Непростые истории 3. В стране чудес

Совладелец литературного сайта, автор-составитель сборника «Странники» (2018, «АСТ»). Рассказы опубликованы в сборнике «Синяя Книга» (2014, «Дятловы горы»), неоднократно становились победителями в сетевых конкурсах.

Пишу прозу, преимущественно, фантастику и фэнтези, статьи. Любимые темы – приключения, о дружбе и любви.

Почитать можно здесь: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Thinnad.html

Феевод

– А ну-тко слазь! – говоривший детина был хром, костляв, в полторы сажени от стоптанных сапогов до маковки. Рыжая борода выдавала намешанную демон знает с какой гномью кровь.

Пахнутка сжал вожжи в кулаках и исподлобья глянул на разбойников:

– Чем измываться, шли бы вы своею дорогою, люди добрые. Нет у меня ничего, не с торгов еду, ульи с зимовки везу.

– Феевод, значиццо, – детина улыбался, но из-за шрама, пересекавшего нос от левого уха до правого глаза, усмешка выглядела жутко. – Слазий, грю, хватит финтить, знамо, скоко ваш брат за лечбу почечуя берёт – небось, ящики золотишком набиты!

– Зима ещё, не сезон, только фей зря разбудите. Они же маленькие и нежные, – терпеливо принялся объяснять Пахнутка, но голодранцы, гыгыкая, уже сдёргивали мешковину с фейских ульев.

– Плохо фей будить после зимовки-то, – бормотал парень уже сам себе, потому что разбойники не могли его слышать: с дикими воплями они катались по изрытому снегу, орошая участки горячей кровью, корчились. Слепые от зимнего голода феи пикировали на них, вырывали куски живого мяса и глотали, как жадные чайки коврижку.

– Ну вот, опять снегом умываться, надоели всяческие лодыри, – продолжал бурчать Пахнутка, сволакивая обгрызенные остовы бродяг на обочину безлюдной дороги, мимо заляпанного стылой кровью Путевого камня. Плохо дело.

Он ботинками пинал сугробы в корочке наста, снег обрушивался и впитывал стынущие алые лужицы. Затем феевод попытался оттереть ледяным крошевом кровь с Путевого камня. Авось пронесёт. Жаль, один рой потерял. Отяжелевшие от сытной еды феи затерялись в подлеске, но вернуться по такому морозу у них сил не хватит.

Затрещал валежник под меховыми сапогами, щёки закололо пеленой инея, что сыпался с деревьев. Одна фея лежала калачиком под еловой лапой, вторую феевод нашёл закутавшейся в обронённый разбойником лоскут старой попоны. Обе неподвижные, но ещё живые тушки Пахнутка сунул за пазуху. Они теперь сытые и до утра безопасные, только щекотаться могут.

Пахнутка ткнул ногой в небольшой разбойничий мешок – тот лежал в истоптанном снегу, недалеко от лоскута. Награбленное у менее удачливых путников? По-хорошему, отдать его в городскую Башню или не трогать вовсе. Феевод ухватил мешок за завязь и понёс по борозде к пути, где закинул на розвальни рядом с нетронутым ульем. С драного огра хоть ломаный рог, как говорится.

Он легонечко хлопнул вожжами – и послушный ласковому слову автонагр зашуршал колёсиками, поднял голову, за стёклышками глаз разгорелось голубое магическое пламя. Равномерно перебирая копытами, запряжённый механ продолжил путь домой.

Исполосованный редкими колеями тракт сыпался грязной ледяной крупой, в кусты порскнул заяц – закачались ветви, роняя белую пелену, трескуче взвыла гуглядь. Снег сыпался и сыпался, когда Пахнутка вдруг сообразил, что не заяц запутался в пролеске, а кто-то гораздо крупнее выдирается из чащобы и при этом тонко верещит.

Он нервно тряхнул вожжами – что за день-то сегодня такой? – автонагр выпустил облако пара, прибавил ходу. Скорее на хутор, запустить выживших фей в теплицу и отдыхать. Пахнутка оттопырил губу. Нет, не отдыхать – поначалу внести в амбарную книгу убытки от гибели улья, а поскольку дядька Прых поехал в Кернудейл на Предвесеннюю ярмарку, то и отсылать записку барону о разгулявшихся во владениях лихих людях придётся ему, Пахнутке. Феевод осторожно, стараясь без нужды не мять жёсткие прозрачные крылья, ощупал два дрыхнущих тельца за пазухой.

Выскочившая перед повозкой вертлявая приземистая фигура прервала ход важных мыслей. Существо схватило за узду автонагра и тонко закричало:

– Сто-о-о-ой!

Пахнутка едва успел свалиться с передка и оттолкнуть идиота – голубая вспышка из пасти механа лишь опалила космы приблуды.

– Придурок! – заорал Пахнутка. – Жизнь не мила, недоумок?

Опрокинувшаяся в грязную колею фигура завозилась, из-под обмотанного пухового платка на Пахнутку глянули голубые глазищи на бледном личике с узким подбородком. В глазищах прибывала влага – миг – и струйки нежданных слёз побежали по веснушкам.

– Д-дяденька, прости-и-и, – девчонка шмыгнула в рукавицу и села. – Я д-ду-мала…

– Думала она, – получилось хоть и ворчливо, но уже без былой сердитости. Девка, сельская, небось, что с неё взять? – Почто по лесу одна бродишь, где твой обоз? – Пахнутка вгляделся в частокол тонких стволов, прикидывая, где может быть транспорт и спутники приблуды.

– Одна я, дяденька, – шмыгнула снова девчонка. – Лисапедом ехала до Остожа и оттудова в Кернудейл, да испугалась и… и…

– Зимой – лисапедом? Ну и ну! В лесу пряталась? – хмыкнул Пахнутка и протянул руку, чтобы помочь девке подняться. Та ловким колобком перекатилась и как-то сразу оказалась на ногах.

– Ага, – выдохнула она и потёрла рукавицей покрасневший нос. – А там овраг, и лисапед мой… Подвези, дяденька?

Автонагр задвигал жестяными ушами, голубое марево в его голове замигало. Снова завела вдали вой птица-гуглядь. Пахнутка и сам чуял уже некоторое время тонкую нить напряжения, которая тихонько звенела с того самого момента, как скрылись за поворотом кровавые останки бывших грабителей. Феевод отмахивался от неё, как от сентябрьской паутины, но вот теперь, после того как автонагр засёк преследователя, Пахнутка понял, что времени нет.

– Гуглит и гуглит, – поёжился он. – Клятая птица. Полезай на розвальни, девка, – кивнул феевод в сторону крытых мешковиной ульев. – Только не трогай ничего и держись. Быстро ехать будем.

Пахнутка вскарабкался на передок и стеганул автонагра вожжами. Сейчас он отчётливо чувствовал даже сквозь морозец особый холод, который случается, когда по твоему следу идёт кто-то очень голодный. Например… Пахнутка одёрнул себя: нельзя называть, охотник почувствует своё имя и это придаст ему сил.

От волколака должны уйти, опушка уж близко, а там и хуторская огорожа.

Копыта автонагра лупили по рыхлой колее, розвальни потряхивало на ухабах, Пахнутка нащупал в сундучке мешочек соли. Мало, слишком мало. Давно не водилось тут нечисти, да и разбойники года два не хаживали.

По позвонкам продрало ужасом. Захотелось обернуться и глянуть на тракт, но что-то внутри визжало, противясь сделать это и узреть то самое, неотвратимое.

Колёсики автонагра щёлкали часто-часто, ульи дребезжали, девица подобралась сзади и задышала почти в ухо:

– Дяденька, быстрее…

– Возьми мешок, приблуда, – протянул он ей соль. – Применяй с умом, вишь, мало совсем.

– Хорошо, – пальчики уже без рукавиц скомкали мешковину. Пахнутка мимолётно подивился, что ноготки у девицы ровные и чистые – не селянка, стало быть.

Быстрее не получится.

Послеполуденное небо подёрнулось пеленой – Пахнутка знал, что это не так, что преследователь наводит морок на жертв. Словно в подтверждение, бег придорожных кустов замедлился, розвальни увязли в грязной каше дороги, несмотря на истеричный треск шестерёнок тяглового механа. Всё ж таки не волколак следом идёт.

– Ах ты ж, дедка пархатый, – ругнулся Пахнутка.

Несмотря на то что просвет, в котором путь устремлялся по чистому полю к хуторской огороже, был всего в четырёх дюжинах шагов, феевод знал, что и сам, если соскочит с розвальней, не добежит. Не в человечьих силах побороть колдунство цыгры. Будешь месить сапогами снег и оставаться на месте, пока преследователь, утробно урча, подберётся и… Нет!

Пахнутка обернулся, мазнув взглядом по съёжившейся в мохнатый комок девице на розвальнях. Вот же увязалась, глазастая. Не она приманила цыгру из берлоги, а кровища на Путевом камне, как есть. Съели бы девку вместе с лисапедом. Феевод нахмурился и деловито полез к крытым мешковиной ульям. Воздух помутнел чёрной метелью, будто гнус болотный, невесомый, застил пространство до небес.

Холодно поглядывая на змеящуюся в сотне шагов тварь, Пахнутка отпихнул зазвеневший суставчатый съёмник и пузырь с маслом, пальцы нащупали рукоять ригеля – стального тёмного прута в три пальца у основания. Кольца насечек уходили к истончающемуся острию-конусу и, пожалуй, инструмент, шутовски изображающий боевую шпагу, как нельзя лучше подходил своему владельцу – молодому хуторянину в длинной домотканой куртке и суконном берете.

– Ну, погодь, тварюка, – Пахнутка стянул с головы берет и швырнул под ноги.

В трёх шагах за повозкой морщинистая извилистая тварь в рост человека, с пастью в полголовы и на десятке когтистых лап торжествующе засипела. Полосатая, словно залепленная паутиной шкура передёрнулась.

Страх перетравился в сосредоточение – ригель удобно оттягивал ладонь, вот только куда тыкать им? – глаз у цыгры не видать. Сердце билось часто-часто, воздух не хотел выдыхаться.

Ленивое клацанье пучками зубьев – Пахнутка махнул стержнем и промахнулся, под курткой покатился жаркий пот. В следующий бросок пасти ригель пумкнул о лаково-серую губу чудовища, в лицо пахнуло подвальной гнилью, нестерпимо захотелось утереться.

Позади слышалось движенье, но Пахнутка не мог оторвать взгляда от длинного полосато-белёсого тела, он чуял себя мышью перед змеюкою.

Безглазая голова засипела, справа выскочил кончик хвоста и хлестнул по локтю, ригель вылетел и зазвенел о лёд. Метнулась девка – широкая дуга молотой соли шваркнула по пасти-сундуку, девка с недюжинной силой вцепилась в локоть:

– Бежим, дяденька, время!

Ноги сами оттолкнулись от бортика и понесли хозяина прочь, к спасительному просвету. Пахнутка мчался и чуял, что не успевает за собственными ногами – девица бежала шаг в шаг, не отпуская рукава, и феевод понял, что если заплетётся и шмякнется, то второго шанса цыгра ему не даст.

Они кубарем скатились с тропы, которая на опушке пошла под уклон.

Пахнутка вскочил и теперь уж сам потянул девицу вперёд – защитная огорожа не пустит ни огра, ни волколака, ни цыгру… Приблуда не стала спорить и вслед за ним проскочила в воротца, затем оба хлопнулись в снег, тяжело дыша. Зелено-малиновое марево над огорожею плёнкой колыхнулось, узнавая хозяина, и затихло.

– Что за день? – Пахнутка тоскливо пригладил волосы, без шапки на морозе было неуютно. – И второй улей загубил, да ещё и автонагра почти нового, о прошлом годе дядькой Прыхом как раз на ярмарке и взятого. Вернётся хозяин, углядит, чего племянник-то натворил… – Феевод покачал головой и кивнул девке: – Сегодня в Остож ты не попадёшь, цыгра кругами ходить станет, караулить нас. Барон пока охотников пришлёт, так и двое днёв может миновать.

Девица захлопала ресницами, её васильковые глазищи блестели так, что Пахнутке показалось, что она снова заплачет.

– Нельзя мне два дня, дяденька, никак нельзя. У меня нет ни хоть чуточки времени! Батянька мой искать станет.

Правильно, должон быть у девиц глазастых жених али батяня, кто уму учить и искать станет. У самого-то Пахнутки родителей давно уж не было в живых, вырастил его родной дядька в строгости, так что ещё мальчонкою Пахнутка привык защищаться сам и нести наказание також – спину и чуть ниже защипало в предвкушении солёных розог или чего похуже.

– Выбирать не приходится, приблуда, – пожал плечами феевод. – Чудо, что цыгра нас выпустила, небывалое дело! А ведь не должна была, у ней колдунство сильное, будешь бежать, а на месте завязнешь. Ловко ты солью ей по мордасам! Только это и спасло, похоже.

Девица кусала губу, на белом лбу пролегла тонкая морщинка:

– А оружие на хуторе есть, дяденька?

– Даже с оружием я на цыгру не пойду, извиняй. Да и какой я тебе дяденька? Не сильно-то и старше, почитай, тебя, приблуда. Пахнутий я, Пахнуткою кличут. У своего дядьки на ферме управляюсь. Пережди у нас, барон скоро пришлёт подмогу. Загибнешь ты вслед за лисапедом.

– А меня Дарой зовут, дядь… Пахнутий, – кивнула девица.

Она прижала к себе узел с вещами и покорно потрусила мимо теплиц к дому на холме.

Две спасённые феи продолжали спать. Они сонно повели слюдяными крылышками, когда Пахнутка затолкал их в большую банку и прикрыл крышкой. Пора перекусить, проверить рунные гасители в хранилище фейской пыльцы – благо, прошлогодние её остатки дядька продавать повёз – а там уж садиться считать убытки. Ох и получит он на пряники! Зимы три назад, когда гаситель во втором хранилище заискрил и пожёг треть унции драгоценной пыльцы, дядька Прых его так отходил, что Пахнутка день подняться не мог, а хромал, почитай, до осени.

– Младшой хозяин! – завопил Падыграйка, дворовый работник. – Едет, едет, дедка пархатый, ить не перекинется!

Пахнутка выглянул в окошко, замер, а потом помчался вниз. Розвальни! Розвальни его целые и невредимые, показались из лесу, и автонагр, тихонько трюхая по колее, опускался к хуторской ограде, стремясь не опрокинуть поклажу. Насколько Пахнутка мог видеть, оба закутанных в мешковину улья стояли невредимы – и пустой, и полный.

– Отпустила цыгра, отпустила, негодная! – бормотал он, сбегая по лестнице и всовывая ноги в широкие голенища сапог.

Как был, в овчинном жилете поверх рубахи, помчался к воротцам – встречать и впускать имущество. Хоть автонагр походил на мерина, но был механом – не живым – и преодолеть ограду сам не мог. И для чудища лесного в еду не годился.

Как здорово, что Пахнутка не успел записать в амбарные книги потерю! Ежели правильно всё обставить, то дядька Прых и не узнает, что племянник чуть было не загубил имущества на полторы сотни дуцелей.

Уже у самой огорожи он заметил неладное и едва успел перехватить найденную девицу, Дару, у открывающегося полога. Она, похоже, вовсе не заходила в комнатку – одну из служебных, куда её определил Пахнутка. По-прежнему замотанная в косматую бесформенную одёжу, девица пыталась вышмыгнуть наружу, но где ей было справиться с крепким и ловким хуторянином!

– Этот мешок, часом, не тот ли, что я у разбойников взял? – Пахнутка вдруг понял, что узел, который всю дорогу Дара прижимала к себе, он собственноручно на розвальни и закинул, думая сдать чужое имущество в городскую Башню – да и позабыл в суете.

Девица вцепилась в мешок, прижала к себе, глаза зазеленели и сверкнули, как у дикой кошки. Пахнутка понял, что она в панике – едва ли не большей, чем при встрече с цыгрой. Даже обратно в лес бежать собралася, когда в придорожной поросли ещё кружит чёрный «снег» и мелькает полосато-белёсое тело. Со стороны тонких стволов потянуло злобой и голодом.

– Отпусти, – сказала она сквозь зубы, враз утеряв заискивающее «дяденька».

– Значит, ты заодно с душегубцами промышляла, – с удовлетворением сказал Пахнутка. – Про сломанный лисапед и Остож ты мне наврала. А теперь взад с награбленным бежать хотишь.

– Нет! – воскликнула Дара и задёргалась в его крепкой хватке. – Я не разбойница, это моё… Это они меня ограбили!

– Я похож на полудурка? – покачал головой Пахнутка и кивнул подбежавшим работникам: – В острог девку. Пальцем не тронь, Падыграйка, барон пущай разберётся.

– Дурак! – закричала Дара, белое облако пара срывалось с её раскрасневшихся губ. – Если не отпустишь, отец станет искать меня, и тебе не поздоровится!

– Будешь меня ещё своим разбойным родом пугать, – пробормотал Пахнутка, на всякий случай проверил рефлекторы на огороже и пошёл в дом.

Не надо было бы трогать мешок вообще. Однако раз он здесь – лежит на скоблёной столешнице рядом со стопкой амбарных книг – то отчего ж не взглянуть на разбойные сокровища? Брать их себе Пахнутка не собирался, однако любопытство глодало его, как волколак лошадиный остов.

Коротко стукнуло – в мешке оказался один-единственный предмет. Более всего он напоминал раковину, подобную тем, которые привозят на ярмарки из краёв, что лежат на берегах южного океана. Круто извитый тёмный конический корпус выгибался, словно был когда-то живым, но застыл. Раковина металлически блестела и, на ощупь тёплая, была бархатисто выполирована до синевы.

– Что это за штуковина? – удивился Пахнутка. Не то часть механа, не то животины какой – не разберёшь.

Он покрутил увесистую находку в руках, позаглядывал в раструб, прикрытый тонкими косточками проволок, и спрятал назад в мешок. Она может быть опасной, не след держать в доме то, что неизвестно для чего предназначено да ещё и ценно для разбойников.

Пахнутка задумался – всё же, пущай барон разбирается, фееводу лишние заботы ни к чему. Сейчас шкуру бы сохранить. Он сграбастал мешок и потопал вниз, к острогу.

– Эй, как тебя… Дара! – окликнул он девицу через окошко в двери.

Острог на самом деле был всего лишь комнатушкой на земляном этаже, рядом с кузней, и использовался больше как пугалка для детишек работников. Сам он только пару раз в ней сиживал за провины – ещё в отрочестве. Крепкое дерево двери и решётка были гораздо менее действенными защитниками, чем полог вокруг хутора…

За прутья ухватились нежные гладкие пальцы – ничуть не крестьянские! – и Пахнутка засомневался, разбойница ли девка. Душегубцы лесные живут как звери, их лица и руки в корках грязи, в мозолях от оружия. Однако пламя, метавшееся в глазах пленницы, грозило убийством более страшным, чем от ножа или петли.

– Ты, часом, не колдунья? – поинтересовался Пахнутка. – Сама посуди, нашлась в лесу в мороз, спромоглася убежать от цыгры – что обычному человеку не под силу, да и сама выглядишь чудно – вон глаза поменялись, зелёные, ажно змеючьи.

Что-то неправильное было в девице, деталь, что маячила на краю, но не давалась для осознания.

– Ты же меня не освободишь, верно? – она отпустила прутья и сделала шаг от решётки. – Даже если я скажу, что я не опасна тебе… Вернее, опасно только то, что я здесь, в этом карцере.

Пахнутка никогда не слыхал последнего слова, но понял, что так она называет темницу.

– Пущай барон разбирается, – сказал он. – Обед принесут скоро, на закате. Та штука, что у тебя в мешке – она, и правда, твоя, верно? Разбойники были людьми, а ты – нет.

– Да, – помолчав, кивнула она. – И меня нельзя к барону. Отпусти.

– Мне спокойнее, если ты побудешь тут, – покачал головой Пахнутка и вышел из острога.

За окнами тьма переливалась зелёно-малиновым маревом защитной огорожи, засветились фонари под плёнками теплиц. Обитатели чудом спасённого улья, небось, пробуждались после встряски. Пахнутка вспомнил о спасёнцах, склонился, заглядывая в банку. Что ни говори, любил он этих тварей малых, и по осени, когда они вечерами снимались в лес по фейским брачным делам, Пахнутка глядел в облака танцующих искр в небе, и душа его умиротворялась. Ну а перед весной он собирал фей из долблёных брёвен в лесу, куда они набивались зимовать, и вёз на хутор – всё лето собирать волшебную пыльцу.

Ему даже казалось, что феи его тоже любят и почти не кусают из-за этого, а не из-за оберегов.

Феи не спали. Они, перебирая тонкими ножками, бегали по дну, прижимались ладошками к стеклу и корчили свирепые личики. Нужно их в теплицу, там как раз корм задают. Пахнутка прижал банку к груди и начал спускаться.

– Младшой хозяин! – на лестнице его встретил Падыграйка. – Госпожиня того да этого… Вас хочут.

– Какая госпожиня? – опешил Пахнутка. Дядька был вдовцом, а Пахнутка слишком юным, чтобы обзавестись справным хозяйством и женою. Из приезжих, пожалуй, только приблуда…

– Дык, госпожиня Дара, – подтвердил догадки Падыграйка. – Говорят, дело есть крайней срочности.

– Ну раз крайней срочности, – вздохнул Пахнутка, – то ладныть, пошли к «госпожине».

Девица была бледна и взъерошена короткою причёской. Она скинула нелепую шубейку и теперь щеголяла в бело-чёрных облегающих одеяниях. Завидев Пахнутку, припала к решётке:

– Я расскажу тебе правду, насколько она тебе не повредит, Пахнутий, а ты меня отпустишь, хорошо?

– Ты никогда не слыхала сказочку про глухого волколака и доверчивую гуглядь? – улыбнулся Пахнутка и поставил банку с феями на лавку у стены. – Я тебе не верю и уж точно на ночь глядя не отпущу. Я не знаю, кто ты и какое у тебя колдунство.

– Та штука… В мешке… Волнотруб… – Дара закивала, в глазах её зажглась безуминка. – Он умирает… Без него меня не найдут.

Сердце на миг защекотало жалостью, но Пахнутка взял себя в руки. Жалость – это людское, к не-людям подходить с такой мерою не следует – потому что становишься слабым.

– Ты прав, ты совершенно прав, я не человек в том же смысле, что и ты, но всё-таки человек! – лихорадочно забормотала Дара. – Ты же знаешь, у вас есть механы и светильники, мобили и торговые автоматы. Представь, есть особая машина, которая останавливает поток времени, фиксирует его точку относительно наблюдателя и позволяет переместиться. Я, мой отец и другие – мы… путешествуем.

– Зачем? – Пахнутка решил, что чем больше будет говорить девица, тем скорее он узнает о её замыслах.

– Изучаем, у нас есть несколько… контрольных потоков, где установлены маяки. Местные дикари нашли одну из станций и сняли волнотруб – наверное, думали, что это сокровище. Нет, ну сокровище, конечно, – Дара говорила забавно, словно сама с собой. – Только оно отсоединено от энергии станции и умирает. Если я его не верну туда…

– В лес? – уточнил Пахнутка.

– Да, в лес, – кивнула Дара. – Недалеко, собственно, если бы всё обернулось нормально, то я с тобой попрощалась бы на опушке, и больше ты меня не увидал бы.

– Там цыгра, – напомнил Пахнутка. – Как ты собиралась пройти через её засаду? Убежать-то мы убёгли, да ты не справишься с нею, даром что у тебя есть механ для путешествий.

– Он не работает так, – опустила углы губ девица. Её кожа странно блестела, словно состояла из мельчайших чешуек. – Его надо на станцию, однако если волнотруб умрёт, то меня по его излучению уже не найдут, и что со мной сделает барон – боюсь вообразить.

– Ты меня, конечно, разжалобила, – зевнул Пахнутка. – Но сама подумай: к фермеру в дом пробирается некая нечисть, которая навешала на уши россказней, а теперь знает, что когда прибудет барон, то ей одна дорога – несладкая причём. И этой нечисти во что бы то ни стало надо спастись. А значит, навешать ещё.

Под пронизывающим взглядом зелёных глазищ он откинул крышку вещевого короба и достал мешок с механом. Тот выпал на лавку, как окоченевший трупик птицы. Синева и тепло исчезли, полированный металл подёрнулся пепельной дымкой.

Девица ухватилась за решётку напротив и ожесточённо её затрясла. По щекам текли слёзы, губы кривились. Пахнутка заколебался. Может, и не врёт девчонка-то.

Однако ошибка часто означает погибель. Жалость к чужакам – слабость.

Он махнул в раздражении рукою, завязки мешка хлестнули по банке, и та опрокинулась – две феи кубарем вывалились на механа и, сердито треща крыльями, осыпали его драгоценной пыльцой. Механ зазвенел и налился медово-голубыми отблесками, феи испуганно метнулись под потолок.

Дара восторженно закричала и опустилась на колени, а Пахнутка глядел, разинув рот, на чудесно ожившую раковину, которая слала неслышимый ухом шум прибоя, и казалось, что воздух вокруг неё сворачивается и разворачивается.

Стены затрещали и затряслись, Пахнутка пригнулся рядом с коробом.

– Что это? – кричал он сквозь оглушительный треск.

– Папа! – ликовала Дара. – Папочка, нашёл меня!

В лицо ударило ледяным воздухом ночи, посыпался снег, угол помещения зазиял провалом.

В дыру протиснулась драконья морда размером с розвальни, запахло сушёной грушею и мышбирём.

– Вечер добрый, – сказал дракон. – Профессор Зеленцов, с вашего позволения. Дарацитея здесь гостит?

– Д-да, здравствуйте, – Пахнутка панически соображал, где ключи от дверей острога. – П-простите, если что не так.

Он видал разных тварей, и боялся их – куда ж без этого? – но в драконов не верил. Не бывает их, сказки! Все земли учёные исходили и излетали, нашли даже элефантов и кентавров, а драконов – нет. Говорящий же ящер буквально парализовал.