- -
- 100%
- +
За столом Петер сказал ей, что собирается после обеда предпринять более продолжительную прогулку с Байлой. Сославшись на слова Рут, что кобыле надо давать двигаться не меньше часа в день. При этом он не смотрел на Рахель и не спросил, не хочет ли она пойти вместе с ними.
Когда он уносил в дом посуду, один стакан упал на каменную плиту перед дверью. Петер замер, глядя на осколки, разлетевшиеся по полу. Несколько секунд он не шевелился, только смотрел, и это был такой взгляд, который не позволил Рахели броситься ему на помощь. Она отвернулась. Солнечный луч упал ей на лицо, и она зажмурилась. А когда снова открыла глаза, Петер, присев на корточки, уже сметал осколки в кучку щеткой для мусора.
Петер увел Байлу на прогулку, а Рахель прошлась по дому. Он стоял здесь уже больше ста пятидесяти лет; будучи организмом с собственными законами, принимал в себя все новых людей, окутывал их, поглощал, пронизывал их собой, действовал сперва на них, а потом посредством их и на окружающее.
Светлая древесина полов была в глубоких трещинах; терракотовые плитки в кухне частью полопались, где-то откололись кусочками, целых участков не было. Все горизонтальные поверхности были чем-нибудь заняты – каждый подоконник, каждый комод, каждый стол нес на себе то стопку газет, то каталоги выставок, то книги, фотографии, компакт-диски, записки, наброски и кучи резных фигурок для детей, которых Рут так никогда и не родила.
Рахель опознала среди них те, которые Виктор сделал когда-то для нее. Одну из них – эльфа – она прихватила с собой, отправляясь на обход дома.
Когда в коридоре зазвонил телефон, она помедлила. Рут не дала ей никаких указаний, что отвечать на телефонные звонки. Аппарат был новый. Рядом еще лежала инструкция по использованию и кассовый чек. Она подошла к аппарату раньше, чем включился автоответчик.
– Алло, Рахель, – сказала Рут. – Я благополучно добралась до Виктора и должна передать тебе от него сердечный привет. Он мне про это трижды напомнил, должно быть, для него это исключительно важно.
– Спасибо! Как у него дела?
– Соответственно обстоятельствам. Послушай, мне, к сожалению, придется прервать разговор, потому что с минуты на минуту зайдет врач, чтобы обсудить план лечения. Скажи быстро, как там наша живность?
– Хорошо! Даже очень! Не беспокойся, у нас всё под контролем.
– Это приятно слышать. Я еще позвоню. Пока, моя дорогая, и привет Петеру.
– Передам.
Только когда Рут положила трубку, Рахель вспомнила все вопросы, которые должна была задать хозяйке дома.
Где пылесос? Когда приезжает мусоровоз? Надо ли пересылать Рут поступившую почту?
На мгновение она застыла перед аппаратом, потом сунула эльфа в карман платья, вышла из дома, пересекла двор и открыла дверь в мастерскую Виктора.
В самом углу помещения, куда не дотягивался солнечный свет, на подиуме стояла скульптура в натуральную величину. Обнаженная женщина, слегка расставив ноги, откинулась торсом и руками назад. Поза танцовщицы или выражение непомерной боли. Рахель подошла ближе и испугалась: между ног, прямо под лобком, паук сплел свою паутину. С омерзением и в то же время завороженно Рахель наблюдала за насекомым, которое внезапно убежало в свое укрытие.
Она взяла стул, чтобы поближе рассмотреть лицо скульптуры. Это, без сомнения, была Рут, но Рут как молодая женщина, Рут до брака, как танцовщица, как муза художника Виктора Кольбе.
Справа на стене висели расположенные аккуратно по размеру стамески. Их было под сотню. На верстаке стояла открытая коробка с резцами, а рядом – несколько начатых работ, почти все с религиозным оттенком. Чуть в стороне лежала книга «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» неизвестного русского автора второй половины XIX века. На отдельной бумажке было выведено экспрессивным почерком Виктора: Молитесь беспрестанно! И: Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешнаго.
Рахель удивленно полистала книгу «странника». Насколько она знала, Виктор не был верующим.
Она положила книгу на место и вышла из мастерской в странно подавленном настроении.
У себя в комнате она взяла полотенце, накинула его на плечи и отправилась к озеру. С места купания на другом берегу доносились голоса подростков, но на своей стороне она была одна. Купалась она, как обычно, голой. Холодная, чистая вода вобрала ее в себя, плотно окружила ее тело; это был тот миг погружения, который она любила, когда исчезали все наземные звуки и ее охватывала полная, совершенная тишина.
На обратном пути она пыталась представить себе, что бы они сейчас делали в Баварии, если бы тот дом не сгорел. Но никакой определенной картинки не получилось увидеть.
Петер сидел во дворе на скамейке в тени. Он низко надвинул шляпу на лицо, скрестил на груди руки и, казалось, дремал. Когда она приблизилась, он поднял голову.
Они сидели рядом, не соприкасаясь. Рассказывая о своей прогулке с Байлой, он рассмешил Рахель. Сперва кобыла делала вид, что хромает. Она то и дело останавливалась, вскидывала голову или пыталась щипать траву на обочине тропы. Но на обратном пути она вдруг заспешила, и Петеру было даже трудно поспевать за ней.
Но как раз тогда, когда она хотела рассказать ему о своей находке в мастерской, он встал и сказал:
– Пойду-ка я полежу.
– Хорошо, – ответила она, хотя не находила в этом ничего хорошего.
* * *Перед ужином Рахель нашпиговала две половинки лимона пряными гвозди́ками и положила их на стол во дворе, чтобы не донимали осы. В холодильнике она нашла остатки говяжьей ветчины, кусок мягкого козьего сыра и несколько оливок. Завтра надо будет обязательно поехать за продуктами.
Ей хотелось красного вина, но мысль о последующем плохом сне испортила ей все удовольствие.
Она вынесла из кухни поднос с посудой, накрыла стол и увидела, как из дома выходит Петер. В руках он нес три большие банки кошачьего корма, который разложил по нескольким мискам. Потом сел в сторонке прямо на землю и смотрел, как кормится вся эта орава. Маленькая рыжая кошка, у которой не было одного уха, тщетно пыталась пробраться к корму. Петер разогнал остальных, взял одну миску, прихватил с собой рыжую и отошел с ней в сторонку, где она могла беспрепятственно поесть под его охраной.
– Ты разрушаешь им всю иерархию! – крикнула ему Рахель.
Он кивнул, и вид у него был при этом очень довольный.
После еды он отодвинул свою тарелку на середину стола, отпил большой глоток пива, отставил бутылку, вытянул ноги и сцепил ладони за затылком – поза, которую Рахель видела у многих мужчин, но никогда прежде не замечала у Петера.
– Собственно, даже хорошо, что не сложилось с Баварией, ты не находишь? – спросил он, и, хотя эта мысль уже приходила в голову и ей самой, она возразила:
– Нет. Даже не знаю, что в этом может быть хорошего.
Он посмотрел на нее серьезно. Потом выпрямился, не прерываясь допил пиво и принялся убирать посуду.
Рахель оставалась сидеть снаружи, пока глаза не привыкли к темноте. Луна освещала двор достаточно хорошо, так что она могла различать очертания предметов и видеть многочисленных проносящихся мимо летучих мышей. В этот и следующие несколько дней метеоритный поток Персеиды должен был достигнуть максимума. Как хорошо было бы сейчас посмотреть в небо вместе с Петером, а потом, может быть, переспать с ним.
Его отказ от этой стороны жизни мучил ее.
Еще до этой истории в университете Рахель кое-что настораживало. То, каким стал их секс и что инициатива почти всегда исходила от нее, – эти сигналы были ей знакомы. Несколько раз пациенты рассказывали ей, как их покидала сексуальность. Любовь превращалась в нежную дружбу, и возврат назад был редким.
Вместе с тем Петер сразу после оргазма начинал говорить на какую-нибудь тему, которая его в тот момент занимала. И потом снова смотрел на нее с этой примечательной мягкостью. Взгляды, лишенные желания, оставляли ее тело вялым. Когда потом подступили первые признаки климакса, ее стало бросать в перепады настроения – образцово и типично, как в учебниках. Бывали моменты, когда она, переполненная желанием, звонила в университет и заманивала Петера домой. А в другие дни его прикосновения делались для нее нестерпимыми. Иногда она хотела его по нескольку раз на дню, а когда он начал уклоняться от ее активности, она испуганно спросила, нет ли у него кого на стороне.
– Боже мой, Рахель! – ответил он. – Во-первых, меня не очень возбуждает, когда дичь ложится мне прямо под ружье, а во-вторых, есть люди, для которых секс не имеет такого уж большого значения.
Это ее задело. Несколько недель она дулась и какое-то время уже собиралась принимать гормональные препараты, чтобы сократить амплитуду сильных чувств. Но если быть честной, она хотела чувствовать все – слезы, приходящие внезапно ниоткуда, подавленность и потоотделение, эйфорию просто от ощущения себя живой и голод по своему мужу.
Иногда это был не голод по нему, а просто потребность в мужчине.
Вторник
Судя по положению солнца, время двигалось уже к полудню. Опять она слишком долго спала, и ей показалось, что она украла у себя самой целый кусок жизни.
Она натянула на себя вчерашнее черное льняное платье и уже догадывалась, что будет носить его и в последующие дни. Когда надевала, из кармана платья на пол выпал эльф. Крылышко у него отломилось. Она бережно положила его на ночной столик, фигурку поставила рядом и подумала о Викторе. Его интерес к ней, Рахели, бросался в глаза; с ее сестрой Тамарой он обращался скорее равнодушно. Когда об этой особенности однажды заговорила Рут, он коротко объяснил, что у Тамары есть отец, а у Рахели нет.
В кухне стоял остывший чай. От Петера не было и следа, и в этот момент она испытала облегчение. Сварила кофе, намазала вареньем кусочек хлеба и съела его стоя. Она не могла бы объяснить себе, что именно опять потянуло ее в мастерскую Виктора. Она осторожно несла полную чашку кофе наискосок через двор и прямиком прошла к верстаку, на котором лежала книга. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго. Несколько раз подряд она повторила эту молитву, по-разному ее интонируя, пока не нащупала нужный ритм. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную.
Она не ощутила никакого благодатного воздействия.
Рядом с верстаком стоял шкаф с графикой. В верхнем выдвижном ящике лежали угольные рисунки животных, главным образом лошадей и кошек. Во втором ящике Рахель нашла несколько карандашей, картонную коробку с угольными стержнями, блоки для эскизов, упаковку табака вместе с фильтрами и бумагой, свечи и зажигалки. Табак был еще сырой, он не мог быть старым. Знала ли об этом Рут?
Она вытянула другой выдвижной ящик: несколько рисунков женского торса в различных позах. Она просмотрела их все. Большинство из них были бегло набросанными эскизами, лишь немногие казались проработанными. Последний рисунок был с головой и лицом: то была Эдит, мать Рахели.
Рядом еще одна стопка рисунков. На них ребенок, и этот ребенок – она сама.
Несколько минут она разглядывала эти рисунки. Содержимое ящика не было предназначено для посторонних глаз. Она казалась сама себе вором и одновременно человеком, от которого утаили его собственность.
Дрожащими руками Рахель достала из другого ящика табак. Вытянула из упаковки бумагу и свернула себе сигарету – первую после двадцатилетнего перерыва. Но не успела она ее закурить, как услышала стук копыт по вымощенному двору и, выглянув в окно, увидела Байлу. Кобыла остановилась, пару раз шаркнула правым передним копытом и фыркнула. Вожжа с уздечки свободно болталась, Петера не было и в помине. Рахель отложила свернутую сигарету на стол и поспешила наружу.
Петер притопал минут через пять. Он качал головой и смеялся:
– Я всего-то нагнулся завязать шнурок, а она дала от меня дёру.
Он взял в руки вожжу и принялся читать Байле нотацию.
Говорил бы он со мной хотя бы столько же, подумала Рахель, глядя ему вслед, когда он уводил кобылу в стойло.
После короткого купания в озере Рахель вернулась в дом. Она надеялась застать Петера в его комнате. Открытие, сделанное в мастерской, не давало ей покоя; возникшие вопросы казались ей чудовищными, а единственный человек, который мог на них ответить, лежал сейчас под опекой своей заботливой жены в реабилитационной клинике на Балтийском море.
Но с Петером она хотела поговорить о другом.
Она подобрала и заколола волосы так, как ему нравилось, по бокам вытянула пару «выбившихся» прядок, слегка тронула губы помадой, накрасила ресницы и некоторое время разглядывала себя в зеркале. В хорошие дни ей ни за что не дашь ее сорок девять лет.
С каждым шагом в его сторону она шла все осторожнее. Старые половицы скрипели, и когда она уже хотела постучать, он крикнул:
– Входи!
Сидя за письменным столом над раскрытой книгой, он повернулся к ней и снял очки.
– Петер, скажи мне, что с нами?
Он указал ей на стул, стоящий у кровати:
– Да садись же.
Под мышками у нее собрались и скатились вниз капли холодного пота, она внимательно всматривалась в его лицо. Ей было хорошо видно, как он подыскивает слова.
– Петер, ну же!
– Ты застала меня врасплох, Рахель. Я боюсь сказать что-нибудь не так. Я… Давай поговорим потом? Сегодня вечером?
С полным достоинства спокойствием она поднялась и направилась к двери. Она даже вымучила из себя слабую улыбку и потом устремилась по длинному коридору к своей комнате.
Уже год и четыре месяца Петер проводил основную часть своего времени в одиночестве. Ему было хорошо. Он читал, сравнивая, разные переводы одного и того же труда, смотрел документальные фильмы о животных, передачи об исторических личностях или путешествиях, предпринимал дальние велосипедные выезды в винодельческие хозяйства в окрестностях Дрездена или неделями занимался одной тщательно выбранной темой, которую затем подсвечивал литературными, художественными и научными данными. Его склонность к основательности доходила до педантизма, критическая дистанция оборачивалась отречением от мира.
В тот четверг он пришел домой раньше обычного; то был день, когда сломалось его равновесие, давно уже ставшее хрупким. Рахель его еще не ждала в это время. Когда она вышла из душа, обернутая лишь полотенцем, он неподвижно стоял в коридоре. Его наполовину отсутствующий, наполовину отторгающий взгляд не предвещал ничего хорошего, и ей моментально стало ясно, что этот вечер пойдет совсем иначе, чем хотелось бы. Притом что это была годовщина их свадьбы. Двадцать восьмая.
– Что стряслось? – спросила она, не сумев скрыть легкое раздражение в своем тоне.
Слишком уж часто в последнее время что-нибудь стрясалось, когда он приходил домой. Практически каждый день он возмущался тем, до какой степени многие студенты находились в состоянии войны с орфографией и грамматикой, как мало они читали и как невежественны были по части истории.
Рахель на эти его жалобы закатывала глаза. Ее прагматизм не позволял ей доходить до такого бесполезного возмущения, и, хотя ей было ясно, что люди страдают от склада характера Петера, терпение ее было на исходе.
– Ну идем уже, я открою бутылку вина, – сказала она, когда Петер замолчал.
Он помотал головой. На кухне налил себе стакан воды и выпил его.
– Этот мир больше не для меня, Рахель, – твердо сказал он, глядя в окно.
Следующие полчаса она провела с ним за кухонным столом, с мокрыми волосами и холодными ногами. С исчерпывающими подробностями он рассказывал ей о случившемся, а Рахель сидела, поджав ноги на стул, и слушала.
На семинаре на тему «Распределение половых ролей в литературе девятнадцатого века» Петер выдал обширный список источников. Несколько участников запротестовали против такого объема и обосновали свой протест тем, что во всем этом выявляются одни и те же мужские и женские клише. Бинарное распределение, в которое больше никто не верит. Достаточно прочитать одну из этих книг или даже пару отрывков, и уже ясно, о чем речь. Петер аргументировал тем, что это противоречит требованиям университетского обучения – ограничиваться лишь одним примером или отрывками из книги. И даже если после полного прочтения окажется, что преобладают клише, унаследованные из прошлого, все же это поставит интересные вопросы. Можно будет спросить себя, не кроется ли в этих клише правда. Можно будет развить гипотезы и обсудить их. Он выдвинул тезис, что женщины часто назначают приоритетными иные ценности и цели в жизни, чем мужчины. Чистое стремление к власти, например, им зачастую чуждо, и в этом состоит их весьма симпатичное отличие от многих мужских нарциссов в позиции власти. В этот момент в маленькой группе поднялся такой шум, какого он не видел за все годы преподавательской работы.
Особенно скандалила одна персона – Оливия П.
Что он, дескать, особенно подлый шовинист, если хвалит женщин за то, что они не властолюбивы, вместо того, чтобы подкрепить их в стремлении к власти. Петер тут же возразил и, обращаясь к ней, называл ее «госпожа П.», на что она бросила ему в лицо негодующее «Я небинарный человек!» На мгновение он и впрямь лишился дара речи, потом заглянул в список участников и заметил, что она значится в этом списке как госпожа Оливия П. Оливия П. взорвалась. Мол, действительно ли он отказывается признать, что она ни то, ни другое? Он ответил: мол, ничего подобного, он всего лишь сказал, что в этом списке она значится как женщина, – после этого все утонуло в скандальном реве.
Произошедшее Петер описал ей в мельчайших деталях.
– Боже мой! – наконец прервала его Рахель. – Ты и в самом деле иногда бываешь… – Она чуть не сказала «мелочным крохобором», но вовремя осеклась и продолжила: – Кто знает, какую историю пришлось претерпеть этой бедной персоне. Да называй ты ее уже так, как она хочет!
Он взглянул на нее с отчуждением. В его лице подрагивал какой-то нерв. Потом он встал и ушел к себе в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.
После этого случая между ними все было тихо, и она не обратила внимания на то, что происходило потом. Только когда однажды утром в одной из центральных ежедневных газет она увидела статью, ей стал ясен масштаб случившегося: «Вечно-вчерашние. Профессор германистики Технического университета Дрездена отказывает персоне-трансгендеру в признании ее небинарной половой принадлежности». То, что затем последовало, было возмездием восточному блоку. Дескать, закосневшие в устаревших идеях так и не научились мыслить открыто и свободно. Их отсталость прекрасно проявилась на примере господина профессора Вундерлиха и так далее и тому подобное. Мол, все это ужасная дикость, которую они больше не могут слышать.
Она отменила назначенный прием утренним пациентам и поехала в университет.
Петер был у себя в кабинете. Он сидел на стуле, отвернувшись от письменного стола и глядя в окно. Его руки лежали на спинке стула.
– А, это ты, – только и сказал он, когда она поспешила к нему, чтобы обнять.
И потом Оливия П. развернула в соцсетях настоящую бурю из дерьма.
Поначалу Петер реагировал безучастной непонятливостью; не только не защищался, но и не высказал вообще ничего по поводу того, чем разразились «Фейсбук, Твиттер и компания». Однако он недооценил динамику происходящего. Вскоре в коридорах университета висели плакаты с его портретами и вырванными из контекста фразами, которые Петер произносил в своих лекциях и на семинарах.
В разговоре с деканом факультета и ее заместителем его упрекнули в неловком обращении с Оливией П. И что его замечание о том, что она значится в списке как женщина, было лишней провокацией, а протест молодых людей при демократии полностью легитимен. Дескать, все призываются на путь употребления языка, избавленного от дискриминации. И впредь Петеру следует вести себя умнее, чтобы все это дело как можно скорее поросло быльем.
– Но знаешь, что самое худшее во всей этой истории? – спросил он усталым приглушенным голосом и тут же ответил сам себе: – Что ты нанесла мне удар в спину.
Рахель лежала в своей комнате на кровати. Снаружи, в мастерской ее ждала приготовленная сигарета, и теперь было самое время ее выкурить. Она села и потянулась в пояснице. По дороге вниз вспомнила, что холодильник почти пуст, и хлеба не хватит даже до завтра. Она вернулась, снова постучалась к Петеру, дождалась ответа и приоткрыла дверь на маленькую щелочку.
– Я быстренько съезжу за продуктами. Что-нибудь тебе привезти?
– Нет. То есть… – он повернулся к ней. – Кусок копченой рыбы был бы кстати. Голец, или угорь, или что уж там будет.
Она кивнула. И обрадовалась, что он хоть чего-то хочет.
Она неторопливо выехала со двора. Метрах в двадцати позади дома в глаза ей бросился большой валун – в детстве он казался ей гигантским. Виктор однажды поднял ее, поставил на этот камень и рассказал, как тысяч пятнадцать лет тому назад ледник приволок его сюда, лед потом растаял, а валун остался. И что озеро тоже образовалось из таяния ледника, и весь ландшафт с его мягкими холмами есть результат последнего оледенения. Конечная морена. Слова, которые она судорожно старалась запомнить. Но то, что озеру, в котором она купалась, было уже пятнадцать тысяч лет, вызывало в ней брезгливость.
– В такую старую воду я не полезу! – объявила она после этого своей матери и Рут, и от их смеха ей стало обидно.
Эта каменная глыба и до сих пор выглядела внушительно, но – как случается со всяким предметом, который можно объяснить и классифицировать, – от нее больше не исходило волшебства.
Понадобилась добрая четверть часа, чтобы добраться до супермаркета. Рахель набрала полную тележку, чтобы не так скоро выйти из торгового зала, на обратном пути домой остановилась у рыбного магазина в деревне, купила копченого гольца и угря, спросила, нет ли отходов для аиста, и продавец отдал их ей бесплатно. После этого она уже заспешила домой.
Петер сидел за столом под раскрытым зонтом от солнца и разговаривал с аистом. Птица время от времени всхлопывала бесполезными крыльями, но не отходила от Петера ни на метр. Когда Рахель заглушила мотор, они оба пошли ей навстречу; Петер открыл багажник и начал переносить покупки в кухню. Аист оставался у машины.
– Я и рыбу привезла, – сказала она в доме и достала из хозяйственной сумки пакет. – Угорь и голец, совсем свежие.
– Прекрасно, – он улыбнулся. – А про господина Аиста ты не подумала?
В ответ она протянула ему пакет с рыбными отходами.
– Прекрасно, – сказал он еще раз, довольный, взял у нее из рук пакет и вышел с ним во двор.
Рахель на минутку присела к кухонному столу. Она вдруг почувствовала себя очень усталой.
Выглянула из окна. Солнце уже перевалило через зенит. Аист накинулся на еду, а Петер отгонял кошек. Рахель же не чувствовала ни голода, ни желания что-нибудь приготовить. И, прибрав покупки, она проскользнула через двор и юркнула в мастерскую.
Как раз в тот момент, когда она уже хотела закурить сигарету, Петер открыл дверь и заглянул внутрь.
– А я тебя ищу. Не сделать ли мне салат? Поедим его с рыбой.
– Хорошо бы! – торопливо сказала она.
– А ты сделаешь к нему свою вкусную заправку? Я не знаю состав.
Она незаметно отложила сигарету за книги на верстаке и пошла за Петером в кухню.
Петер включил радио, несколько секунд слушал новости, потом застонал, помотал головой и стал искать другую станцию. Он перескакивал через шлягеры, поп-музыку и болтливую рекламу и остановился, заслышав квинтет «Форель» Шуберта.
– Так-то оно лучше, – одобрил он и принялся мыть салат.
Рахель смешала в чашке масло, уксус, горчицу, мед, лимон, перец и соль. Взбила все это маленьким венчиком до состояния пены и попробовала, окунув туда указательный палец. Осталась довольна. Именно эти противоположности и делают еду вкусной – сладкое и соленое, сладкое и острое, сладкое и кислое. Она мельком глянула на Петера и спросила себя, почему он не замечает, что различия между ними как раз и порождают притягательность. Как родители, они входили в зацепление, словно два зубчатых колеса, и составляли хорошо работающий семейный приводной механизм, на который их дети всегда могли положиться. Но горе, если Рахель вспенивалась через край. Беда, если прорывалось что-то избыточно живое. Тогда Петер втягивался, как улитка, в свой домик и пережидал. А в литературе он любил нетерпеливые и порывистые характеры. Только там он мог к ним приблизиться, не опасаясь для себя урона.
Она взяла нож и разделочную доску, подсела к нему за стол. Как Петер режет огурцы – тщательно и почти на равные кусочки, – так же он подходил и ко всему остальному. Между планом и его воплощением у него не было зазора; его слова никогда не расходились с делом. В этот нрав Рахель и влюбилась почти тридцать лет тому назад. После долгого времени пребывания в хаосе это было как падение в мягкую, теплую постель.