Весёлая тётя

Глава 1

Воздушные шары под потолком шевелились от кондиционера – как медузы в тёплом течении. «Хэппи бездей ту ю» орало из колонки, сбиваясь на третьем «ту ю»: Алиса наступила на провод.

Марина поймала хомяка.

Говорящий хомяк – рыжий, размером с два кулака, с блестящими пластиковыми глазами – сползал с горки подарков, норовя рухнуть на пол и раскрошить свой механический мозг. Она подхватила его за холку за секунду до катастрофы.

– Осторожнее, чемпионка, – сказала она, возвращая игрушку на место. – Он же тебе стихи читать будет. Всю ночь. Представляешь?

Алиса представила. Завизжала. Обхватила хомяка так, будто он был сделан из мяса и преданности, а не из китайского пластика.

– Тётя Марина! Тётя Марина! А он правда говорит? А как его включить? А батарейки есть?

Марина присела на корточки. С пятилетними нужно говорить на уровне их глаз – она вычитала это в журнале, который листала в очереди к стоматологу, и запомнила навсегда. Бесполезная, как казалось тогда, информация. Осела в подкорку. Ждала своего часа.

– Батарейки вон там, – она кивнула на упаковку, ловко разорвала плёнку ногтем. – Видишь, у него на животе липучка. Отстегнёшь – там отсек. Хочешь сама?

Алиса хотела. Алиса всё хотела сама. Марина смотрела, как маленькие пальцы неуклюже, но сосредоточенно пытаются совместить плюс и минус, и чувствовала в груди странное, знакомое, давно уже не острое, а притуплённое тепло.

В этот момент сзади подошёл Сергей.

Он возник бесшумно – высокая фигура в джинсах и рубашке навыпуск, с бокалом в каждой руке. Один – золотистый, шипучий, с лёгкой дымкой пузырьков. Второй – прозрачный, с кусочком льда и долькой лимона, утонувшей на дне.

– Ты же наша нянька, – он протянул ей прозрачный. – Безалкогольное?

Это не было вопросом.

Марина улыбнулась. Улыбка получилась автоматической, натренированной – как у стюардессы перед демонстрацией кислородной маски.

– Конечно, Серёж. Спасибо.

Она взяла бокал. Сделала глоток. Вода была тёплая, лёд почти растаял, лимон отдавал горечью цедры. Она пила и смотрела, как Сергей разворачивается, треплет Алису по макушке, подходит к Кате – своей жене, её подруге, матери этого ребёнка, хозяйке этого дома с воздушными шарами и горой подарков, – целует её в висок. Катя смеётся, поправляет выбившуюся прядь. Счастливая. Усталая. Настоящая.

Марина делает ещё глоток.

«Я – профессионал праздника, – думает она. – Мои инструменты – фокусы с батарейками и бесконечное терпение. Моя зарплата – их чувство вины передо мной».

Чувство вины – странная валюта. Её не обменяешь на ипотеку. На неё не купишь собаку, которой тебе нельзя заводить, потому что ты целыми днями в разъездах. Чувство вины копится на невидимом счету, и иногда вечером, когда Марина возвращается в свою стерильную квартиру, ей кажется, что этот счёт давно превысил все мыслимые лимиты. Что она могла бы купить на эти дивиденды целую жизнь. Только банкомата нет.

– Тётя Марина, смотри!

Алиса нажала кнопку. Хомяк засветился алыми щеками и заговорил голосом Николая Дроздова: «Здравствуй, друг! Хочешь узнать, как живут хомяки в дикой природе?»

– Хочу! – Алиса прижала игрушку к груди. – Мам, он будет со мной спать!

Катя обернулась, бросила быстрый взгляд – благодарный, тёплый, чуть виноватый.

– Марин, ты гений. Я даже не помнила, что она просила этого хомяка.

– Я записала, – сказала Марина. – Полгода назад. Ты мне в ватсапе кидала ссылку.

– Боже, у меня память как решето. – Катя качнула головой. – Спасибо. Правда. Ты нас так выручаешь.

«Нас».

Марина улыбнулась снова. Безалкогольное покалывало язык пузырьками углекислоты, хотя никакой углекислоты там уже не было.

Потом был торт. Три яруса, зеркальная глазурь, фигурки принцесс на верхушке. Алиса задувала свечи, Катя плакала, Сергей снимал на айфон. Марина стояла чуть в стороне, в арке между гостиной и кухней, и смотрела, как свет от свечей дрожит на детском лице, отражается в Катиных зрачках, искрит на стекле бокалов.

Ей никто не предложил кусок торта. Не потому, что забыли – просто свои разбирали сами. А она была не своя. Она была «няня на подхвате». Няни торт едят на кухне, если останется.

Осталось. Катя завернула ей огромный кусок в салфетку и сунула в сумку.

– Ты же любишь с кремовой розочкой, да?

Да. Любила. Когда-то, в другой жизни, где Марина была не тётей Мариной, а просто Мариной, тридцать седьмой размер ног, диплом журфака, нереализованные амбиции, она любила кремовые розочки.

– Спасибо, Кать.

– Ты останешься? Мы ещё чай будем пить.

– Нет, мне завтра рано вставать.

Врала. Завтра воскресенье. Завтра она проспит до одиннадцати, сварит себе яйцо, выпьет кофе в тишине и будет переставлять кружки с полки на полку – потому что больше нечем занять руки.

– Ну давай, береги себя.

Катино лицо – уже не в фокусе, уже переключившееся на следующую задачу: увести расшалившихся детей в комнату, долить вина подругам, проверить, не пересолила ли оливье. Марина стала фоном. Почти прозрачным.

Она вышла в подъезд. Лифт пах чужими обедами и освежителем. Торт в сумке тяжелел, кремовая розочка наверняка уже отвалилась и размазалась по салфетке.

«Господи, – подумала Марина. – У меня диплом с отличием. Я ездила в Индию одна, когда это было страшно. Я говорила на трёх языках с таксистом в Стамбуле и торговалась на базаре в Каире. Я умею сворачивать горы. Почему я сворачиваю только эти чёртовы башни из подушек?»

Лифт звякнул. Двери открылись.

Она вышла в прохладу паркинга, села в машину, включила двигатель и долго сидела, глядя на бетонную стену перед собой. Потом достала из сумки торт, развернула салфетку.

Кремовая розочка держалась. Идеальная. Розовая. Не для неё.

Марина откусила половину и зажмурилась.

Сахар ударил в кровь, требуя дофамина, обещая счастье за просто так. Она жевала и думала: через неделю у Лениного Паши день рождения, а она ещё не придумала, что подарить. Надо записать. Чтобы не забыть.

Она забыла, что завтра воскресенье, и можно никуда не ехать, никому не быть нужной, ничьих детей не развлекать.

Но когда убирала телефон в бардачок, заметки открылись сами. Новый список: «Паша, 3 года. Любит: тракторы, синий цвет, мультик про щенячий патруль. НЕ ДАРИТЬ: свистелки, краски, пластилин (Лена просила)».

Розочка застряла в горле. Сладко. Липко. Как будто её уже кто-то съел.

Глава 2

Утром Марина проснулась от тишины.

Не от будильника, не от шагов над головой, не от детского плача за стеной, не от звука кофемашины, которую включил бы кто-то, с кем можно было бы не разговаривать, но просто слышать, что ты не одна в этой вселенной. Тишина была плотной, как вата. Она лежала, глядя в потолок, и считала секунды между ударами сердца.

Раз. Два. Три.

В субботу она перекрасила ногти. Надо бы стереть – кутикула облезла. Но ради кого?

Четыре. Пять. Шесть.

Она села. Квартира встретила её безупречным порядком. Ни одной чашки в раковине. Ни пылинки на подоконнике. Диванные подушки взбиты и стоят ровно, как солдаты на параде. В гостиной ни одной лишней вещи – только книги корешок к корешку, только пульт на журнальном столике, только фикус в углу, который она поливает по средам и воскресеньям, потому что так написано в приложении «Мой сад».

Это была квартира человека, который либо очень счастлив, либо очень мёртв внутри.

Марина босиком прошла на кухню. Пол был холодный, идеально чистый – она мыла его вчера вечером, в одиннадцать, когда поняла: если не займёт руки, начнёт звонить Кате и спрашивать, как прошёл вечер. А Кате было не до неё. Катя выкладывала в сторис торт с недоеденным краем и подпись: «Наши девочки».

Наши.

Не её.

Кофеварка заурчала, выпустила пар. Марина достала кружку – белую, без рисунка. У неё было шесть таких, набор. Когда она покупала их в «Икеа», ей казалось, что это стильно. Минимализм. Взрослая жизнь. Теперь казалось, что она живёт в операционной.

Она сварила яйцо. Ровно семь минут, таймер на телефоне. Достала, обдала холодной водой, почистила. Скорлупа ссыпалась в ведро одним движением – она давно научилась делать это идеально, не оставляя осколков на пальцах.

Яйцо лежало на тарелке. Белое, гладкое, безупречное. Как вся её жизнь.

Марина смотрела на него и не чувствовала голода.

Вместо этого она встала и начала переставлять кружки.

Это был ритуал, о котором не знал никто. Даже мать, которой Марина звонила по воскресеньям ровно в двенадцать, потому что в полдень мама уже возвращалась из церкви и была расположена к беседе. Даже Катя, которая думала, что у Марины всё просто и легко. Даже она сама не могла бы объяснить, зачем каждое утро снимает с полки шесть одинаковых белых кружек, протирает их сухим полотенцем – хотя они чистые, она знала, что они чистые, она же их вчера мыла, – и расставляет заново.

Сегодня она поставила их в ряд по росту. Хотя они были одного размера.

– Идиотизм, – сказала она вслух.

Кружки не ответили.

Телефон завибрировал. Она посмотрела на экран – мама. Ровно двенадцать. Пунктуальность, которой можно резать хлеб.

– Мам, привет.

– Здравствуй, доченька. Как спалось?

Хороший вопрос. Как спалось в квартире, где тишина давит на уши, а белые кружки выстроились в ряд, потому что больше нечем занять руки?

– Нормально. А ты как?

– Слава богу. Была у всенощной, батюшка проповедь хорошую читал. О чадородии.

Пауза. Марина физически ощущала, как мать на том конце провода набирает воздух в лёгкие, готовясь к залпу.

– Мариночка, я тебе как мать скажу. Ты уже не девочка. Тридцать семь – это возраст. Организм уже не тот. А ты всё по гостям, по подругам, с чужими детьми возишься. Свои-то когда будут?

Кружка в руке Марины дрогнула.

– Мам, мы это обсуждали.

– Обсуждали, обсуждали. Я тебе одно скажу: Бог дал ребёночка, даст и на ребёночка. А ты всё умничаешь, карьеру строишь. Какую карьеру, Марина? Ты кем работаешь? Фотографом на детских праздниках? Это разве профессия?

– Я на фрилансе работаю.

– Ах, на фрилансе. – Мамин голос сочился иронией, замешанной на материнской боли. – Слово-то какое иностранное. А по-нашему, по-русски: не замужем, детей нет, денег нет. Подружки твои вон уже по двое-трое нарожали, а ты всё с ними, как приживалка.

– Я не приживалка.

– А кто? Ты им детей нянчишь бесплатно. Они тебя за это за стол сажают? Или ты думаешь, они тебя уважают?

Марина молчала. В горле застрял ком, твёрдый и горький.

– Я не бесплатно, – выдавила она наконец. – Они мои подруги.

– Подруги, – мама вздохнула, и в этом вздохе было сорок лет её собственного разочарования: брошенный муж, несбывшиеся надежды и бесконечное «я же тебе добра хочу». – Ладно, доченька. Дело твоё. Я тебя не неволю. Только ты подумай: время идёт.

Время идёт. Самая страшная фраза в русском языке.

– Хорошо, мам. Я подумаю.

– Подумай. Кота опять не завела?

– Нет.

– И правильно. Кот – это первый шаг к сорока кошкам. Ты уж лучше мужика найди, пока не поздно.

– Пока не поздно.

– Ну всё, давай. Целую.

– Целую.

Гудки.

Марина опустила телефон. Кружка в её руке – та самая, белая, без рисунка – стояла на столе. Она переставила её на полку. Потом сняла. Потом поставила обратно.

«Кот, – подумала она. – Кота я могу завести».

Она даже открыла сайт приюта. Листала морды – усатые, грустные, с надеждой в глазах. Трёхцветная девочка по кличке Ася искала дом. Рыжий мальчик Тимофей – ласковый, привитый, кастрированный. Марина смотрела на Тимофея, и Тимофей смотрел на неё с экрана. У него были зелёные глаза и немного облезлое ухо.

«Я тебя заберу», – подумала она.

А потом представила, как входит в квартиру. Тишина. Только кот мнёт лапами диван. Она разговаривает с ним, потому что больше не с кем. Покупает ему дорогой корм и лоток с наполнителем. Ставит миски на пол – туда, где когда-нибудь могли бы стоять детские ботиночки.

Она представила мамин голос: «Ну вот, доигралась. Кот – это первый шаг».

Закрыла вкладку.

Тимофей остался в приюте. Наверное, его заберёт кто-то другой. Кто-то, кто не боится, что кот станет не компаньоном, а приговором.

Марина сидела на кухне. Яйцо остыло, покрылось неаппетитной плёнкой. Кофе тоже остыл. Кружки стояли на полке – шесть штук, в ряд, идеально ровно.

Она не плакала. Она давно разучилась плакать. Вместо слёз внутри оседала сухая, колючая пыль.

Часы показывали половину первого. Впереди был целый день. Пустой, как начищенная до блеска раковина.

Марина взяла телефон, открыла чат с подругами. Там было тридцать семь непрочитанных сообщений. Она пролистала, не читая: фото детей, обсуждение садика, жалобы на мужей.

В самом низу Катя написала: «Девки, мы ж хотели летом дом снять. Давайте решать, пока цены не взлетели».

Марина смотрела на экран. Ей нечего было ответить. У неё не было детей, которых нужно вывозить на природу. У неё не было мужа, с которым нужно обсуждать бюджет. У неё не было голоса в этом чате – только право читать и молча завидовать.

Она набрала: «Я могу помочь с организацией».

Отправила. И сразу пожалела.

Через минуту пришёл ответ от Кати: «Ой, Мариш, было бы супер! Ты у нас главный специалист по праздникам :)»

Смайлик. Скобочка. Добрая. Фальшивая.

Марина отложила телефон. Встала. Протёрла и без того чистую столешницу. Переставила мыльницу ближе к краю. Поправила полотенце.

Ей было тридцать семь. У неё была чистая квартира, красный диплом, три языка и никаких котов.

Она посмотрела на часы: 12:47. До вечера ещё целая вечность.

– Господи, – сказала она вслух. – Ну хоть что-нибудь.

Телефон молчал. Кружки молчали. Только фикус в углу тихо шевелил листьями под сквозняком из кондиционера.

За окном проехала машина с открытыми окнами – оттуда неслось радио, женский голос пел о том, что любовь нечаянно нагрянет. Марина слушала, как звук удаляется, тает, превращается в ничто. Она подумала: интересно, сколько ещё воскресений она вот так просто переживёт. Не живёт – переживает.

Она не знала ответа.

Телефон снова пиликнул. Катя прислала фотографию вчерашнего торта: крупным планом кремовая розочка, подсвеченная золотом свечей. Подпись: «Вкуснота! Спасибо ещё раз, ты чудо».

Марина посмотрела на фото, выключила экран.

«Чудо, – подумала она. – Чудо, что я ещё не рассыпалась».

В комнате было тихо. Только фикус шуршал листьями. Марина подошла к нему, потрогала влажную землю. Завтра среда. Она польёт его завтра.

А сегодня у неё ещё целый день впереди.

Она пошла в спальню, легла на заправленную кровать, уставилась в потолок. Где-то далеко, в другом районе, Катя кормила Алису обедом, Лена меняла подгузник младенцу, Юля разнимала двойняшек. У них был смысл. У них было завтра, которое не надо придумывать.

А у неё были шесть белых кружек.

Марина закрыла глаза.

В голове всплыло: «Ты наша нянька». Голос Сергея. Не вопрос – утверждение.

Она открыла глаза. Села.

«Нянька».

Она произнесла это слово вслух, попробовала на вкус. Горькое, как вчерашний лимон.

«Я не нянька, – подумала она. – Я подруга. Я фотограф. Я человек, который зачем-то выучил три языка и теперь переводит бабушкам в очередях инструкции к импортным тонометрам. Я Марина».

Но внутри было пусто.

Она встала, подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение: тридцать семь, гладкая кожа, аккуратное каре, ни одного лишнего килограмма. И ни одной зацепки, за которую можно уцепиться.

– Ну и кто ты? – спросила она.

Отражение молчало.

Она вернулась на кухню, налила себе ещё кофе. Холодный. Плеснула в раковину. Достала из холодильника сыр, отрезала кусок, пожевала без вкуса. Убрала сыр обратно.

Вчерашний торт лежал в сумке. Она забыла его переложить.

Марина достала салфетку, развернула. Розочка отвалилась, растеклась розовым пятном по бумаге. Она отправила всю конструкцию в мусорное ведро.

Пальцы липли.

Она вымыла руки. Вытерла полотенцем. Повесила полотенце на сушилку ровно, без складок.

12:53.

Впереди ещё одиннадцать часов.

Глава 3

Лена жила на Парнасе, в новой высотке, где лифт пахнет вечным ремонтом, а в холле сидит консьерж с лицом свидетеля преступления. Марина приехала на двадцать минут раньше – привычка, выработанная годами внештатной работы, где пунктуальность заменяла должностную инструкцию.

Она стояла у двери, прижимая к груди пакет с пазлами. «Три поросёнка», сто двадцать деталей, Лена просила что-то развивающее для Паши. Марина купила сразу два – один отдаст сейчас, второй прибережёт на день рождения, чтобы не бегать потом в спешке.

Ручка двери была тёплой. Изнутри доносились голоса – женские, быстрые, перебивающие друг друга. Марина узнала Катю – её контральто с характерной хрипотцой, курильщицы со стажем, хотя Катя бросила пять лет назад. И Юлю, маму двойняшек. И Иру.

– …а он говорит, что поборы в школе – это незаконно. А я ему: ты пойди директору это скажи, а моего ребёнка потом со справкой в другую школу переведут…

– Ой, не говори. Мы на собрании в саду вообще молчим, иначе нас же потом крайними сделают…

– Кать, а Алиса в какой класс идёт? Уже решили?

– В сто двадцать третью. Логопедическую. Там ещё два месяца очереди…

Марина нажала звонок.

Голоса оборвались. Секунда тишины – слишком долгая, слишком плотная. Потом щёлкнул замок, дверь открылась, и Ленино лицо – улыбка, натянутая как струна, быстрый взгляд в сторону гостиной – встретило её.

– Мариш, привет! Заходи, заходи. А мы тут чай пьём…

Она вошла.

Четыре женщины за столом. Четыре чашки. Четыре куска яблочного пирога – Лена пекла по воскресеньям, фирменный рецепт, тонкие ломтики, посыпанные корицей. Четыре пары глаз, которые смотрят на вошедшую и синхронно перестраивают выражение лица с «мы тут обсуждаем своё, бабское» на «о, и ты пришла, как хорошо».

Марина знала этот взгляд. Она ловила его каждый раз, когда входила в комнату, где только что говорили о детях.

– Я пазлы принесла, – сказала она. – Для Паши. Трём поросятам.

– Ой, спасибо, – Лена взяла пакет, поставила на тумбу, даже не заглянув внутрь. – Проходи, садись. Будешь чай?

– Буду.

Она села на свободный стул. Пятый. Приставной. Стоял чуть в стороне от стола, будто его выдвинули из-под стенки в спешке. На нём даже салфетки не лежали – в отличие от четырёх других, где перед каждой хозяйкой белела аккуратная стопка.

– Как дела? – спросила Катя. У неё было лицо человека, который очень старается быть гостеприимным, но мысли всё ещё там, в разговоре, который оборвали на звонке. – Как съездила в субботу? Я даже не спросила, ты быстро ушла.

– Нормально. Устала немного.

– Ой, а от чего ты устала? – Юля откусила пирог, прожевала. – Ты ж без детей, тебе кайф. Посидела, покушала, подарок вручила – и свободна. А мы тут до ночи с этими сборами…

Она засмеялась. Другие подхватили. Смех был добрым, но Марина чувствовала, как он обволакивает её, мягкий, как вата, и так же глушит любую возможность возразить.

– Да, – сказала она. – Повезло мне. Но совсем не этого я хочу, подумала Марина, но в слух естественно ничего не сказала.

– Вот-вот, – Юля отпила чай. – Я Катьке всегда говорю: Маришка наша – умница. Никаких проблем. Спишь до обеда, путешествуешь. Мы тут в подгузниках погрязли, а она вон, в Грузию собралась?

Марина замерла.

– Я не собиралась.

– Ой, ну ты говорила когда-то. Мечтала. Или нет?

Говорила. Да. Три года назад, в другой жизни, когда слово «Грузия» было просто названием страны, а не символом всего, чего она никогда не сделает. Она тогда сидела с Юлиными двойняшками, пока Юля бегала к стоматологу, и между «найди, куда Саша засунул пульт» и «нет, Маша, карандаши нельзя рисовать на обоях» обмолвилась: «Вот бы махнуть в Тбилиси на недельку, походить по улочкам». Юля кивала, поправляя компресс на щеке, и думала только о том, когда же перестанет болеть зуб.

Запомнила. Через три года вспомнила.

– Мечтать не вредно, – сказала Марина. – Вредно – не мечтать.

Своя шутка. Никто не засмеялся. Или засмеялся кто-то один, но слишком поздно, когда пауза уже затянулась.

– Ладно, – Катя решила сменить тему, она всегда брала на себя роль миротворца. – Девчонки, давайте про дом. Я смотрела варианты во Всеволожске. Там есть чудесный коттедж, два этажа, участок огороженный. На июль пока свободно.

– А цена? – Ира достала телефон, приготовилась записывать.

– Сорок пять тысяч в сутки. Если на месяц, можно поторговаться.

– Охренеть. – Юля присвистнула. – А поделить? Мы с Сашей готовы на тридцать, у нас же двое.

– Мы с Серёжей – сорок.

– Мы тридцать пять, но нам с малышом отдельную комнату…

Марина сидела и слушала, как они делят бюджет, высчитывают проценты, спорят, кому достанется спальня с балконом. Она не участвовала. У неё не было процентов. У неё не было мужа, с которым можно поделить счёт. У неё была только она, и её присутствие в этом доме, если оно вообще планировалось, было функцией, а не статьёй расходов.

– А ты, Мариш? – Катя обернулась к ней. – Ты как? Поедешь?

Вопрос повис в воздухе. Марина чувствовала, как все ждут ответа, и в этом ожидании не было ни любопытства, ни беспокойства. Была вежливость. И страх: вдруг откажется, вдруг некому будет сидеть с детьми, пока они пьют вино.

– Если нужна помощь, – сказала Марина. – Я могу приезжать на выходные. Или в середине недели.

– Ой, было бы супер! – Катя просияла. – Там места полно, мы тебе диванчик в гостиной поставим. Или хочешь с Пашей в детской? Они с Алисой хорошо спят вместе.

Диванчик. В гостиной. Или в детской, с трёхлетним Пашей, который просыпается в пять утра и требует мультики.

– Хорошо, – сказала Марина. – Я подумаю.

– Вот и отлично! – Катя снова уткнулась в телефон. – Значит, по дням: мы с Серёжей берём на себя основную аренду, вы скидываетесь на еду и коммуналку…

Марина допила чай. Он успел остыть, заварка отдавала горечью. Она поставила чашку на стол – белую, без рисунка, из сервиза, который Лена купила на свадьбу десять лет назад. Свою посуду Марина не приносила. Здесь она пользовалась чужой.