О лошадях и людях

Глава 3

Чем больше я стараюсь вспомнить сон, который видела ночью, тем более смутно его себе представляю. Словно пытаешься сшить нитками облако или выложить узор из пепла. Но от тех моментов, которые я помню, сердце начинает биться чаще. Лошади, скачущие ко мне. Их стремительный бег. Вороной, который остановился передо мной и заглянул мне в душу.

– Риз!

Прокатившийся по классу смешок вырывает меня из мира грез. Миссис Рот смотрит на меня. Повышенный тон означает, что она уже несколько раз повторила вопрос.

– Расскажи, почему нужно быть осторожными с висячими причастиями, – обращается она ко мне.

Я не успеваю ответить миссис Рот, как Лекси Петерсон, сидящая прямо за мной и заслуживающая ненависти хотя бы потому, что у нее идеальные зубы и большие сиськи, подает голос:

– Уж ее-то папаше все равно, где висят его причастия.

Остальные ребята смеются. Я бы тоже посмеялась, если бы речь шла не о моем отце.

– Заткнись, Лекси, или я тебе учебник грамматики в задницу запихаю.

– Что ты сказала, дорогая моя? – переспрашивает миссис Рот.

Она ровесница динозавров и почти глухая. Единственный учитель в нашей школе, который до сих пор пользуется меловой доской.

– Я просто спросила, кому вообще нужна грамматика.

Тут она срывается с катушек и превращается в старушенцию на реактивной тяге. Размахивая мелком, миссис Рот пускается в пространные рассуждения о важности пунктуации и о том, как простая запятая может изменить смысл предложения. Крошки мела летят во все стороны, пока она огромными буквами выводит на доске предложение.

Обернувшись, она смотрит на меня и отчетливо произносит каждое слово:

– Идем есть деда. – Потом она вставляет в предложение запятую с таким нажимом, что мелок ломается пополам. – «Идем есть, запятая, деда, точка» означает не совсем то же самое, что «Идем есть деда, точка». Верно, мисс Кому-Вообще-Нужна-Грамматика? – И добавляет: – Пунктуация может спасти человеку жизнь!

– Любому, у кого есть мозги, понятно, что никто не станет есть деда из-за одной пропущенной запятой, – бормочу я.

За это миссис Рот оставляет меня после уроков. Похоже, она не настолько глухая, как мне казалось.

Два часа и двадцать страниц рабочей тетради спустя я достаю из рюкзака свой телефон с батареей-инвалидом. Мало того что отец никак не расщедрится на новый телефон, так еще с тех пор, как я уронила его на пол в туалете бургерной, батарея держит только половинный заряд даже в удачный день.

Я пишу отцу ту же ложь, что и всю последнюю неделю: «Иду на соревнования по легкой атлетике». Еще были варианты «иду в торговый центр с друзьями», «остаюсь на дополнительное занятие по биологии» (как смешно) и «репетируем спектакль в школе» (еще смешнее). Большинство отцов обычно начинает сходить с ума, если их дочери присылают сообщение на пару часов позже положенного. Но в последнее время отец перестал обращать внимание на такие мелочи, как время.

Я быстрым шагом выхожу из школы, огибаю спортзал, наполненный скрипом баскетбольных кроссовок и криками тренеров, и направляюсь в сторону футбольного поля, по которому толпа детей безнадежно носится за единственным мячом. Выдернув велосипед из стойки на стоянке, еду вдоль желтой вереницы поздних школьных автобусов подальше от здания, построенного из того же скучного кирпича, что и местная тюрьма. Иногда мне кажется, что в тюрьме учат более полезным вещам вроде электросварки и управления вилочным погрузчиком. Или, во всяком случае, люди там приятнее и кормежка лучше.

Выезжая со стоянки, я по дуге огибаю тошнотворно-зеленую вывеску «Средняя школа Бьюлы». До летних каникул мне остается провести в этой хваленой мышеловке всего один месяц. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы изгнать из легких затхлость школьных коридоров. Нужно очистить мозги от мешанины из жизнеописания Жанны д’Арк, значений икса и дурацких правил о висячих причастиях.

Я не всегда ненавидела школу. Все началось с тех пор, как папа сказал: «Тебе придется на время забыть о лошадях, Риз». Но я изначально горбатилась в школе только ради того, чтобы ездить верхом. Папа вечно талдычил: «Учеба на первом месте» и все в таком духе. И разрешал мне садиться в седло только после того, как будет сделано домашнее задание.

Призывая забыть о лошадях, отец смотрел мне прямо в глаза. Это было в день маминых похорон. Все наконец разъехались из нашего дома, и мы прибирались на кухне. Пропустив стадию обиженно надутых губ, я сразу беззвучно заплакала и отвернулась, чтобы он не увидел моего лица.

– «Придется»? – Я притворилась, будто ищу губку. – В каком смысле «придется»?

Отец попытался сменить тему:

– И кто будет все это есть? – Он вывалил четверть запеканки из сотейника в мусорное ведро.

Стоя рядом с папой перед раковиной, я приготовилась помыть сотейник, но не смогла взять его в руки, когда папа протянул его мне. Просто стояла и плакала, глядя в мусорное ведро, содержимое которого выглядело так, будто кого-то вырвало брокколи. Мне было трудно дышать. Просить меня забыть о лошадях было все равно что просить забыть о маме.

– Прости, Риз. Управлять конюшней… – Его голос замер, да я и все равно не слушала.

Отец выбросил в ведро остатки очередной запеканки.

– Папа, но мы всегда только этим и занимались.

Он вылил в раковину недопитое вино из двух бокалов и со звоном поставил их рядом с мойкой.

– Я собираюсь отказаться от аренды конюшни. Хочу найти другую работу, – сообщил он, словно сам только сейчас в первый раз это осознал.

– Но… мы больше ничего не умеем.

– В понедельник я выхожу на работу в «Кистоун», буду продавать окна.

– Окна? – Я не могла допустить, чтобы он совершил такую ошибку. – Это же совсем не твое. Ты сам говорил тысячу раз: работа в поле или в конюшне лучше любой другой. Говорил, что иначе у тебя мозги протухнут.

– Тогда я думал, что у меня есть выбор!

Он швырнул последнюю запеканку в ведро вместе с алюминиевой формочкой и выскочил из дома.

Через два дня на дорожке перед конюшней выстроилась вереница прицепов, словно в город приехал цирк. Одну за другой лошадей, которых я любила и о которых заботилась, у меня на глазах выводили из денников, грузили в чужие прицепы и увозили. Петуния, одна из кобыл, которых мама вырастила на ферме и часто возила в прицепах, отказывалась грузиться. Она пятилась и вставала на дыбы. Никогда раньше с ней такого не бывало. Словно Петуния понимала, что на этот раз не вернется.

Некоторые покупатели расхаживали возле своих грузовиков с видом жадных голодных гиен. Папа отдавал лошадей по бросовой цене. Не торговался, не спорил – просто принимал первое же предложение, словно распродавал хлам с чердака.

Когда Делия пошла к деннику Бесценного Дара с недоуздком в руках, я выскочила перед ней:

– Только не Дар! Он останется здесь!

Она наклонилась ко мне, словно разговаривала с неразумным малышом.

– Милая, я понимаю, что тебе тяжело, но такое иногда случается…

Я попыталась выхватить у нее недоуздок, но Делия успела отдернуть руку.

– Он поедет в хорошее место, солнышко.

Я бросилась к отцу:

– Пожалуйста, папа! Только не Дар! Он не может участвовать в скачках! Ты же знаешь, что бывает с лошадьми, которые больше не могут скакать!

Папа даже не взглянул в мою сторону, в сторону Бесценного Дара, в сторону Делии Бойд. Вместо этого он свалил попоны и сбрую в проходе и говорил каждому входившему: «Берите, что хотите».

Когда Делия закрыла дверцы прицепа за Бесценным Даром, я снова подбежала к ней.

– Пожалуйста, не забирайте его. Его место здесь, со мной.

Она отряхнула руки и склонила голову набок.

– С ним все будет в порядке. Вот увидишь.

Я протянула руку между прутьями решетки в окошке прицепа и почесала шею Дара. Он смотрел на меня с немым вопросом в глазах: «Зачем меня посадили в чужой прицеп? Зачем меня увозят?»

– Не бойся, друг. Я тебя верну. Обещаю!

Потом Делия села в машину и повезла прицеп с маминым Бесценным Даром. Прицеп удалялся, и мне оставалось только смотреть на предупреждающую надпись красными буквами на бампере: «Осторожно! Лошади!»

– Мама никогда тебе такого не простила бы! – набросилась я на папу.

– Детка, иногда приходится делать не то, что хочется, а то, что необходимо. – Он бросил в кучу потертый повод. – Без маминого руководства конюшня нас вконец разорит.

Я подобрала все, что смогла, из кучи и разложила по местам. Тогда он и сказал:

– Послушай, Риз. Может быть, когда-нибудь мы сумеем вернуть себе эту конюшню. Просто понадобится время.

Это был наш последний день в Биг-Грин-Барн.

Как и предлагал отец, я перепробовала множество других занятий. Занятий, которые, пока однажды мы не вернемся в Биг-Грин-Барн, помогли бы мне забыть о лошадях. Как же! Уроки хип-хопа убедительно продемонстрировали, что у меня напрочь отсутствует чувство ритма. От курсов керамики я отказалась после того, как ваза, которую я пыталась вылепить, расплылась по гончарному кругу и стекла на пол студии. Во время игры в лакросс команда словно играла сама по себе, а я – сама по себе.

Зато я научилась ругаться. Много ругаться. Отцу это не нравится, поэтому я практикуюсь при каждой возможности. Потому что папа ошибся. Все эти занятия не помогли мне «завести новых друзей» или «справиться с одиночеством». И не помогли забыть о лошадях. Они лишь заставили меня еще отчетливее осознать, что ни на что другое я не гожусь.

Ну и черт с ними! Ни слова ему не говоря (да он бы все равно не заметил), я окончательно забросила новые занятия. Кроме ругани.

Вместо этого я теперь каждый день сажусь на велосипед. Я знаю дорогу к Биг-Грин-Барн так хорошо, что, кажется, могу даже и не рулить. Словно конюшня притягивает меня. Как во сне.

Я сворачиваю налево на Секия-драйв. Как и большинство улиц в городе Бердвуд штата Южная Дакота, приткнувшемся прямо между двумя резервациями, это название пришло из языка племени лакота. Мама всегда называла улицу Верблюжьими Горбами. Два ее холма поднимаются и опускаются передо мной, словно аттракцион в парке. Приходится сначала хорошенько раскручивать педали, а потом резко отпускать. Ветер свистит в ушах. Я наклоняюсь к рулю и приподнимаюсь на сиденье, представляя себя жокеем на лошади. Выхожу на финишную прямую. Снова поставив ноги на педали, я готовлюсь пронестись мимо дорожки, которая раньше вела к молочной ферме Скотта, а теперь там раскинулся новый жилой квартал: десять больших квадратных домов и десять больших квадратных дворов. Я оглядываюсь, не видно ли собак: мелкой замарашки и крупного неповоротливого увальня. Они всегда успевают услышать меня раньше, чем увидеть. Разумеется, на углу собаки меня атакуют. Я кручу педали еще быстрее. На спуске с холма я набрала скорость, но мелкая псина нагоняет меня и с тявканьем щелкает зубами у заднего колеса. Крупный пес вприпрыжку бежит следом, подбадривая шавку утробным басовитым лаем.

Потом я что-то слышу. Бой барабана. Оглядываюсь по сторонам. Что там такое? Оркестр? Машина с орущим радио?

И тут до меня доносится дыхание. Глубокое, прерывистое. Оно отпугивает собак. Псы разворачиваются на месте и бегут к домам, поджав хвосты.

Грохот становится громче. Земля под колесами велосипеда трясется. Дыхание тоже слышится все отчетливее. Я оглядываюсь через плечо. За мной скачут лошади. Целая куча лошадей.

Руль велосипеда выскальзывает из рук. Переднее колесо начинает вилять. Если я упаду, меня затопчут. Если сбавлю скорость, лошади сделают из меня пюре. Я выравниваю велосипед и кручу педали изо всех сил. Размеренный стук сердца в груди переходит в неровный трепет. Совсем рядом с колесом велосипеда я вижу копыта.

Вороной конь скачет вровень со мной. Он ведет за собой весь табун.

Вскинув голову, он мотает ею, словно ему весело. Словно просто развлекается. Вороной так близко, что может коснуться меня носом. Он смотрит на меня, выбрасывая ноги еще дальше, вырывается вперед, и теперь весь табун скачет вокруг меня. Лошадей очень много. Тела движутся так, будто связаны между собой невидимой нитью. Повсюду вокруг – гривы и хвосты.

Ноги соскальзывают с педалей. И тут ревет гудок. Навстречу мне мчится машина. Я на самой середине трассы.

– Прочь с дороги! Совсем спятила?! – орет водитель пикапа.

Я прижимаюсь к правой обочине и бью по тормозам. Лошади тоже сворачивают правее, но не останавливаются. Табун виляет из стороны в сторону, а потом сворачивает вбок мимо почтовых ящиков на лужайки, огибая дома и качели. Воздух наполнен густой пылью. Я стою на краю дороги, вцепившись в руль велосипеда.

Лошадей больше не видно.

По спине ползут мурашки, шея слабеет. Пыль, едва не задушившая меня, осела на землю. Что здесь делали лошади? И куда они делись?

Кузнечик скачет по изрытому бороздами черному асфальту и исчезает в траве. В небе, оставляя за собой белый след, летит самолет. На телеграфном столбе болтается на ветру объявление: «Покупаем уродливые заброшенные фермы».

Мой взгляд скользит по белой линии вдоль края дороги к вершине холма и обратно к тому месту, где стою я. Асфальт весь в выбоинах. У меня под ногами он встречается с грунтовой обочиной. У самой моей ступни – небольшая ямка. В ее центре лежит серовато-белый камень. Я поднимаю его и верчу в руке. Края у него острые и неровные. На одной из граней виднеется розовое пятнышко. Я пытаюсь стереть его пальцем, но не получается. Камешек словно изрыт оспой. Я кладу его на ладонь и внимательно разглядываю. Ничего особенного. Но мне нравится, как он лежит в руке.

Мимо медленно проезжает другая машина. Водитель возится с радиоприемником. Обе девушки на заднем сиденье – в наушниках. Их губы движутся, повторяя слова разных песен. Каждая в своем отдельном мире. Так и хочется крикнуть: «Эй, вы видели?!»

Я открываю рот, но голоса нет.

Поставив ногу на педаль, я убираю камешек в карман.

Глава 4

Когда мне было лет восемь или девять, я слышала, как Флип Диксон, друг отца, рассказывал, будто однажды ночью увидел своего умершего отца в дверях передвижного дома. Отец и Флип тогда чинили петли на дверцах прицепа для лошадей.

– Встаю в туалет, гляжу – а он стоит в своих шортах и футболке «Су-Фолс кэнариз», – рассказывал Флип.

Во время этого разговора отец с Флипом продолжали работу, словно речь шла о лошадях, машинах или погоде.

Вот я и решаю: если Флип мог говорить с отцом о привидении, то и я могу рассказать папе о диких лошадях. Да и с кем еще мне говорить? Уж точно не с девчонками, с которыми мы вместе занималась танцами.

Отец на кухне, на нем новая рубашка. На ужин придет его очередная подружка. Беспроводная колонка для проигрывания их дурацких песен уже наготове. Он готовит соус для спагетти – вроде как из банки, но добавляет туда всякую хрень и называет соус домашним.

– Знаешь, я сегодня ехала по Верблюжьим Горбам, и вдруг откуда ни возьмись меня окружил табун диких лошадей. – Я делаю паузу, чтобы убедиться, что отец меня слушает. – Папа?

– Да, ты ехала на велосипеде… – Он пробует соус на вкус и добавляет соли.

– И вдруг откуда ни возьмись – табун лошадей.

– Вся в мать, – смеется он. – Прекрасное воображение.

– Нет, пап. Я серьезно. Они меня окружили. Сначала появился большой вороной, подскакал прямо ко мне. А потом меня окружил весь табун.

Мне хочется описать подробнее, но отец качает головой, помешивая соус.

– Риз, не сейчас. Я тоже помню диких лошадей. Но, пожалуйста, не сейчас.

– Но, пап… Я говорю не о той поездке. Это было сегодня.

Отец с силой бьет деревянной ложкой по столу. Его красивую рубашку усеивают красные пятнышки.

– Риз, пожалуйста! – Он смотрит на рубашку. – Черт…

На следующий день все повторяется. Я занимаюсь лабораторной работой, и хотя иногда на уроках естествознания витаю в облаках или даже засыпаю и вижу сны, теперь я как раз наливаю одну жидкость в другую, чтобы увидеть химическую реакцию, и в этот момент слышу рокот. Размеренный ритм. Сначала я решаю, что это репетирует школьный оркестр. Но, выглянув в окно, вижу их. Лошадей. Они бегут по футбольному полю. Я роняю пробирку, заливая хлоридом меди никому не нужные данные, и напарница по лабораторной работе обзывает меня дурой. Я уверена, что мне не показалось. Надо попробовать снова поговорить с отцом.

Вернувшись домой, я вижу, что отец пьет пиво на кухне. Он вручает мне стакан рутбира[3] с мороженым.

– Закуски уже наготове, – добавляет он.

Я следую за ним в гостиную. Он плюхается на диван.

Совсем забыла, что сегодня игра. Мы всегда смотрели их втроем. Результат меня не интересовал, а вот закуски стоили потраченного времени. Мама готовила для меня лакомства, которые сама любила в детстве. Я отпиваю рутбира, но так и не набираюсь смелости сказать отцу, что у мамы получалось намного лучше. Как можно испортить такой простой коктейль?

Папа ставит на кофейный столик блюдо с разогретыми в микроволновке маленькими сосисками в тесте и отправляет себе в рот сразу две. Я ложкой топлю шарик мороженого в стакане и смотрю, как он снова всплывает. Отец изо всех сил изображает, что он рад началу нового бейсбольного сезона.

– В этом году у них есть шансы, – кивает он в сторону телевизора. – Слава богу, они продали того придурка. Это хорошо. – Он имеет в виду питчера – всегда только питчера.

Отец орет на телевизор весь иннинг, потом на экране появляется реклама красивого пикапа, в котором хватит места для детей, собак, бабушки и походного снаряжения. Все пассажиры пикапа счастливы. Папа, кажется, тоже счастлив.

– Знаешь, я снова видела лошадей.

Вопрос застает его с банкой пива у рта. Он отставляет опустевшую банку в сторону и встает за следующей.

– Лошадей? – переспрашивает он, направляясь на кухню.

– Да. Помнишь, я тебе о них рассказывала? Диких лошадей, которые попались мне на пути.

– А… Воображаемых, – смеется он, роясь в холодильнике.

– Ну, мне они не кажутся воображаемыми.

Он открывает банку по пути обратно к дивану.

– Милая, мисс Гарленд говорила нам, что такие яркие видения возможны после аварии. Помнишь, что нужно делать? Метод «пять – четыре – три – два – один». Сосредоточиться на пяти вещах, которые видишь, четырех вещах, которые осязаешь, трех вещах, которые слышишь, двух вещах, которые чуешь носом, и на одной вещи, которую…

– Ощущаешь на вкус. Я помню, папа. Но я действительно вижу диких лошадей. Вижу их, когда еду на велосипеде, когда смотрю в окно в школе. – Я стараюсь придать голосу капельку драматизма.

Папа смотрит на меня так пристально, что мне хочется притвориться, будто я собираюсь сделать еще глоток рутбира. Я надеялась, что он скажет: «Бог с ней, с игрой. Расскажи подробнее о лошадях» или «Поехали их искать». Но он смотрит то на меня, то в телевизор, то снова на меня и снова в телевизор, и так раз шесть или семь. Я разглядываю каплю рутбира у себя на коленке.

Из телевизора на нас обрушивается очередная порция роликов. В первом рекламируют лекарство от аденомы простаты. Во втором мистер Гибсон, местный агент по недвижимости, мнящий себя телезвездой, вещает: «Ваша ферма так уродлива, что при виде нее плачут младенцы? Она так уродлива, что вы накрыли бы ее бумажным пакетом, попадись вам подходящий размер? Не стоит беспокоиться: мы покупаем уродливые заброшенные фермы. Просто позвоните…»