- -
- 100%
- +
После танцев и стихов о школе пили чай все вместе и выступавшие и присутствовавшие. Детям вручили симпатичные портфели, букварь, и Сережка долго слонялся по саду от площадки к площадке, всё никак не уходил, не решался уйти, слово «навсегда» его пугало, и Катя сказала:
– Не уходит. Хочет перед маленькой Ксюшкой похвастаться, что у него портфель есть.
Имелась в виду Ксения Ярош, дочка Сашки Яроша, она ходила в один садик с Сергеем, только на группу младше. Мой, всегда предпочитавший мужское общество, сын любил поболтать с Ксюшей, очень оживлялся в её обществе, и его романтическая сестра приписала брату нежные чувства.
В результате постоянных упражнений в глазной группе у нашего одноглазого циклопчика улучшилось зрение, и к лету он ходил без очков и без повязки.
Я была одна в гулкой и пустой квартире, во всех трех комнатах, и мне было плохо, выворачивало наизнанку. Как всегда, я долго надеялась, что обойдется, что не нужно промывать желудок, но потом пришлось сделать это и раз, и другой, до чистой воды, и после чистой воды всё мутило и мутило, и я моталась по квартире, ожидая, когда меня отпустит.
Алексей с детьми на Белоозерской. У моих мамы и бабушки периодически накапливались мужские дела по хозяйству, то новую полку надо повесить, то кран потек, надо прокладку сменить, то замок вставить, вот Алешка и уехал с ночевой на все выходные, а пока его нет, я тут блюю. В субботу ко мне зашла Людмила Уланова скоротать вечерок, принесла выпивку, расположилась надолго. Не надо было мне водку, да вот выпила. И Милка Сагиян тоже зашла и тоже выпила, и только выпила, как начались схватки, и повез её Гамлет в Москву на попутном Икарусе рожать, а Уланова пошла себе спать.
Летняя ночь короткая, приступ был тяжелый, и очухалась я, когда светало, вставала летняя ранняя заря. Я села на пороге балкона, вся пустая изнутри, смотрела на светлеющее небо и думала о Людмиле. Я отмучалась, а как там она? Родила или нет? На всякий случай я глянула на часы, шел пятый час. «Потом выясню, когда она родила», решила я, поднялась с порога и захлопнула балкон.
На другой день Гамлет сказал, что Люда родила мальчика, а вот в котором часу так и не знаю до сих пор.
Сережка затемпературил. Привезла я его от мамы нормального, а тут каждый день 38,5. С момента его тяжелой болезни прошло два года, и все эти годы, несмотря на частые простуды, выше 37 не было. Симонова была в отпуске, третью неделю стояла жуткая жара, Сергей лежал в маленькой прокаленной комнате, пил аспирин, ничего не ел, и никакого диагноза у него не было. Но только перенесенными недавно страхами можно объяснить, что я уступила настояниям врача и отвезла мальчишку в детскую больницу.
В субботу приехала мама, обругала меня за то, что у меня вечно происходит что-то плохое с детьми, обругала так, как будто я виновата, и мы с ней помчались в больницу. Мама, оставив меня во дворе, сама прорвалась к внуку в палату. Медперсоналу не удалось её остановить, она всегда проходила, бросив через плечо, что она медик.
Сережа спал, температуры у него не было, сейчас я думаю, что у него был сильный перегрев, жару мой белокожий мальчишка переносил плохо. На открытых ножках внука мама увидела синяки и поняла, что ему дают сульфамидные препараты, которые он не переносит.
А на его больничной карте врач, которая нас принимала, сверху с моих слов написала: «Сульфамидные не переносит» – и подчеркнула. Уже второй раз в своей жизни я сталкивалась с полным игнорированием врачами слов матери, первый раз в санатории, когда ему дважды ввели гамма глобулин, несмотря на мое предупреждение, что этого нельзя делать. Мама добилась, чтобы сульфадимезин сняли, а в воскресение Сережке разрешили выйти ко мне во двор, и я попросила его таблетки не пить, подстраховалась на всякий случай.
Сережке сделали анализы мочи и крови и рентгеновский снимок, а пока начали внутримышечно пенициллин.
Во вторник на улице я встретила Симонову, нашу педиатра. Симонова по любому поводу предлагала больницу, объясняя это тем, что стационар, мол, пустует, а государство разоряется на больничных листах. Я сильно сомневалась, что наше государство разоряется на больничных для матерей, но молчала, а сейчас Симонова сказала мне, что дежурила в больнице, видела там Сережку, и ему совершенно нечего делать в стационаре. Я вздохнула, чувствуя себя виноватой, – упекла сына в больницу.
Одновременно с Сережей в больницу попал и Сурик, с подозрением на пневмонию, его тоже кололи, и я просила Сергея заходить к маленькому соседу и развлекать его немного, ну, да семилетний мальчик не семилетняя девочка, проку от Сергуша было мало.
Стояло лето, я приходила к сыну каждый вечер, приносила еду, Сережка сидел у окна, ждал, когда я или мы с Алешкой придем, выбегал, веселый, вроде здоровый. Молодая медсестра ласково подзывала его на укол, он убегал и возвращался, лишь слегка потирая попу, хвастаясь, что совсем не больно, пустяки.
В пятницу не были готовы повторные анализы, но я решила его забрать.
– Мама, меня еще нельзя выписать, – ребенок стоял как побитый, такой преисполненный необходимостью здесь быть, тихий, послушный.
– Идем домой, собирайся, – строго сказала я сыну.
– Но ведь нельзя, анализов нет, ну мама, нельзя.
– Можно, – сказала я. – Можно. Под мою ответственность, а я не боюсь и забираю тебя.
Только стоял передо мной такой тихий, такой понурый, и тут завопил, оглушая:
– Ура! Домой!
Подскочил на месте как мячик и сломя голову помчался собирать свои нехитрые пожитки.
Мама собралась уезжать в родной Батуми, мы с ней нашли подходящий вариант обмена, и не было смысла нам в этом году ехать к морю, снимать квартиру, платить деньги, если на будущий год можно будет ехать прямо к маме, и я проводила отпуск в Долгопрудном вместе с сыном. Алексей взял Катю и уехал в путешествие на Урал, а я не поехала, осталась.
Я помню, что от нечего делать мы с Сережкой ходили в кино довольно часто, он уже подрос и сидел на взрослых фильмах, а я героически выдерживала дневные мультики ради него.
Из фильмов я запомнила детектив «Два долгих гудка в тумане», возможно потому, что позднее смотрела его еще раз по телевидению, а может быть потому, что смотреть его было интересно нам обоим, и Сергею и мне.
Погода испортилась, купаться было холодно, но мы ходили на остров на аттракционы, Сергей без устали катался на каруселях, на ветерке, качался на качелях, а я расслаблено сидела на лавочке, ждала его.
В качестве моральной компенсации за проведенный в городе отпуск я купила себе золотые серьги за 80 рублей. Подорожавшее золото стало появляться на прилавках, не было за ним больших очередей, и я купила штампованные маленькие серьги с бледно-розовым корундом.
На рынке в начале августа продавали арбузы, но цена была не для младшего научного сотрудника без степени, а Сережка просил, мечтал об арбузе. Поскольку таких, как я и мой сын было много, то арбуз продавали на разрез, по кусочкам. Мама никогда не разрешала мне покупать такие вот кровоточащие, истекающие соком утыканные черными семечками ломти, кричала, что это пахнет дизентерией и желтухой, и при ней мы проходили мимо прилавка с арбузами.
Третьего августа у сына день рождения, и я решила, что ведь не все подряд куски напичканы инфекцией, и мы с Сережкой поехали на рынок. Я купила яблок, потом ему кусок арбуза, а затем мы потопали в культтовары за полем (так назывался магазин в Долгопрудном, за полем, хотя на поле уже разбит был парк, где, к моему удивлению, посадили всё те же, только чахлые березы, хотя вокруг были и без этого парка прекрасные березовые рощи, и непонятно было, а почему не посадить клены или каштаны, что-нибудь такое, что отличало бы посаженный парк от окружающих лесов, но ведь нет, – воткнули те же березки, что и всюду).
В культиках Сережка выбрал себе новенькие шахматы. У нас были старые, подаренные папой шахматы еще в моем детстве с надписью от бабушки Сусанны, но потерялся черный слон, а теперь я купила сыну его личные шахматы, замурованные в клетчатую доску, и отдала их Сергею, а сама встала в очередь за обоями. Очередь была короткая, обои давали вчера, а сегодня было то, что вчера не разобрали, но мне понравились эти вполне приличные обои бежевого цвета с золотистыми виньетками. В то время в продаже появились дорогие немецкие обои, как правило, с яркими довольно изящными, не аляпистыми, но чересчур, на мой вкус, отчетливыми цветами, на которые еще вешали ковры и это становилось ужас что такое, а тут довольно одноцветные советские обои по 18 метров в рулоне. Вешай хоть ковры, не страшно, но ковров у меня не было. Я купила шесть кусков, четыре сунула в сумку, где лежали яблоки, два взяла в руки и потащила всё это через поле домой. Доперла до большого дома, находящегося напротив моего, присела там на лавочку рядом с обязательными по тем временам бабками-пенсионеркам, стражами дверей, и, чтобы объяснить вторжение своё в их сплоченные ряды, объяснила, что устала, вот и присела. Купила обои случайно, да промахнулась, много взяла, мне шесть штук надо, если по 12 метров, а тут по 18 и мне за глаза четырех хватит, вот лишнее переплатила, да еще и тащить приходиться.
Сидящая рядом женщина всколыхнулась, схватила у меня два рулона, пообещала сейчас вернуться и или принести деньги, или вернуть рулоны.
– Дочери покажу, – объяснила она. – Мы как раз ремонт делаем, и нам не хватает на прихожую. С тем она и исчезла, а я осталась ждать и думать, какие у нас в квартирах прихожие, два рулона хватает. Минут через десять я стала волноваться, не пропала ли бабка совсем, и я и денег-то не увижу.
– Да куда она денется, тут живет, сейчас придет, – успокоила меня оставшаяся на лавочке женщина, и действительно буквально тут же появилась покупательница вместе с деньгами.
«Ну и ловка́ же я» горделиво думала я, шагая с тяжелой сумкой и радуясь, что избавилась от лишнего веса. Тут же купила, тут же продала. А что на самом деле дура, и покупать не надо было, это как-то в голову не пришло.
Мы перешли дорогу, и осталось только подняться в горку, пройти последние сто метров, и всё, но руки ныли, стало тянуть и желудок, и тут я увидела мужчину в знакомой рубашке, пересекающего нам дорогу и направляющегося из общаги на стройку детского сада под окнами.
Гамлет! Радостно подумала я. Сейчас я его заловлю, и он дотащит мне сумку. Я ускорила шаг, подошла к воротам стройки, увидела, что это Гамлет, и тут уж силы совсем покинули меня, я бросила сумку на землю и окликнула его.
Неторопливо шагающий на работу Сагиян повернулся, увидел меня и, не ускоряясь, в том же темпе зашагал невозмутимо обратно.
– Привет, – сказал он, – как дела, как Алешка, пишет?
– Да, написал одно письмо, и всё, да теперь скоро приедет, а ты из дома?
– Да…
– Слушай, донеси мне эту сумку, сил что-то нет, нагрузилась, как лошадь.
Гамлет взял сумку, и мы пошли к подъезду, а по дороге Сережка вертел у Гамлета под носом шахматами и вспрыгивал, и хвастался, что у него сегодня день рождения.
– Да… И сколько же тебе лет?…
Я удивлялась способности Гамлета вести беседы с детьми. Он так спросил, сколько ему лет, как будто и не знал, как будто я не прожужжала им все уши по поводу грозящей моему сыну школы. Сергей рад был сообщить, что ему уже семь, и они, поднимаясь в лифте, успели обсудить вопрос, что это уже не так и мало.
Потом Сережка попросил раскрыть ему шахматы, которые склеились и не открывались, потом они расставили фигуры и сели играть, причем Сережка нагло взял фору ферзя, а я пошла на кухню варить курицу.
Я сварила суп, и стала думать, как отвлечь мужчин от игры и покормить. На мое предложение Гамлет сказал, что он не в состоянии глотать суп после Людиного обеда, а Сережка вообще не услышал ничего про суп, он обдумывал ход. Я вздохнула, съела одна суп, потом глянула на часы. Время шло к четырем и мне казалось, что Сагияну, пожалуй, пора появиться на стройке, а младшему Криминскому пообедать.
– Понимаешь, – сказал мне Гамлет нисколько не беспокоившийся по поводу стройки, – трудно играть против ферзя. Я построю комбинацию, Сережка даже и не заметит ее, но пойдет ферзем и всё разрушит.
Тут я подсела и стала играть с Сергеем против Гамлета, и, имея преимущество в виде ферзя, мы довольно быстро загнали его короля в угол, и Гамлет сдался. Встал, глянул на часы, – Ой, давно пора уйти, – и ушел.
Между тем, как позднее было рассказано мне Людмилой в мельчайших подробностях, на стройку пришла комиссия из института проверить посещаемость сотрудников. Приятель Гамлета, обеспокоенный, что тому поставят прогул, помчался в общагу его выручать.
Люда вымыла посуду и что-то делала спокойно по хозяйству, когда к ней прибежал взъерошенный взбудораженный человек:
– Где Гамлет? У нас проверка. Пусть идет скорей на стройку.
– Но Гамлета нет дома, – Люда удивленно подняла черные брови. – Он давно ушел на стройку.
– Как это нет? – и приятель стал протискиваться мимо Люды и заглядывать в комнату, чтобы увидеть там Гамлета, который в это время сидел у меня.
Люда выше подняла брови, но посторонилась, давая возможность окинуть взглядом комнату:
– Вы думаете, я прячу собственного мужа?
– Да как же нет. Все видели, что его забрала какая-то темненькая женщина, он с ней и ушел.
– Может быть, его и забрала какая-нибудь темненькая женщина, но это была не я, не я это была.
Люда переставила слова, надеясь, что так будет доходчивей.
Окинув еще раз взглядом комнату и решив, что под кровать заглядывать, наверное, не стоит, приятель удалился.
«Надо же», думала Люда, устраиваясь в задумчивости на диван. «Отпустила мужа на работу всего лишь через дорогу, и то его кто-то утащил».
В общем, вспоминая эту историю, веселились мы во всю, тем более что Гамлет успел в последний момент показаться и сойти за работающего. А работал он для того, чтобы ему дали квартиру в следующем доме. Всех, кто стоял на очереди на получение жилья, посылали в рабочее время помогать строителям. И они, как могли, помогали. Впрочем, Сагиян не очень старался. Как ни посмотрю в окошко, Гамлет стоит, задумчиво опершись на лопату, и наблюдает, как его товарищи не очень, правда, рьяно, машут лопатами.
– И что ты всё стоишь? – я спросила его, не в этот раз, а в другой, когда он не помогал мне тащить груз, а просто встретился. – Как ни посмотрю в окошко, так ты стоишь.
– Понимаешь, мне так не везет. Или везет, – обстоятельно объяснил мне Сагиян. – Когда нужно копать, то у меня оказывается кидальная лопата, а когда кидать, то наоборот.
Я представила себе, как медленно, с чувством достоинства, свойственного кавказскому человеку, подходит Гамлет к месту, где лежат лопаты и ему всегда достается последняя и, к счастью, не та, какая нужно.
Да-а, хорошо, что Гамлет в молодости на физфаке учился, а не в армии служил.
Мама уезжала в Батуми. Укладывала вещи, наняла контейнер, чтобы перевезти мебель, увязывала белье, в общем, делала то привычное, что делала всю жизнь, перебираясь с места на место. Шел 81-ый год, а последний их переезд с Москворецкой на Белоозерскую был в феврале 73-го года. Прошло восемь лет жизни на одном месте, и окружающие воспринимали мамину жизнь как нечто постоянное, окружающие, но не сама мама, которая всё вспоминала, что вот соседка южанка уехала в свой Баку, не смогла здесь жить, получила квартиру и уехала, и она тоже только об этом и мечтает, уехать. У мамы все воспоминания, лирические, радостные воспоминания были из детства, прошедшего среди солнечных субтропиков.
– Сейчас им до меня добираться на электричке три часа, и лету на самолете тоже 3 часа, ничуть не дольше, – объясняла мама свое решение уехать так далеко от дочери.
Я её не отговаривала. Я понимала желание мамы вновь оказаться в сказке юга, куда она стремилась всю жизнь, ехала из Владивостока с двумя остановками: на три года в Колпашево и позднее на пять лет в Карталах. Попытка устроить личную жизнь в Караганде, не удалась, а теперь её всё неудержимее тянуло на родину, в светлый край детства.
– Как представлю, что мне на этот виадук зимой в гололед подниматься, так дурно делается, и вообще жить здесь не хочется, среди вечного холода, пьянства и матерщины. Да и кладбища здесь убогие, хочу лежать на Батумском.
Мама все эти восемь лет ждала, чтобы мы получили квартиру и выписались, и вот дождалась.
К тому времени маме было шестьдесят, но она хорошо выглядела, и была полна энергии. Климакс прошел, давление меньше её мучило, но помню, я приехала на Белоозерскую, она лежит, кругом раскардаш, и мама просит проверить, хорошо ли она уложила вещи.
Я плохо понимаю, как это можно поверить, но всё же смотрю.
– Зачем ты берешь с собой хлорку? – спрашиваю я, – что, в Батуми хлорки нет?
– А если нет? Тогда как? Я не хочу сидеть на чужом говне, хочу продезинфицировать унитаз.
Я вздыхаю и вытаскиваю пакет с хлоркой.
– Ну, хорошо, но зачем же заворачивать пакет, из которого сыпется хлорка в новое пальто. Надо отдельно, в каком-нибудь тряпье.
– Ну вот, не зря я прошу тебе проверить, когда давление, я плохо сосредотачиваюсь, – вздыхает мама, лежа на диване.
– И куда тебя с давлением несет? – Вопрос риторический, я прекрасно сознаю, что отступать поздно, хозяева квартиры, с которыми она менялась, уже приехали и пока жили в Загорске у сына, ближе к которому они и решили перебираться на старости лет в то время, как мою маму несло куда-то вдаль от меня.
И мама уехала в Батуми, уехала одна, а бабушка осталась пока у нас. Мы поместили её в комнате с балконом. Было, это, видимо, в сентябре месяце, в тот год рано похолодало, еще не топили, и бывало зябко по ночам. В пятницу мы укладывались спать пораньше, чтобы с утра убежать за опятами в лес. Ходили мы чаще всего одни, без детей, оба ребенка не испытывали энтузиазма и не любили шлепать в лес с нами, что позволяло нам уходить далеко, за воинскую часть, а то и шляться по лесу полдня.
В этот день наверху соседи Солдатенковы провожали своего младшего сыночка Сережку в армию. Шум и гвалт стоял подобающий такому событию.
Мама, уезжая, оставила мне электрическую грелку, и сейчас, трясясь от холода, я укладывалась спать с грелкой в ногах, хотя муж намекал на существование других способов разогреться, которые я отвергла.
– Нам завтра рано вставать, а дети еще не спят, не ждать же, пока они уснут.
Последней моей мыслью перед тем как я провалилась в небытие сна было, что под такой грохот не уснуть.
Неожиданно возникло ощущение жжения в ногах и першения в горле. Я села в постели как Ванька-встанька и пошевелила пальцами ног, откуда шло на меня тепло. Стало просто горячо.
Грелка! Вспомнила я, вытащила шнур из розетки, но продолжала беспомощно сидеть, стараясь вникнуть, что же меня беспокоит. Рядом молча поднялся и сел Алешка, сонно мигая глазами.
– Грелка перегрелась, и я её выключила, – ответила я на незаданный вопрос.
Алексей поднял край своего одеяла, и из-под него повалили дым. Теперь и я подняла свое одеяло, увидела грелку с дырой и дым. Перехватив грелку за шнур, я пробежала в ванную мимо спящих детей, бросила грелку под струю, схватила чайник из кухни. В коридоре столкнулась с Алешкой с диванной подушкой в руке, из большой дыры посредине валил дым.
– Одеяло тоже тлеет, – сказала я и помчалась в комнатку тушить одеяло и заодно простыню.
Пока мы бегали, дым заполнил комнатку. Я открыла окно, закрыв дверь в проходную комнату, в которой спали дети.
Алешка вернулся с подушкой. Дым уже из нее не валил, темнели почерневшие края дыры. Раздался звонок в дверь и крик:
– Вы горите, горите!
Кричал Сергей Солдатенков.
– Да, мы знаем, всё уже потушили, – прокричала я ему через дверь.
Оставив окно открытым и заткнув покрывалом щель под дверью, чтобы спящие дети не наглотались дыму, мы с Алешкой сидели на кухне со слезящимися глазами, приходили в себя после пережитого.
– Вот что бывает, когда женщина отказывается от проверенных традиционных способов согрева, – сказал муж, вытирая с глаз слезы. Я молчала, кругом виноватая.
Мы взяли диванные подушки, сложили их посредине большой комнаты и улеглись спать, а утром убежали раньше, чем проснулись все остальные. Обед я приготовила заранее, а кашу сварила утром.
Часам к двум явились с корзиной опят. Тогда и рассказали бабушке и детям о ночном прошествии.
Катя, которая всё же проснулась ночью, сказала, что ей запомнилось, что у нас дым, а сосед Сережка свесил свою голову в окно сверху и кричит.
– Да, нет, Катя, это невозможно, расстояние между этажами большое. Он в дверь стучал.
– Да я понимаю, что невозможно, но во сне было так, – объясняет Катя
Когда дети ушли, бабушка сказала гранд зятю:
– Тебе не стыдно, ну что ты за мужик такой, баба с тобой ложится в постель с грелкой.
Алешка промолчал, но мне-то выговорил:
– Я ещё и виноват оказался!
Диванная подушка прогорела не насквозь, а только с одной стороны, и мы еще до конца 20-го века пользовались этой софой, купленной в 73-ем году в Подлипках.
Я сижу, подперев ладонью подбородок, и грустно смотрю на своего младшего сыночка, на эти подвижные, как ртуть, вечно куда-то бегущие, вечно что-то канючащие 17 кг живого веса, утопающие в данный момент в синей школьной форме самого маленького размера, который удалось найти.
– Не понимаю, – вздыхаю я печально, – как этот дурачок учиться-то будет?
И я поворачиваюсь за поддержкой и сочувствием к старшей дочери.
– Мне кажется, – продолжаю я, – что ты умнее была.
– Мне тоже кажется, что я умнее была, – не возражает дочь, и мы обе в две пары глаз продолжаем созерцать нисколько не озабоченного нашими сомнениями сына и брата.
В пушистой шапочке
Первый поход Сережки в школу был для нас первый раз в первый класс, так как с Катей мы все торжества пропустили, а тут пришли в школу вчетвером, и Сережка был украшен большим букетом розовых гладиолусов. С того места, где мы с Алешкой стояли, зажатые толпой взволнованных родителей, видны были только кончики цветов, и, где был розовый гладиолус, туда я и смотрела, подбадривая мысленно своего сыночка, находящегося далеко от нас в толпе чужих людей. Речей я не слушала, но вот они под музыку тронулись с места, и кончик гладиолуса поплыл в сторону коридора, и выпускники-десятиклассники подхватили малышей на руки, и я увидела над толпой важную и довольную, ничуть не смущенную мордашку сына.
В коридоре мы протиснулись к Сереже и задержали его разговорами, а когда подошли к его классной комнате, оказалось, что бросающие последний взгляд на своих дитятей родители прочно забаррикадировали вход.
– Граждане, расступитесь, пропустите первоклассника, – продекламировала я в выставленные зады, но пока я говорила, а люди шевелились, расступаясь, пропускать было некого, Сережка наклонился и в считанные секунды пронырнул между ног взрослых в класс.
В этот раз, возлагая бо́льшие надежды на 11-летнюю дочь, я не взяла полставки на работе. Сережке нужно было вернуться домой и открыть дверь, а через два часа приходила из школы пятиклассница Катя и кормила его и себя обедом.
Утром я его одевала в спешке, завязывала тесемки на шапке, зашнуровывала ботинки, а он сидел сонный-пресонный и милостиво позволял мне всё этот делать, только моргал своими длиннючими ресницами и ритмично сопел в ухо.
– Какой противный, развалился, как барон, – дочь комментирует нашу копошащуюся в коридоре группу, ждет, когда самой можно будет выйти в узкий проход и одеться. – И вот сейчас ты его одеваешь, чтобы он не опоздал, а в школе я его снова одеваю, а он так и сидит, ручки опустит, как будто ничего и не умеет.
Сережа первоклассник
Катя сердится
Каждый день после четвертого урока Катя спускалась вниз, где учились первоклашки, забирала брата, вела его в раздевалку и там, быстренько нанизав на него одежки одну за одной, выпроваживала из школы, проверив, есть ли у него ключ от дома.
– Я думала, ты только помогаешь ему, пуговки застегиваешь, – смущенно замечаю я.
– Да… как же. Если ему дать самому одеваться, так я на урок опоздаю, пока он один ботинок зашнурует.
– Ну ладно, не расстраивайся, – успокаиваю я разбушевавшуюся дочь, – не вечно ты будешь его одевать, вырастет он.
– Когда я пошла в первый класс, – сердито тянет дочь, – так я сама собиралась, никто мне не помогал.
– Ну и дождаться тебя из школы было совершенно невозможно, – охлаждаю я воспитательский пыл Кати.
Брат с сестрой снежной лавиной скатываются по лестнице. У подъезда дома напротив Сережку перехватывают его приятели, и они отстают от быстро идущей Кати.
– Разденешься, сам, Сережечкин, – кричит Катя брату, и я, бегущая на электричку в другую сторону, слышу этот крик.
Сережка стал ходить в свой «Д» класс и сразу окунулся в мальчишечий разбойный коллектив. Позднее я узнаю, что все дети из НИОПиКа учились в «А» или «Б» классах, родители ходили, просили записать детей в класс с такой литерой, туда обычно ставили более сильных учителей и подбирали детей. Я ничего этого не знала, просто отнесла заявление, и всё, и мальчишка мой начинал в обыкновенном сборном классе. Детей там было даже меньше, чем в «А», зато мальчишек больше, чем девочек.