу. Нужно встретиться и поговорить с глазу на глаз. Все эти послания по электронной почте – чушь собачья: ничто не заменит личного контакта. А в этом-то нам и отказано.

– А история с рыболовными крючками! – не отставал Хирш. – Идиотизм... Какой дурак предложил их? Пинетти?

– Кажется. Теперь уже не важно. Он тоже из их компании.

Помешивая ложечками в пустых чашках, мы раззадоривали друг друга. Наконец я почувствовал, что Хирш созрел, и выложил свои карты.

– Дело труба, ты согласен?

– Хуже того. Мы полностью провалились.

– Терять нам больше нечего?

– С ними – абсолютно.

– Тогда слушай: устроим им бордель.

Хирш не спросил зачем, а только – как? На это я и надеялся.

– Мы все разрушим. Клаузевиц сказал: война – это продолжение политики другими средствами. Люди обожают эту формулировку, всегда повторяют ее, когда кого-нибудь дубасят, считая ее гениальной, сутью философии. Две тысячи лет изучали Платона, теперь же – Клаузевица. О'кей, мы им покажем. Они беспредельщики? Ладно, мы – тоже.

Хирш не спорил.

– А конкретно?

– Конкретно: мы сделаем вид, что идем спать. В два часа ночи встретимся, взломаем их крепость и займемся компьютерами. Согласен?

Если бы он отказался, остановился бы и я. Мне просто было необходимо, чтобы меня поддержали в моем исступлении. Хирш кивнул со свирепым видом.

Мы решили никого не посвящать в наш замысел. Лоранс уже ушла в область грез, Мастрони был слишком труслив, Брижит Обер несгибаема, а остальные не стоили и гроша. Хочешь воевать – вербуй убийц.

Поднимаясь в номер, я встретил команду Шарриака, выходившую со своего собрания. Пинетти подмигнул мне почти дружески.

* * *

Ровно в два часа ночи я спустился в темный и пустынный холл. Только маленькая лампочка у входа скупо освещала ступени лестницы. В здании царила мертвая тишина.

Хирш ждал меня, сидя в одном из глубоких кресел. Он был в темно-синих джинсах и черном свитере. Ему бы еще капюшон с прорезями для глаз и автомат, и был бы вылитый портрет международного террориста.

– Пошли? – шепнул я.

Одним движением Хирш поднялся с кресла. Вид у него был еще решительнее, чем накануне. Должно быть, он, как и я, до этого кипел от злости, лежа одетым на кровати.

Снаружи выл ветер, хлестал дождь, поэтому к домику мы подошли промокшие и взъерошенные. Оттуда не доносилось ни звука. У двери Хирш достал из кармана металлический прут. Я вопросительно посмотрел на него.

– Ты не знаешь, откуда я прибыл, – прошептал он, вставляя стержень в замочную скважину.

Он, наверное, утратил навык: ему потребовалось несколько минут, чтобы открыть замок. Но вот раздался сухой щелчок, сразу заглушенный завываниями ветра. Я увидел, как в темноте блеснули зубы Хирша.

– Это тебе не банк Франции, – пробормотал он. – Они считают себя в безопасности...

Плечом он надавил на дверь, и мы очутились в пещере Али Бабы, плотно прикрыв за собой створку.

– Обойдемся без света, – сказал я.

Как только наши глаза привыкли к темноте, Хирш подошел к компьютерам и нажал кнопки. Машины послушно заурчали, оба экрана начали заполняться непонятными формулами. Хирш нахмурился, он был внимателен, но спокоен. Затем, придвинув стул, сел перед экраном. Я не очень-то разбираюсь в информатике, но смутное представление имею и понял, что Хирш пытался войти в память компьютера.

А я тем временем выдвинул ящики стола. Кроме дискет, в них ничего не оказалось. И все же дель Рьеко должен где-то хранить письменные следы своей деятельности хотя бы для отчета. Я вспомнил об одной лекции, которую слушал еще студентом: некий пророк вещал, что в 2000 году бумага исчезнет, а люди будут связываться друг с другом только через компьютерную сеть совершенно свободно. Через двадцать пять лет оказалось, что никогда раньше фирмы не потребляли столько бумаги, бюрократическая писанина захлестнула все, а официальные юридические процедуры буквально задавили повседневную жизнь.

Затем я перешел к стенным шкафам и металлическим стеллажам. Два из них были заперты на ключ. Два других набиты архивными папками, умело подвешенными на предписанных правилами распорках. Я вынул одну папку и разложил на рабочем столе. В темноте трудно было разобрать написанное. Мне пришлось выдирать каждый листочек, подносить его к окну, наклонять в надежде расшифровать несколько букв.

Хирш повернулся и сказал:

– Зря стараешься, глаза сломаешь. Заберем все с собой.

– Да погоди ты, надо сперва разобраться, что это такое. Если счета из прачечной, то они нам ни к чему.

От окна пользы было мало, и я приоткрыл дверь. На картонной обложке обозначилась надпись, сделанная фломастером.

Это была предыдущая стажировка. Начало года.

– Бери, бери...

– А ты что-нибудь нашел?

Он оторвался от клавиатуры, опустился на колени и стал рассматривать пол.

– Есть семь или восемь картотек, но все они защищены. Попробую на другом компьютере. Судя по проводке, он – в другой сети. Может, он не так защищен, но я не уверен.

Я вернулся к шкафам. Все папки были похожи. Вытащив еще одну, я поднес ее к приоткрытой двери. Это оказалась еще одна стажировка, более ранняя. Я отнес ее на место. Мы старались передвигаться бесшумно. ...

– Пароль, – шепнул Хирш. – А, черт!

– Можешь взломать его?

– Могу, но на это потребуется целая ночь. Во всяком случае, несколько часов как минимум.

– Первый раз вижу такого никудышного хакера, – пошутил я.

– Попробуй сам, – разозлился Хирш.

– Неси-ка лучше свою отмычку и попробуй открыть этот шкаф.

Он толкнул меня локтем.

– Это не отмычка, а штуковина для вскрытия дверей машины. Мне одолжил ее племянник.

– Тот, который во Френе сидит?

– Он самый...

Нагнувшись, Хирш вставил стержень в щель и стал поворачивать его вправо-влево. Раздался хруст.

– Черт, сломался... – простонал он.

– Отмычка?

– Нет, замок. Теперь заметят...

Я пожал плечами:

– Нам нечего терять...

В шкафу мы нашли бутылку виски, бутылку перрье, три стакана и тряпку. Хирш задумчиво потер подбородок.

– Тогда в другом должен быть лед... Заметь, это они прячут лучше, чем архивы. Интересно. По стаканчику? Я угощаю.

– Пока не время.

Хирш обогнул стол, всмотрелся в светящийся экран:

– У них все в компьютере. Что делать? Унести его?

Я ненадолго задумался.

– Постой-ка... Нет, оставь здесь. Давай посмотрим, что в этой папке. Обычно по окончании стажировки они составляют ее описание. Может, это нам подскажет, что надо искать.

Хирш одобрил:

– О'кей, согласен. Только надо бы раздобыть фонарик, прежде чем возвращаться сюда. К тому же защитные коды здесь не одинаковой длины. Это означает, что каждая картотека имеет свой. Когда кодов больше двух, их записывают на бумажке, которую кладут недалеко от компьютера. Представляешь? Нужно работать, а ты забыл код; необходимо, чтобы он всегда был под рукой. Как с голубой картой: прячешь где-нибудь код, а потом никто не застрахован от провалов памяти – голова болит или еще что... Наша память – это не жесткий диск. Как всегда, человек – слабейшее звено в системе...

Время для рассуждений было явно неподходящим. Я сделал Хиршу знак замолчать.

* * *

Закрывшись на ключ в моем хорошо освещенном номере, мы распаковали наше сокровище. Это была январская стажировка. Досье открывалось списком участников из четырнадцати человек. Фамилии мне ничего не говорили.

Каждая имела свою карточку – большую разлинованную сетку на двух листах формата А4; вверху колонок были написаны непонятные сокращения: FA, PL, С, IP и так далее. В каждой клеточке стояла цифра или буква. Конечный итог не значился. Я ловко вывел из этого, что данные не складывались, потому что имели различную природу.

Далее следовало несколько пометок, сделанных рукой дель Рьеко. Так я узнал, что у некоего Марсо речь бессвязная, у некой Монсени кривые ноги, а некий Хал-мер страшно похож на Доналда Дака.

Как и мы, несчастные жертвы были поделены на три группы. Эта сессия была посвящена оптовой торговле мясом, о которой упоминал дель Рьеко и которая нас так позабавила. Встревоженные эпидемией коровьего бешенства, предприниматели действовали как могли. Один оспаривал результаты анализов и обвинял ученых в некомпетентности. Другой требовал от властей возмещения убытков, третий обратился к производителям утятины и гусятины. Несмотря на значительные убытки, все трое более или менее выкрутились (первый – менее удачно, чем остальные, второй – лучше всех). И ни разу они не выступили друг против друга. Может быть, и нам следовало с самого начала заключить пакт о ненападении? А впрочем, думаю, это было бы бесполезным: никто не стал бы его соблюдать.

Естественно, ничего из сказанного не было записано. Всю историю я смог восстановить по многочисленным аббревиатурам и пометкам на скорую руку.

Последние страницы касались новых серий тестов, тех, без сомнения, которые нам приготовили на завтра. Опять шли разлинованные сетки, некоторые цифры в них были обведены красным.

И наконец, на самой последней странице опять стояли все фамилии, сопровождавшиеся рядом букв. За фамилией Марсо следовало ACDBA rs 2114BZ. За другими – нечто подобное. В общем, китайская грамота. Совершенно неясно, что тут лучше – А или D.

Хирш тоже недоумевал. Но, показав на одну клеточку, попытался пошутить:

– BZ... Бретонец, наверное... Если у них то же самое и в компьютере, то нечего и мучиться. Это секретный текст без кода. Даже найди мы свою группу, будет то же самое.

Я постукивал пальцами по столу.

– Однако должны же они где-нибудь написать все это по-французски!

– Или они все это передают по факсу в Париж, а там уже обрабатывают. Если так, то мы в заднице...

Я принял решение:

– Это ничего не меняет. Мы не хотим вдаваться в детали их писанины, нам нужно снести их балаган. Ты сможешь искоренить компьютер? Судя по всему, они еще ничего не перенесли на бумагу...

– Конечно, могу. Да и ты тоже: берешь молоток и колотишь по нему.

– А что-нибудь похитрее?

– Тоже. Нужно отформатировать диск. Четыре раза. Если сделать это один раз, то еще можно восстановить часть данных.

– А может это сойти за естественную неполадку?

Он задумался:

– За естественную – не очень... Поломки в сети для этого маловато... Зато есть хорошенький вирус... Вот его вполне возможно ввести, он все испортит, и никто не узнает, откуда он взялся. Такое происходит постоянно, половина сети заражена им. Есть и такие, которые форматируют диск не четыре раза, но и одного достаточно,: чтобы все полетело к черту.

– У тебя есть при себе?

Он захохотал:

– Нет. Ты думаешь, что я таскаю с собой дискету с вирусом? На случай, если придется кокнуть компьютер?

– А если изготовить?

Он развел руками:

– Не стоит. Мы возвращаемся, я порчу диски обоих компьютеров, и привет. Кто это сделал? Только не я, я спал... Ищи ветра в поле. Они увидят, что их компьютеры кто-то угробил, но кто? Если тебя спросят, ты же не скажешь, что это я? Вот если они начнут колошматить тебя по голове телефонной книгой, тогда другое дело. Думаешь, они станут бить?

– Нет. Не думаю. Да я этого и не боюсь. Я видел, как в фирмах учат оказывать сопротивление разным инспекторам, налоговой полиции, а то и следователю. Высший класс – сбить с панталыку комиссара так, чтобы он забыл напомнить вам о ваших правах. А без этого вся процедура проваливается.

– Ладно. Подложим мину замедленного действия, чтобы она взорвалась только завтра?

– С вирусом, пожалуй. Для форматирования надо писать специальную программу.

– Тем хуже. Идем.

Мы на цыпочках вышли из здания. В ночной темноте порывы ветра чередовались с каплями дождя. Во дворе горел фонарь под крышей. Во время первой вылазки я его не заметил. Но в этот раз мне казалось, что я совершаю побег из лагеря и должен пересечь желтый круг под огнем со сторожевых вышек. Любопытно, некоторые детали сначала не видны, а потом вдруг бросаются в глаза. От фонаря пользы было мало: ни одно окно не выходило на плац. Его, наверное, повесили, чтобы отпугивать диких животных, водившихся, без сомнения, в лесу.

Хирш крался по пятам; я прошел под деревьями, прыгнул на ступеньки шале, толкнул дверь и... зажегся свет.

* * *

В кресле дель Рьеко сидел Шарриак. На его коленях лежало охотничье ружье. Позади нас Пинетти закрыл дверь и прислонился к ней спиной. У нас, должно быть, был вид школьников, застигнутых во время грабежа кладовки. Шарриак засмеялся.

– "Вечерние посетители", – проскрипел он. – Очень неплохой фильм, правда, немного устарел. Вы можете предъявить мажордому пригласительный билет? Не уверен, что вас приглашали.

Мы застыли от изумления. Я первый пришел в себя.

– А ты что тут делаешь, Шарриак?

Он лениво покачался, будто под ним было не кресло, а качалка.

– Скорее уж тебя надо бы спросить... Мы подумали, что вчетвером удобнее играть в бридж. Ведь ты для этого пришел, не так ли? Кстати, дай-ка мне папочку, которая у тебя под мышкой.

Небрежным движением он наставил на меня дуло ружья.

– Ты с ума сошел? Где ты откопал этот самострел?

Шарриак рассеянно взглянул на свое оружие:

– Этот? О, в сарае – целый арсенал. Нет, будь любезен, не подходи!

Собравшись шагнуть вперед, я остановился.

– Смеешься? Да оно даже не заряжено?..

Он медленно произнес:

– Я бы не поклялся... Это называется русская рулетка. Заряжено или не заряжено? Я склонен думать, что оно заряжено. Хочешь проверить?

– Послушай, ты же не будешь в меня стрелять... Ты чокнулся! Зачем тебе это нужно?

Он скорчил гримасу:

– Ради удовольствия. А что, мне было приятно. Из-за карточек. Я напрасно послал тебе поддельные карточки, а ты вообще поступил мерзко, переправив их дель Рьеко. Он пришел ко мне и вел себя довольно противно. Можно делать что угодно, но только не трогая его карточки. Даже шутки ради. Все это его по-настоящему разозлило. Он заявил, что я не лучше тебя. Похоже, правила неприкасаемы. Как видишь, ты попытался утопить меня вместе с собой, это не очень-то любезно. Я напрасно старался убедить его, что я тут ни при чем и все это твои выдумки, он мне не поверил. Он хочет устроить нам очную ставку. Как в полицейском фильме. А если он это сделает, ты скажешь ему правду. Он был уверен, что у тебя ничего не выйдет, а теперь уже не уверен, что и у меня получится. Словом, если ты в состоянии говорить... Ты находишь это нормальным? Вот как я все представляю... – Он упер приклад в свой живот. – Мы мирно прогуливались, – весело продолжил он, – и вдруг услышали шум в этом домике. Я сразу подумал о грабителе и побежал в сарай за ружьем, чтобы защищаться. Когда я приблизился к домику, показалась чья-то фигура с оружием, направленным на меня... – Он подбородком указал на топор для разделки мяса, лежащий на столе.

– Грабитель на необитаемом острове? – съязвил Хирш, начавший приходить в себя. – С топором мясника? Он уж точно белены объелся...

Шарриак проигнорировал его замечание.

– И знаете, кто это был? Бедняга Карсевиль, который свихнулся от своего поражения. Все произошло так быстро! Он напал на меня, я выстрелил в темноте наугад. Далее – экспертиза, отсутствие состава преступления. Меня это здорово подкосило. Никто не мог такого ожидать. Мне понадобится несколько месяцев, чтобы прийти в себя. Нет, не месяцы, а все то время, которое пройдет до вступления в мою новую должность. Жером, дай мне эту папку!

Я неторопливо положил ее на угол стола.

– Тебе она ничего не даст. Она к нам не относится.

– Я знаю. Это еще один признак умственного расстройства. Этот безумный Карсевиль схватил первую попавшуюся папку и топор, украденный на кухне. Затем стал набрасываться на всех, подобно душевнобольным в Америке, которые расстреливают целую школу. Сильный стресс... Неустойчивый характер, чрезмерная возбудимость, но главное – сильный стресс. Какая жалость!

– А Хирш? Как ты объяснишь?

– О Хирше не беспокойся. Ты его уже зарубил. Топором. Когда я думаю о нем... Я еще дешево отделался!

Впервые за все время я забеспокоился. Шарриак говорил совершенно серьезно. Чем больше он говорил, тем сильнее вживался в свой полицейский фильм. Этот тип был совершенно сумасшедшим. Я попытался обратиться к тому, что могло в нем остаться разумным.

– Это не пройдет, Эммануэль. Когда есть убитый, мало одних свидетельских показаний. Будет произведена баллистическая экспертиза, исследованы отпечатки пальцев. А ты их всюду оставил. Даже на топоре.

– Э, нет. Это Пинетти, а не я. Он прикоснулся к нему машинально, когда хотел оказать помощь Хиршу.

Я почувствовал, как от плеч по рукам побежали мурашки. Но я не отставал от него:

– А если я напишу тебе заявление, в котором признаюсь во всем?

– О, признания! Они ломаного гроша не стоят. Все от них потом отказываются.

Я очень медленно поднял руки, внимательно следя за тем, чтобы не вызвать раздражения у этого психа.

– А стоит ли, Эммануэль? Из-за какой-то работы... За это не убивают.

Он поправил очки.

Конечно же, за это убивают. Есть места, где тебя прирежут за пятьдесят франков. За часы, за пиджак, башмаки. И даже просто так, потому что ты посмотрел кому-то в глаза. Мы так мало значим...

Как вести себя, стоя перед вооруженным психопатом? Перед таким, кто всю неделю говорил об убийстве и теперь от слов переходит к делу? Поистине все мы оказались по ту сторону стены. И тем не менее я пытался его убедить:

– Существуют и другие решения, Эммануэль. Более простые.

– Для тебя, может быть.

– Нет. Для тебя тоже. Два трупа – это уже кое-что. Начнется серьезное расследование. Подозрения. Статьи в прессе. Для твоей анкеты не очень-то... Не вижу, что ты выгадаешь, если убьешь меня.

На его лице появилось мечтательное выражение.

– По правде говоря, я тоже не вижу. Вся эта кровь... Это будет так вульгарно! Есть решение получше. Мы вместе идем к дель Рьеко, будим его, и ты ему объясняешь, что замышлял в его главном штабе. А знаешь, еще не все потеряно. Разумеется, тебе уже не достанется такая же интересная должность, как мне, но семью-то ты прокормишь, если дети твои не слишком требовательны...

– А сам ты расскажешь ему, что делал в его кресле с этим ружьишком?

– Естественно. Я защищал его имущество и общественный порядок. Я услышал шум и прибежал. – Шарриак опустил глаза, выпятил губы. – Если подумать, я много не выиграю, – продолжил он. – Он поверит мне, но сомнение останется. Уж лучше вернуться к первому варианту.

Я сделал шаг назад, уперся спиной в шкаф и сказал:

– Эммануэль, ты по уши в дерьме. Ты не убьешь двух человек, даже если физически на это способен. Давай-ка все это прекратим, разойдемся и забудем. Все другие сценарии не годятся.

Он вздохнул:

– Да, но я же не знаю, что вы там нахимичили с компьютерами. Дельваля со мной нет, а наш друг Хирш запросто повесит мне лапшу на уши, и проверить я не смогу. Сделать вид, будто ничего не было, согласен. Да только это невозможно. Вы что-то сделали, а я в точности не знаю что; очень досадно...