Стражи восемнадцати районов
- -
- 100%
- +
Как и велел Феликс, я заперся в спальне.
Наступила ночь. Мне было ужасно плохо: боль в сердце только усиливалась, температура поднялась, голова раскалывалась и кружилась. Окно комнаты было закрыто, но ловец снов возле него раскачивался, как маятник, и я то и дело слышал скрежет и стук, будто что-то снаружи пыталось подцепить раму и пробраться ко мне.
Сам я метался, охваченный жаром, и в голове постепенно появлялись новые строки тревожно-тянущего напева про священнослужителей:
Двадцать пятый иерей ступает по мосту,Он к дому путь найдет сквозь ночи темноту.Разбуженные священники один за другим двигались ко мне со Смоленского кладбища, и неведомый голос непрошено сообщал мне, где они сейчас находятся:
Двадцать девятый иерей открывает двери,Теперь уже неважно – веришь иль не веришь…Затуманившимся, воспаленным взглядом я смотрел на то, как ручка на двери моей спальни начинает медленно поворачиваться. И застывает.
Соль, насыпанная у порога, вдруг заплясала, как пустынные пески во время бури, но все же проведенная ею черта осталась широкой и непоколебимой. Ручка затряслась, будто ее дергали изо всех сил. Ловец снов стал раскачиваться еще сильнее, а тени, что давно уже клубились в сумраке улицы, вдруг вытянулись и обрели очертания призрачных мертвых священников. Они теснились за окном, прижимаясь к нему, растягивали мертвые лица в гримасах – что-то шептали мне, пытались попасть внутрь. Одновременно с тем начала сотрясаться уже вся дверь. Превозмогая тошноту и слабость, я сполз с постели и щедро сыпанул у порога еще соли из огромной пачки, захваченной на кухне.
С той стороны послышался визг, от которого заледенела кровь. Зато девичий голосок в моей голове больше не пел: судя по всему, пока двадцать девятый иерей не выполнил необходимое действие, песня не могла продолжиться.
А заклятие – завершиться.
Кое-как я смог заползти обратно на кровать. Жар не спадал. Духи за окном и дверью не исчезали. В комнате было неестественно холодно, я сжимался в комок под двумя одеялами, но не мог согреться и все чувствовал, что мое сердце, будто вязаная игрушка, прошито двадцатью девятью призрачными нитями – по числу пришедших священников.
Это было больно. Но пока что не смертельно.
Интересно, а от всех сорока я бы умер? И если уже двадцать девятый иерей должен был попасть в мою комнату, то чем бы занимались оставшиеся одиннадцать? Завели бы светскую беседу? Или, заставив исповедоваться напоследок, размеренно, по всем правилам этикета, сожрали?
Дурацкие мысли, как ни странно, успокаивали. Я наконец-то уснул – под стоны, шепоты, скрежетание и стук со всех сторон.
А проснулся оттого, что услышал, как ручка вновь проворачивается – на этот раз со щелчком, до конца, – и дверь резко открывается, со зловещим шорохом проезжая по соляному барьеру.
Я стиснул зубы и приготовился драться – голыми руками. Но в дверном проеме, залитый лучами уже взошедшего солнца, стоял Феликс. Рукава его светлой толстовки были испачканы кровью, в руке он сжимал кинжал, с которого на паркет капало что-то темное. А еще от него сильно пахло речной водой – будто он как следует поплескался в Неве, использовав наросшие на каменные ступени склизкие водоросли в качестве мочалки.
– Фух, живой. Как ты себя чувствуешь? – выдохнул Рыбкин, отбрасывая кинжал куда-то за спину и входя.
Я ответил ему затравленным взглядом. Оценив мое состояние, Феликс прошел к окну и распахнул его. В комнату тотчас влился свежий ветер, пахнувший медом и листвой и заставивший меня слегка расслабиться.
Я посмотрел на толстый слой пепла на подоконнике. На такой же – за дверью в гостиной. На бывшего прежде белым, а теперь ставшего багряным ловца снов и… на черное число 29, которое появилось у меня на запястье. Оно выглядело словно татуировка, но определенно ею не являлось.
– Блин, как некрасиво, – только и сказал я. – Никогда бы сам такое не набил.
Мозг отказывался думать о чем-то более серьезном. Феликс от удивления фыркнул.
– Да ладно. Вроде неплохо смотрится. Считай сувениром со своей принудительной инициации.
– Магия все-таки существует, да? – невпопад спросил я, поднимая на него усталый взгляд.
Рыбкин сочувственно посмотрел на меня:
– Существует. Определенно.
Я замолчал, боясь дальнейшими вопросами раздвинуть стены сознания так широко и быстро, что все строение личности окончательно навернется.
– Давай ты оклемаешься после безумной ночи, а потом мы как следует поговорим, – ободряюще потрепал меня по плечу Феликс, и сережка в виде поднятого большого пальца сверкнула у него в ухе.
* * *Вскоре мы сидели в гостиной. До этого я пытался оттереть число 29 под душем, но добился только того, что кожа на запястье покраснела и теперь чесалась.
Феликс устроился на другом конце дивана с коробкой пишмание8 в руках и терпеливо ждал вопросов. Их у меня было множество. Задавая первый, я чувствовал, как сжимается сердце.
– А Анну ты смог спасти? – спросил я.
Рыбкин покачал головой. Не успел я испугаться (неужели нет?..), как он пояснил:
– Ее не нужно было спасать. Она не жертва, а колдунья-преступница, которая пыталась превратить тебя в корм для своих проклятых слуг.
Я расширил глаза, и Феликс продолжил:
– Анна предложила сделать общее фото и закопать его на кладбище с единственной целью – дать сорока иереям твой след, чтобы они могли съесть тебя. Эти иереи служат ей, и она кормит их людьми, потому что человеческая плоть – их основная пища.
– Так легенда о священниках не лжет? Советские власти и правда… ну…
– Нет, – Феликс покачал головой. – Это прапрадед Анны создал себе сорок проклятых кукол (так называются подобные сущности), а потом приковал их к кладбищу и начал потихоньку распространять историю о призраках. Анне они перешли по наследству. Частая история в магических родах, особенно тех, что увлекаются темными техниками.
Я моргнул:
– Но… зачем распространять легенду?
– Во-первых, вера людей сама по себе подпитывает силой объекты этой веры: страх, интерес, даже сомнение – все помогало иереям оставаться в нашем мире. Во-вторых, начали появляться такие, как ты: любопытные воробушки, клюющие на загадки и сами приходящие в ловушку. Очень удобно. Скажи мне, горе мое, зачем ты согласился проводить какие-то подозрительные манипуляции на старом кладбище с незнакомой девицей?
– Чтобы убедиться, что магии не существует, – протянул я.
Рыбкин вытаращился на меня, потом шлепнул рукой по лбу и наконец рассмеялся:
– Какая ирония.
Да уж. Иначе и не скажешь.
Мокрые волосы, казалось, вот-вот зашевелятся на затылке – что за безумие происходит в моей жизни? Я прикрыл глаза и попробовал подышать «квадратом», чтобы успокоиться.
О’кей, признаюсь. В ду́ше я не только пытался оттереть число 29, но еще и профилактически бился головой о кафельную плитку и рычал. Магия все-таки существует. Существует. Существует.
Два месяца я старательно убеждал себя в обратном. Условно говоря, смотрел на черную стену и доказывал себе, что она белая – ведь такой ее видят остальные. А теперь мне сказали: «Нет, дружок: ты в порядке, ведь она все-таки черная». Я в замешательстве. Мои чувства словно перемололи в блендере. Явно потребуется время, чтобы принять новые правила игры.
С другой стороны, приятно иметь хоть какую-то определенность: итак, я не псих.
Я поелозил на подушках, прежде чем задать следующий вопрос:
– Феликс… Ты ведь не художник, да?
– Я и не говорил тебе, что я – он, – Рыбкин подмигнул. – Это была твоя идея, и я просто не стал тебя поправлять. Потому что не представляю себе человека, который позитивно среагирует на заявление «Привет, я колдун!» от парня, которого видит впервые в жизни.
– Итак, ты колдун.
– Да.
– Значит, говорить это тому, кого видишь… м-м-м… – я прикинул, сколько дней живу в доме у Львиного моста, – шестой раз в жизни – это уже нормально?
– Будь моя воля, я бы еще месяц молчал, но ты же сам притащил проклятую заразу, – он посмотрел на меня с укором. – Как говорится, поздно, Клава, пить боржоми, когда почки отвалились.
– Клава в этой метафоре ты, как я понимаю.
– Ага. Приятно познакомиться, – иронично закончил он.
Я взял с журнального столика чашку горячего кофе и крепко обхватил ее, чтобы согреть ладони.
– Колдун – это должность? Или просто характеристика?
– Какие точные вопросы ты задаешь, – синие глаза Рыбкина проказливо блеснули. – Колдуны – это все, кто умеет применять магию. А вот профессий и должностей в магическом обществе, конечно, великое множество. Что касается меня, то я – один из стражей на службе Ордена Небесных Чертогов. Под моей защитой находятся Адмиралтейский и Василеостровский районы Санкт-Петербурга, а также некоторые другие территории.
– Что это значит?..
– Ну смотри. – Феликс явно задумался, как объяснить попроще. – Главная задача Ордена – защищать людей от магических угроз. Соответственно, те из нас, кто работает стражами, в первую очередь занимаются этим на своих территориях. Большую часть времени мы сражаемся с проклятыми сущностями и всевозможной нечистью, разрешаем конфликтные ситуации с участием магических рас и, конечно, раскрываем преступления. Орденом управляет Совет Небожителей, состоящий из двадцати четырех ангелов и архангелов – тех, чьи скульптуры установлены на Исаакиевском соборе. Главный среди них – архангел Михаил, но мы чаще контактируем с Гавриилом.
В моей голове было так много вопросов, что я не знал, какой следует задать первым.
Орден Небесных Чертогов? Архангелы? Стражи? Некие проклятые сущности, которых Феликс старательно выделяет интонацией?
Я ошарашенно смотрел на Рыбкина. А он в ответ улыбался так тепло, что, казалось, даже частицы пыли вокруг него замедляли кружение, пораженные этим зрелищем. Мне стало не по себе от его великолепия.
– Слушай… – протянул я. – А ты вообще человек?
Он, уже потянувшийся за очередным клубочком пишмание, остановился и изумленно вскинул брови.
– Так-так!.. Чем я себя выдал?
– Ну не то чтобы выдал. Просто ты кажешься слишком…
Я замешкался, подбирая подходящее определение. Не называть же его красивым вслух, верно? Это странное слово, которое звучит почти неприлично в отношении представителя твоего же пола.
– …слишком холеным для обычного человека. Хотя при этом я не замечал, чтобы ты был как-то особенно помешан на своей красоте.
Черт, вот и проговорился.
– Ощущение, что ты не прилагаешь особых усилий – все это тебе просто дано. И эти волосы, и кожа, и какая-то особенная аура. А еще твой ошейник – он как будто бы слишком модный для такого нормального парня, как ты, понимаешь?
Феликс машинально коснулся шеи. Пару секунд он молчал, в то время как я мысленно бился головой об стол из-за столь сомнительной речи.
А потом мой сосед звонко рассмеялся:
– Ох. Впервые в жизни мне ставят мою внешность в упрек. И да, это называется не ошейник, а чокер. Впрочем, неважно.
– Я бы подумал, что, возможно, все колдуны такие отфотошопленные. – Я твердо решил довести свою мысль до конца. – Но Анна выглядела как обычная девушка. Соответственно, я полагаю, что ты не человек. А кто? Вспоминаю твою шутку про небо… Неужели ты все-таки ангел?
Тут Феликс даже слегка покраснел.
– Нет, я не ангел, – пробормотал он смущенно. А потом словно перевел тему: – Как ты думаешь, почему меня зовут Феликс Рыбкин?
– Я полагал, что тебе дали имя в честь персонажа Стругацких9.
– Нет. На самом деле из-за этого. – Он встал и неожиданно задрал футболку.
Воу-воу, полегче!
Я хотел было отвернуться – как-то неприлично смотреть на полуголых людей, даже если они сами устраивают шоу, – но кое-что очень странное приковало мой взгляд.
Справа под ребрами у Феликса была татуировка в виде золотой рыбки с пышным, как у петушка, хвостом. Очень красивая и… живая. Она деловито плыла куда-то, помахивая плавниками и пуская мирные пузыри.
Застигнутая врасплох, рыбка вздрогнула, резко остановилась и бросила укоряющий взгляд наверх, словно пытаясь пристыдить хозяина – ты совсем дурак, что ли, меня так показывать?! Клянусь: будь у нее руки, она покрутила бы пальцем у виска. В итоге рыбка оскорбленно булькнула, а потом развернулась и, проплыв вниз по подтянутому животу Рыбкина (вот гад: у него даже были кубики), скрылась под джинсами.
– Вот это и есть я, – сказал Феликс, опуская футболку.
Глава 2.2
Феликс приподнимает завесу тайн и задирает футболку
Такого поворота я никак не ожидал.
– Что?! – Моя челюсть отвисла. – В смысле?!
– «Феликс» – «счастливый» на латыни. «Рыбкин» – рыбка. Я оборотень – золотая рыбка. Представитель одной из магических рас с отличной предрасположенностью к занятиям колдовством, – с усмешкой стал объяснять он. – Пять лет назад архангел Гавриил уговорил меня занять должность стража. Для того чтобы я мог полноценно работать в городских условиях, он подарил мне этот артефакт.
Феликс снова коснулся пальцами чокера.
– Благодаря ему я в состоянии постоянно сохранять человеческий облик – мне не приходится проводить значительную часть времени во второй ипостаси, как этого требует оборотничество. Очень удобно. Так что теперь проявляй побольше уважения к моему «ошейнику»! Без него я стану максимально странным соседом.
В гостиной воцарилось молчание. Я сидел с открытым ртом. Наконец, кое-как захлопнув его, я тупо переспросил:
– Ты реально рыба? А как у тебя обстоят дела с памятью?..
– Не рыба, а рыбка! Все с моей памятью хорошо! – возмутился Феликс. – Вообще, лучше просто зови меня «колдуном» или «стражем». Меня уже давно ничего не связывает с другими золотыми рыбками.
Говоря последнюю фразу, он неожиданно запнулся. Его глаза погрустнели, будто он вспомнил о чем-то болезненном, а губы на мгновение искривились. Эта вспышка горечи в его мимике была очень быстрой – он собрался уже через мгновение. Полагаю, кто-нибудь другой вообще не заметил бы ее. Но я, росший под надзором деспотичной матери, умел считывать малейшие признаки тревоги, разочарования или злости. Такой суперспособностью обладают все, кто в детстве зависел от эмоционально нестабильных взрослых.
Снова улыбающийся, Феликс хитро подмигнул:
– Ну, разве что я до сих пор не люблю кошек.
Мне захотелось спросить его о желаниях – ведь в сказках рыбки всегда занимались их исполнением, – но Феликс перебил меня репликой, из-за которой я так и подскочил:
– Кстати, ты тоже обладаешь магическими силами, поздравляю.
– Почему ты так решил?! – Я даже сдернул с головы капюшон толстовки, который прежде успел натянуть в поисках уюта и душевного равновесия.
– У тебя высокая резистентность к заклинаниям, и ты видишь проклятых, а на это способно менее полпроцента населения земли – те, у кого есть колдовские способности. Судя по всему, твои долго были скрыты и проявились недавно. Ты явно поздний цветочек… Сколько тебе лет?
– Двадцать три.
– Очень поздний, – цокнул языком Феликс. – Не спешил ты, Женя, в магический мир. Вот ленивец.
Я не успел придумать, как покрасивее парировать, а Рыбкин уже продолжил:
– К тому же, как я догадываюсь, одним лишь только видением все не ограничилось… – Тон Феликса переменился. – Почему ты перестал быть пианистом, Женя? Что случилось на твоем последнем концерте?
Кровь отхлынула от моего лица, а по рукам побежали мурашки.
– Я не хочу говорить об этом, – выдавил я после продолжительного молчания.
– Но это было связано с мистической дрянью, – утвердительно сказал Феликс.
– Да, – признал я. И сжал кулаки, когда меня прошибло болезненным воспоминанием. – Однако тебя это, черт возьми, не касается.
Мои слова прозвучали гораздо грубее, чем я планировал. Охрипший голос напомнил рык, и я мысленно выругался еще раз, покрепче.
Феликс отставил коробку с пишмание в сторону. Наши взгляды пересеклись. Мой – негодующий и испуганный. Его же сначала был напряженно-оценивающим, а потом стал сочувствующим.
– Женя, прости, что говорю это, но: ты теперь всегда будешь видеть проклятых. Всегда. И тебе стоит научиться обращаться с этим и изучить свою магию, стать настоящим колдуном – просто чтобы не наворотить дел. Расскажи мне, что с тобой случилось. Клянусь, у меня нет злого умысла. Просто ты – новичок. И я, как старший, помогу тебе сориентироваться в магическом мире и найти в нем свое место.
Я хмурился так сильно, что, казалось, рисковал приобрести монобровь.
– Клянусь, никаких злых умыслов, – с нажимом повторил Феликс. – И она тоже клянется, – он указал на рыбку, «выплывшую» из-под рукава на локоть. Поняв, что нужна поддержка, она приняла важный вид.
Я буркнул:
– Хорошо. Но сейчас я не готов говорить о концерте в Москве. – Я покрепче обхватил себя за плечи. – Мне нужно время обдумать все это. Так что, пожалуйста, давай пока просто опустим всю эту тему колдовства и чудовищ.
– Вообще всю? – уточнил Рыбкин. – Мне тоже тебе больше ничего не рассказывать?
– Да, не рассказывай.
Я поднялся на ноги и кругами заходил по гостиной. Я трус. Самый настоящий трус, но сейчас я действительно не готов продолжать этот разговор. Феликс задумчиво следил за тем, как я из человека превращался в тревожный метеор, носящийся по квартире.
– Без проблем, – наконец сказал он, поднялся с дивана и отправился к себе. – Но если будут вопросы, задавай.
* * *Рыбкин действительно не возобновлял разговоры на тему магии.
Но при этом перестал скрывать род своих занятий. Уходя тем же вечером, он предупредил, что будет поздно, потому что идет разбираться с проклятым духом, поселившемся во дворце Юсуповых. На следующий день попросил меня не заходить к нему после заката, так как к нему прилетит архангел Гавриил – обсудить рабочие вопросы. Я не заходил. Но, сидя в своей комнате, невольно прислушивался и приглядывался. Тем вечером в воздухе разлился тонкий сладкий аромат ландышей и гранатов, а закатный свет был какого-то особенного ягодного оттенка. Когда солнце село, я явственно услышал щелчок закрываемого окна и хлопанье огромных крыльев, а на подоконнике у меня мелькнула на мгновение тень. Почти человеческая.
А еще Феликс якобы случайно оставлял на видных местах магические штуки: то светящиеся драгоценные кристаллы, то мерцающие зелья, от которых пахло шалфеем и розами, то непонятные механизмы, напоминающие астрономические, но при этом окруженные переливающимися аурами. Я не удержался и погуглил: это оказались ноктурлабиум и секстант10.
И, конечно, книги. Рыбкин явно намеренно выдвигал на книжных полках отдельные издания, а другие и вовсе держал открытыми на журнальном столике в гостиной. Я просто не мог проходить мимо, не заглядывая в них. А с учетом разрешения Рыбкина в первый день нашей совместной жизни – «можешь смело брать все это» – садился и читал.
Чертов Феликс Рыбкин умело дразнил меня – и я поддавался.
Всего несколько дней потребовалось на то, чтобы жгучее любопытство потеснило мой страх. Я становился все более жадным, напоминая себе дорвавшегося до сладостей мальчишку.
Теперь, гуляя по городу, я таскал с собой и упоенно читал «Энциклопедию Мифических Существ и Волшебных Рас» – толстую иллюстрированную книгу, которую Феликс, конечно же, забыл прямо посреди кухонного стола. Листая страницы, заполненные подробными данными о самых разных созданиях, я гадал: кого из них на самом деле можно встретить в реальном мире? Постепенно начало казаться, что правильный ответ – всех.
Я мог бы спросить Рыбкина, но…
Мне не хотелось, чтобы он понял, насколько легко и быстро я повелся на его уловки. При нем я изображал крайнюю степень незаинтересованности во всем мистическом. А он, в свою очередь, великодушно притворялся, что не замечает того, как я уже по уши увяз в страстном желании познать мир магии – и теперь только гордость мешает мне броситься к нему с криком: немедленно расскажи мне обо всем! О’кей, ты победил, на самом деле я хочу, хочу быть колдуном! Сначала мне просто было страшно, понимаешь?
Закончив с энциклопедией о существах и расах, я приступил к книге о проклятых сущностях. Она, к сожалению, была очень тонкой и содержала совсем немного информации. Однако благодаря ей я выяснил, что все проклятые очень любили людей – но исключительно в гастрономическом смысле.
Проклятых делили на четыре категории: проклятые духи (бестелесные), проклятые твари (материальные), проклятые куклы (намеренно созданные колдунами, как те сорок иереев) и проклятые Древние (суперстарые и могущественные).
Думать о проклятых было неуютно. Не из-за тех сорока священников, нет. А из-за январского концерта. Теперь я знал, с кем имел там дело. Но легче от этого пока что не становилось.
Через пару дней утром я снова увидел на кухне черный стеклянный меч, лежащий на серебряном блюде.
– Привет, Людвиг ван Бетховен! – поздоровался я.
На улице была восхитительная погода, из-за приоткрытого окна доносился смех каких-то девушек, фотографирующихся на Львином мосту: «Сделай, пожалуйста, кадры во всех форматах! И следи за тем, чтобы горизонт был ровный, ладно?» Настроение у меня было хорошее.
Феликс, готовящий себе завтрак, обернулся.
– Ты с ним дружелюбнее, чем со мной, – в шутку укорил он.
Сегодня вокруг меча были разложены черепа мелких животных и горели благовония, дым от которых стягивался к клинку и превращался в тени, клубящиеся на его лезвии.
– Это какой-то ритуал? – я не удержался от вопроса. – Людвиг – особенный?
Феликс широко улыбнулся. То ли его порадовал комплимент мечу, то ли тот факт, что я в итоге сдался и сам заговорил о магии.
– Можно и так сказать, – кивнул он. – Это меч на день рождения города.
– Ого. Ты собираешь подарить его Петербургу?
– Не совсем. С его помощью я собираюсь подарить Петербургу еще один спокойный год.
Я с недоумением посмотрел на Рыбкина, и он, наливая себе апельсиновый сок из стеклянной бутылки, объяснил:
– Все думают, что день рождения Петербурга – это двадцать седьмое мая. На самом деле – двадцать седьмое апреля. Время официального празднования сместили, так как в реальную дату не происходит ничего хорошего. – Феликс глотнул сока. – Ведь в полночь на день рождения города, как по будильнику, просыпаются Древние. Возможно, ты уже успел вычитать, что Древние – это самые сильные среди всех проклятых сущностей, те, чей возраст может насчитывать много веков и даже тысячелетий.
В глазах Феликса появились лукавые искорки, когда он вот так, без экивоков, подметил, что я тайком изучаю магические книги. Я насупился, но все же продолжил жадно слушать.
– В Петербурге их обитает почти полторы дюжины, это очень много – если не ошибаюсь, нам принадлежит мировой рекорд по их количеству. Город разделен на районы так, что каждому соответствует по одному Древнему. Исключение – наш Адмиралтейский район. Местный проклятый – его зовут Акумбра11, он спит на дне Большой Невы, – не просыпается никогда, потому что он уже слишком старый. Плюс, тут находится Исаакиевский собор с магическими скульптурами архангелов, и они действуют на него как транквилизатор. Собственно, двадцать седьмое апреля – рабочая ночь для петербургских стражей. Каждый выходит на борьбу с Древним своего района – и убивает его. Или, точнее, временно развеивает: этих существ практически невозможно убить по-настоящему, они всегда восстанавливаются – на это у них уходит как раз год. «Мой» Древний – тот, что живет на Васильевском острове.
Рыбкин затушил благовония и задумчиво провел пальцами по мечу. Щупальца пара, клубящегося вокруг стеклянного лезвия, следовали за его прикосновением, как стая гончих.
– Его имя – Деворатор, что значит «Поглотитель», но лично я зову его Угомон.
– Почему? – опешил я.
– Знаешь это стихотворение Маршака про «старшего брата Угомона», который укладывает спать детей, не поддавшихся «младшему брату» – «спокойному сну»?12 Этот стихотворный Угомон всегда казался мне чудовищным – и, на мой взгляд, Деворатор на него очень похож. Он огромен и очень любит есть одиноких прохожих. Для того чтобы сожрать человека, Угомону достаточно поймать его взгляд (пусть даже немаги не будут его видеть), после чего он… – Феликс замолчал, явно подбирая слова, – как бы притягивает жертву к своему рту. Знаешь, как это делают НЛО с помощью луча во всяких мокьюментари-фильмах. Ну и потом съедает… вбирает в себя. Поэтому уже вечером двадцать седьмого апреля телепаты из Ордена начинают тихонько внушать жителям Васильевского острова мысль: «Не смотри в окна. Ни за что не смотри в окна. Не выходи из дома, просто ложись спать». Другие колдуны затягивают весь район туманом с залива, который сокращает видимость, ну а я, как пробьет полночь, выхожу на бой.