Охотники за головами

В начале первого мы собрались на Лионском вокзале. Молоденькая мулатка в голубой униформе, очень похожей на костюм стюардессы, вручила нам билеты на скоростной поезд. Нас было человек пятнадцать, но в поезде мы лишь перебросились несколькими словами: мы еще не были группой.

Затем мы погрузились в автобус, который повез нас в направлении Альп. Проехав Гренобль, мы свернули с главной трассы в лес, на дорогу местного значения. Чем дальше мы продвигались, тем девственнее становилась природа. Обширные пастбища сменялись грозными пропастями, кроны деревьев заслоняли солнце. Мы двигались мимо водопадов, объезжали осыпи, нас окружали все более высокие горы, снеговые шапки увенчивали их вершины, воздух становился свежее.

Неожиданно, выехав из леса, мы очутились на берегу озера. Оно будто застыло, накрывшись цинковым покрывалом, скорее белым, чем голубым. Автобус остановился, и нас попросили выйти. Женщина, сидевшая рядом со мной, поеживаясь от холода, открыла большой чемодан и достала зеленую кофту. Потом ей пришлось догонять шофера, который уже перегружал наш багаж на тележку.

У берега из воды торчали четыре сваи, поддерживавшие помост из рассохшихся досок. К одной свае был привязан небольшой катер. Из него выпрыгнул мужчина, густо заросший черными волосами. В один прыжок он очутился на причале и вразвалку направился к нам. Какой-то молодой человек, стоявший неподалеку от меня, процедил сквозь зубы:

– Поезд, автобус, лодка... Похоже, на той стороне нас ждут собачьи упряжки или самолетик...

Другой, небольшого роста толстячок, обратился к матросу:

– Дальше дороги нет? Поплывем через озеро?

– Не понимаю, – произнес матрос.

Толстяк повернулся к нам и спросил:

– Кто-нибудь говорит по-итальянски? Думаю, это по-итальянски. Мы уже в Италии? Пересекли границу?

Еще одна женщина отделилась от нашей оторопевшей группы. Женщин среди нас было мало, всего четыре. "Красивее остальных", – мельком отметил я.

– Я.

Она поговорила с матросом на непонятном языке и вернулась к нам.

– Так вот. Нас перевезут на остров посреди озера. Гостиница находится там. На катере все не уместятся, там только десять мест, поэтому будет два заезда. Нужно разделиться. Кто первый?

Наиболее смелые сделали шаг вперед. И я в их числе. Из любопытства: это не должно быть очередным тестом.

Переезд оказался таким же спокойным, как прогулка по венецианским каналам. В катере мы стояли, держась за релинги и вдыхая покалывающий ветерок, напоенный ароматом пихт.

Не выпуская руль, матрос указал на зеленый горб, возвышавшийся над водой:

– Мы туда едем.

Толстячок допытывался у красивой женщины:

– Но это Франция или Италия? Спросите у него.

– Нет, нет, это Франция, а вот он – итальянец.

По мере приближения к острову мы различали черепицу на крыше какого-то строения, затем стены, утопавшие в листве деревьев. И на этой стороне озера была точно такая же грубо сколоченная и трухлявая пристань.

Матрос ловко бросил веревку, закрепил ее на свае и выпрыгнул на помост.

– Прибыли. Все выходят! – весело крикнул он, не заглушая мотор.

Он помог молодой женщине перешагнуть через ограждение, почти перенес ее и остался на месте, готовый прийти на помощь любой другой даме в узкой юбке.

Убедившись, что все мы находимся в безопасности, на твердой земле, матрос занялся багажом, кидая чемоданы на помост с аккуратностью, свойственной носильщикам в аэропортах. Затем он запустил мотор и прыгнул в катер.

– Эй, – крикнул ему вдогонку толстяк, – а мой чемодан, его здесь нет, куда он делся?

Высокий молодой человек засмеялся:

– Как в авиакомпаниях: обед в Париже, ужин в Нью-Йорке, а багаж в Гонконге!

– Совсем не смешно, – буркнул толстяк.

Вмешалась женщина:

– Багаж тоже будет переправлен за два раза. Чемоданы погрузили как придется. Думаю, вы получите ваш чемодан через десять минут.

– Вы уже были здесь? – спросил молодой человек.

– Нет. Просто я наблюдаю.

Я тоже наблюдал. В "Де Вавр интернэшнл" мне сказали, что две трети из нас отсеются к концу стажировки. Толстяк наверняка вылетит первым. Но женщина сразу показалась опасным соперником. Благодаря нескольким итальянским словам она уже начала захватывать лидерство. Еще немного, и, если ей позволить, она станет отдавать приказы. Моего чемодана тоже не было, но я ни на секунду не забывал, зачем я здесь.

Разворачиваясь, матрос указал рукой на аллею, поднимавшуюся к зданиям:

– Идите туда.

Итальянская речь, возможно, была началом испытания. На их месте я бы уж лучше выбрал английский или китайский. Или... на каком языке говорят в Гонконге? На английском, вероятно...

– Нужно идти по этой дороге, – объяснила женщина.

Она еще рта не открыла, а я уже был впереди нее, возглавив шествие. Толстяк не пошел за нами, а, прислонившись к свае и скрестив руки, с решительным видом остался ждать свой чемодан.

Вверху аллея заканчивалась четырьмя ступеньками, ведущими в гостиницу, построенную на склоне холма. У входа нас ожидал представитель оргкомитета в лице молоденькой девушки в джинсах – женский вариант молодого человека, занимающегося тем же самым в «Де Вавр интернэшнл»: открытое, смеющееся, подвижное лицо, мгновенно вызывающее симпатию. Это вселяло надежду: уж если им удавалось завербовывать встречающих, способных одной улыбкой обезоружить самых мрачных, стало быть, они действительно в состоянии распознать компетентность, полезную на любом уровне. Бывает, что найти хорошего стюарда труднее, нежели толкового финансового аналитика.

Девушка сообщила, что ее зовут Натали. Казалось, она была искренне рада нас видеть и встретила так, будто лично пригласила каждого. Она поинтересовалась условиями поездки, посетовала на пасмурную погоду, затем, сверяясь по большой красной тетради, распределила нас по комнатам. Каждую фамилию Натали повторила несколько раз, глядя в глаза выкликаемого. Старый способ мнемотехники. Любой торговый агент или политик знает, насколько непростительно забыть фамилию. Ведь это значит, что собеседника больше нет, он не выделяется из массы, его индивидуальность уничтожена, его эго уничтожено; большинство людей этого не переносят. Натали была хорошо обучена – через пять минут она знала нас всех.

– Багаж будут складывать в вестибюле по мере прибытия, – сказала она нам. – У нас проблема: заболел коридорный, и вам придется самим заносить свои вещи в комнаты.

Какой-то бывший номенклатурный работник в золотых очках и темном галстуке недовольно нахмурился и спросил:

– Вот как? Есть и другие проблемы?

Натали одарила его сияющей улыбкой.

– Конечно. Отопление испортилось, кухарка только что родила, нам не завезли продовольствие, и у нас есть лишь видеокассета "Форт Байярд"... Я шучу, все остальное у нас в порядке.

Вопрошавшему осталось только улыбнуться в ответ.

– Если номер комнаты начинается с двойки – это на втором этаже, с тройки – на третьем, – продолжала Натали. – Так что не перепутаете. Но нет лифта и кондиционеров. Зато там, сзади, есть бассейн. Если у кого-нибудь имеется гарпун и удастся разбить лед, то есть шанс выловить тюленя. Только без меня, пожалуйста. Пока что нам везет, снег еще не выпал.

– А озеро зимой замерзает? – спросил номенклатурный работник.

– Нет. Оно слишком большое и глубокое, а морозы бывают редко. Кататься на коньках придется в другом месте.

– Ах, вот оно что – это коньки, а я-то думал, что за тяжесть в вашем чемодане! – повернулся плотный, коренастый мужчина к красивой женщине, говорившей по-итальянски.

– Нет. Это моя энциклопедия в пятнадцати томах, я перечитываю ее перед тестами, – метко парировала она.

С помощью нескольких реплик Натали удалось разрядить обстановку, завязав шутливый разговор, способствующий знакомству в нашей специфической среде. Она грациозно повернулась.

– А теперь вы можете пройти в свои комнаты и принять душ. Это не приказ, вовсе нет. Если вы желаете пропустить рюмочку в баре, пожалуйста, он открыт. А... вот и остальные...

Наши товарищи по несчастью, тяжело дыша и отдуваясь, ввалились в холл: подъем был крутоват, а им хотелось скорее присоединиться к нам, и они поднимались слишком быстро. Натали снова раскрыла свою тетрадь.

Мне досталась комната № 211, предпоследняя, в конце коридора. Обстановка – в традиционном стиле загородных гостиниц, не в пример отелям "Хилтон" или разноязыким караван-сараям. Широкая деревянная кровать, покрытая толстым пуховым одеялом, простенький ночной столик с плохо выдвигающимся ящиком, две небольшие красные занавески на узком окне, а вместо встроенных шкафов – огромный платяной шкаф, занимающий большую часть комнаты и наполовину преграждающий вход в ванную; был и телефон. Я проверил матрац, подпрыгнув на нем два-три раза (жестковат, но довольно удобный), потом снял трубку черного телефонного аппарата, висевшего на стене в изголовье кровати, – единственная уступка модерну. Я раз десять набрал номер. Никто не отвечал. Возможно, Натали была одна в приемной, занимаясь новыми постояльцами. Или, может быть, нас хотели изолировать от цивилизованного мира.

Послушавшись совета Натали, я принял душ в крошечной кабинке за шкафом и начал переодеваться. Во что мне одеться? Меня когда-то учили, что одежда – важный элемент общения, ее замечают в первую очередь. По одежке встречают... К нынешней обстановке не подходил обычный наряд – серый костюм и темный галстук. Я выбрал бежевую куртку и синие брюки – этакий ненавязчивый шик – нечто среднее между прогулочным и выходным костюмом. Немного крема после бритья, и я был готов спуститься на первый этаж.

Натали, разместив нас, теперь священнодействовала за стойкой бара. Мои компаньоны-конкуренты прибывали по одному, нерешительно топтались у входа, затем присоединялись к пришедшим ранее. Довольно просторный зал бара заполнился быстро. Чувствуя себя не в своей тарелке, одни слонялись по залу с бревенчатым потолком, другие подолгу стояли у стеклянной двери, притворяясь, будто рассматривают пейзаж, или с преувеличенным вниманием разглядывали лубочные картинки с изображениями гор, развешанные по стенам. Впечатление – словно ты на вернисаже, где никто ни с кем не знаком и где нет ни одной картины, заслуживающей внимания. Похоже, остальные чувствовали то же самое: все заказывали по стакану оранжада и потом искали уголок поукромнее, откуда можно наблюдать за другими, оставаясь незаметными.

В конце концов сгущавшуюся атмосферу разрядил весельчак, один из тех, кто неизбежно присутствует в любой туристической группе: общительный южанин громко комментировал все, что видел. Он сообщил, что зовут его Моран, погода холодновата и по профессии он упаковщик. С солдатским юмором, вульгарность которого плохо скрывалась живостью, он каламбурил по поводу рода своей деятельности, говоря, что готов упаковать и Натали, если, конечно, она находит его привлекательным. Натали молча улыбнулась. Четыре или пять человек окружили его, спеша вступить в шутливую перепалку. Красивая женщина, говорящая по-итальянски, обернулась ко мне, заметив:

– Ему платит профсоюз массовиков-затейников?

Остроумного ответа я не придумал. За моей спиной два пожилых кандидата изучали изображение какого-то животного, стоящего на скалистом выступе. Один утверждал, что это серна, другой – пиренейская серна, но их ограниченные познания в зоологии не позволили прийти к согласию. Толстяк, погрузившись в одно из трех находящихся в зале кресел, с недовольной гримасой перелистывал туристический проспект.

А в этот момент Натали хлопнула в ладоши, чтобы привлечь наше внимание.

– Теперь все к столу! После ужина, в половине девятого, вы должны собраться в рабочем кабинете на втором этаже, справа от лестницы, для получения инструкций. Приятного всем аппетита.

Стоящий рядом со мной высокий худой мужчина с чрезмерно выступающим кадыком вздохнул:

– Держу пари, что нам подадут фондю[1]. В Альпах все начинается с фондю, чтобы люди размякли.

Он проиграл. Подали раклет[2].

Столовая была в том же стиле, что и все остальное: деревянные панели на стенах, массивные балки, поддерживающие потолок; большой камин, пока пустой, занимал часть стены, увешанной старинными деревенскими ручными орудиями труда неизвестного назначения. Стояло четыре больших круглых стола, покрытых тяжелыми красными скатертями. Вокруг трех столов стояло по шесть стульев. Четвертый пустовал. Мы расселись как придется, южанин Моран – посреди небольшой группы, которая его окружала еще в баре.

Моим соседом оказался господин с большим кадыком просто потому, что в дверь мы вошли одновременно. Усевшись, он протянул мне руку и представился:

– Хирш. Вильям Хирш. Я занимаюсь информатикой.

У него был очень низкий голос. Я не большой знаток анатомии, но мне кажется, что размер кадыка не имеет к этому никакого отношения. Я учтиво представился:

– Карсевиль. Жером Карсевиль. Я занимаюсь организационными вопросами.

– В таком случае вам без меня не обойтись, – заключил Хирш.

Сидевший напротив нас тщательно одетый худощавый мужчина в темном костюме и галстуке насмешливо поглядел на него сквозь очки без оправы.

– Да, – произнес он, – вообще-то надо бы начать с исправления ошибок информатики.

От такого выпада Хирш едва не подпрыгнул.

– В информатике нет ошибок. Наоборот, все очень логично. Дело в том, что люди не всегда логичны. Отсюда – все заблуждения.

– Да, да, – хихикнул темный костюм, – они все на этом настаивают. "Windows" – стабильная и рациональная система. А когда случаются сбои – раз десять на дню, – то виноват пользователь.

Хирш, смутившись, слегка покраснел. Темный костюм повернулся к своему соседу – высокому здоровяку с красным лицом.

– Я не хотел ставить в затруднительное положение нашего друга. Программисты ведут себя как некоторые мужья с женами: каждый ругает свою на чем свет стоит, но не выносит, чтобы ее критиковал кто-то другой. Я не прав?

Здоровяк неуверенно согласился, и Хирш немного оттаял.

– Действительно, иногда бывают проблемы, – признал он. – Но даже нам не все они понятны. Однако большинство людей заблуждаются на их счет. Они жалуются не на то, что не работает, а на то, что работает, а они не знают, как заставить это работать. В девяти случаев из десяти они просто не владеют программой.

Темный костюм пошел на мировую:

– Совершенно с вами согласен. Но не говорите мне, что никогда не возникает проблем с жестким диском.

– Это не представляет трудностей, – заметил Хирш. – Если что-то приходит в негодность, его заменяют, вот и все. Единственная настоящая трудность с жестким диском – отсутствие стандарта. Из-за несовместимости элементов и возникают конфликты. Попробуйте-ка поставить деталь от "пежо" на "рено" – получится то же самое. Нет, настоящие неприятности – это программы. Именно там-то и могут быть "жучки".

– Откуда они возникают, на ваш взгляд специалиста? – поинтересовался наш пятый сотрапезник, маленький мужчина с недоверчивым взглядом.

Хирш, польщенный, что его признали специалистом, пустился в пространные рассуждения об излишнем количестве lignes, содержащихся в одной программе. В это время молчаливый официант уставлял сервировочный столик массой съестного: сыр, нарезанный ломтиками, ветчина, бекон, панчетта, корнишоны, мелкий лук. Из-за соседнего стола донесся взрыв смеха: южанин навалил всего вперемешку на свою тарелку и собирался все это запихнуть в микроволновку.

– Он думает, что находится в "Макдоналдсе"! – крикнул кто-то.

Смех не прекращался. Теперь Моран пытался вытащить застрявшую тарелку, содержимое которой начало подгорать. Я перехватил взгляд мужчины в темном костюме. Должно быть, он подумал о том же, что и я: Моран выдержал предварительные тесты, он не был таким уж дураком, каким хотел казаться, хитрец скрывал свои намерения за болтливостью. Здесь присутствовали две категории людей: одни по-настоящему хотели выиграть и поняли, что битва уже началась, другие приехали сюда после переэкзаменовки, чтобы немного поразвлечься до того, как их окончательно отчислят. Я ни на мгновение не забывал о цели своего присутствия здесь: две трети из нас не выдержат и недели. А мне просто необходимо было выжить.

Жуя сыр, я исподтишка изучал присутствующих. Темный костюм был опасен, женщина, говорящая по-итальянски, тоже. Хирш ничем мне не угрожал: может, он и был лучшим в своей категории, но не в моей – наши интересы не сталкивались. Толстячок был чересчур капризным, чтобы устоять, здоровяк – неразговорчивым, его, наверное, легко запугать. Все сидящие за столом Морана не внушали мне опасения: им хотелось посмеяться и повеселиться, и в момент "М" они не смогут сосредоточиться. Морана следует оценивать особо. Итак: три подходящих, семь негодных и один сомнительный. Оставались еще пятеро: маленький скрытный мужчина, у которого не было возможности победить, но от него можно всего ожидать, и четверо других, сидевших за третьим, неукомплектованным столом: дама в джемпере, еще одна женщина, немного бесцветная, и двое мужчин, молча поглощавших еду, – бородатый и лысый. Это был стол обреченных на поражение, никто из четверых пока не произнес ни слова. В лучшем случае из них выкарабкается один.

Я взглянул на темный костюм. Он тоже украдкой посматривал на меня, и снова наши взгляды встретились. Его глаза не выражали ничего – глаза убийцы, внимательные и пустые.

– А вы чем занимались? – спросил я его.

Секунду он колебался, а потом ответил:

– У меня юридическое образование.

Да, и у меня когда-то была соска, а потом я ходил в школу. Не такого ответа я ожидал. Я открыл рот, чтобы продолжить допрос, но Хирш меня опередил:

– Юрист, да? Теперь понимаю, почему вас раздражают программисты. Ваш брат совершенно не знает, что с нами делать.

Вместо того чтобы протестовать, темный костюм промолчал. Хирш постарался упрочить свою победу:

– Потому что ваши законы не приспособлены к нашей деятельности. Мы развиваемся слишком быстро. Возьмите Интернет, к примеру. Никто не может юридически регулировать его: сеть эта всемирная, а всемирных законов не существует. И если будет вынесено два судебных решения в Огайо и одно в Нью-Хэмпшире, то объясните мне, каким образом они будут применимы в Карачи...

Темный костюм улыбнулся, точнее, слегка растянул тонкие губы.

– Все понятно. Но уточняю: я не сочиняю законы. Напротив. Моя работа в том и состоит, чтобы их обходить. И я согласен, что информатика открывает блестящие перспективы. Нет никаких правил, это абсолютная юридическая пустота. Природа, как кажется, не терпит пустоты, а вот мы ее обожаем. Вакуум. Именно в нем мы расцветаем и делаем золото.

Я вмешался:

– Вам следовало бы написать книгу "Хвала пустоте", автор... простите?

Он снял свою мисочку с подогревателя, тщательно потер сыр и одним точным движением разрезал на две половинки маленькую луковицу. Потом поднял голову:

– Шарриак. Эммануэль Шарриак. Хвала пустоте... Интересно. Но если это настолько пусто, кто будет читать?

– Какое это имеет значение? – встрял скрытный. – Вообще-то в любой книге содержится лишь одна идея, повторяемая до тошноты. Прочитав резюме, вы, считай, уже прочитали всю книгу. А две сотни остальных страниц посвящены подтверждению идеи. Доказательство теоремы. Им никогда не пользуются, используют только саму теорему.

– Если бы вы закончили высшую математическую школу, то, во-первых, теория вас интересовала бы больше, чем результат, во-вторых, вы не сидели бы сейчас здесь, – ответил Шарриак; выражение его лица напоминало морду лягушки, подстерегающей мушку.

Как я понял позже, это был типичный для Шарриака способ рассуждения. Шевеля мозгами быстрее остальных, он отвечал не на ваш вопрос, а прямо на возражение, которое вы уже приготовили на его ответ. Ему были видимы все импликации каждой фразы, и он прямо переходил к выводу, минуя промежуточный диалог. В таком случае их было только двое: он и бородач из-за стола на четверых. Слушать их спор было утомительно.

– Но я окончил элитную школу, – запротестовал скрытный. – Конечно, не Политехническую, не Центральную, но довольно известную.

– Ах, мне тоже очень нравится провинция, – сказал Шарриак и умолк.

Нормальный диалог должен был выглядеть так:

" – Школу в Париже?

– Нет, в провинции.

– Конечно, элитные школы находятся в Париже, а просто известные школы – в провинции. Вы любите провинцию?

– Да, разумеется.

– Ах, мне тоже очень нравится провинция".

Шарриак перепрыгнул через четыре фразы на пятую. Послезавтра, чтобы успокоить нас по поводу такой тревожащей быстроты, он будет утверждать, что страшно боится потерянного времени и слов, потраченных зря в пустых разговорах с заранее известным концом.

На десерт нам подали по кусочку шоколадного торта. Южанин шумно удивился отсутствию сыра, что вновь вызвало взрыв хохота. Все веселились за его столом, за исключением дамы, говорящей по-итальянски. Они даже заказали третью бутылку белого вина.

Затем принесли кофе, и появилась Натали. С нами она не ужинала. Никто этому не удивлялся: Натали была штатным сотрудником, а мы находились в гостинице, а не в летнем лагере. Не было никого и из руководителей "Де Вавр интернэшнл".

– Уже восемь двадцать пять, – объявила Натали. – В восемь тридцать – собрание.

– Сверьте ваши часы, – добавил южанин.

Я почувствовал под ложечкой легкое покалывание, которое всегда появлялось перед опасностью или предшествовало важным событиям.

Рабочая комната... Подвижная, неплотно прикрытая перегородка делила зал на две части. В одной – два десятка парт, как в лицеях; напротив – два спартанских кресла из тех эргономических сидений, на которых невозможно сидеть человеку нестандартных размеров. В углу – классная доска и столик с банкой, полной ластиков. Обстановка, мягко говоря, экономичная, если не сказать, жалкая. Впечатление такое, будто находишься в классе для трудновоспитуемых.

Но другая половина, различимая сквозь незакрытый стык перегородки, казалось, больше отвечала нашим ожиданиям: ряды компьютеров, отделенных друг от друга зелеными растениями и пластиковыми перегородками; большой экран видео в глубине – короче, все принадлежности современной коммуникационной системы. Предназначалось все это, возможно, для второго этапа.

В кабинете уже сидели двое незнакомых мужчин. Один был высокий, почти полностью лысый, но зато с такой густой бородой, словно весь его волосяной покров сполз с головы на подбородок. Другой выглядел более внушительно. На вид ему было лет пятьдесят. У него было испещренное глубокими складками загорелое лицо морского волка. Зеленые глаза и очень белые зубы делали его похожим на киноактера. Мускулистый, с мощными плечами и плоским животом, он относился к типу людей, одно присутствие которых сразу меняет всю атмосферу. Натали, сидевшая в уголке, совсем поблекла на его фоне.

Поздравив нас с прибытием, мужчина представился. Звали его Жозеф дель Рьеко, он был руководителем проекта в "Де Вавр интернэшнл".

– Именно я, – пояснил он глубоким голосом адвоката, – и буду обследовать вас. Но не волнуйтесь, в общем, все проходит хорошо. Последняя попытка самоубийства имела место больше полугода назад.

Его шутка вызвала на наших лицах лишь натянутые улыбки.

– Завтрашний день мы посвятим тестам, – продолжал он. – Затем перейдем к тренировкам. Примерно как у пилотов: прежде чем допустить их к управлению реактивным лайнером, который стоит полмиллиарда и вмещает сотни человек, они проходят испытания на тренажере на земле, осваивая критические ситуации. После этого им говорят: ты будешь работать на трансатлантической линии, а тебе доверят истребитель, ну а тебе – только легкий самолетик. Так будет и у нас. Мы смоделируем кризисную ситуацию и посмотрим на вашу реакцию. Потом мы вам скажем: ты можешь управлять "Майкрософтом", а ты – самое большее – грузовичком для развозки пиццы. Ответственность здесь не меньшая, чем в авиации. Если у руля предприятия окажется тот, кто не умеет держать удар, то он может принести миллиардные убытки и привести к гибели тысячи рабочих, служащих и акционеров. Мы также посмотрим на ваш стиль управления и на ваше поведение в команде. В Японии когда нанимают работника на руководящую должность, то отправляют его высоко в горы, чтобы он понял: в связке самое слабое звено определяет все. Если один срывается в ущелье, вместе с ним падают все. Группа не может продвигаться быстрее самого медлительного из ее членов. Вот пока и все. Большего я сказать не могу, остальное будет сюрпризом. Вопросы есть?

Окончив краткую речь, дель Рьеко бегло взглянул на каждого из нас. Не как докладчик, научившийся обводить глазами слушателей, не пропуская никого, а так, словно он уже пытался увидеть нас насквозь. Странно, но выражение его лица было одновременно сердечным и решительным, почти агрессивным. Да, этот субъект должен быть безжалостным. Несколько смягчив тон, дель Рьеко продолжил: