Море волнуется раз

— Все, — повторила Алиса.

И мы пошли. Послушно, молча, будто если сделать всё правильно, чужая беда станет частью расписания и перестанет быть настоящей.

Вместо объяснений нас отправили на полигон для медитации. Весь день мы сидели под палящим солнцем и учились дышать. Вдох — удержать. Выдох — отпустить. Вдох — удержать. Выдох — не думать о том, что утром Марина сидела за завтраком напротив, а вечером её имя исчезло из списка группы.

— Учащаяся Громова временно выведена из состава корпуса, — сказала Алиса ближе к закату.

Мы подняли на неё глаза.

Временно. Выведена. Из состава.

Три аккуратных слова, в которых почему-то не было ни Марины, ни крови на её рукаве, ни нашего страха.

— Это результат магического всплеска, — продолжила Алиса. — Жестоко? Да. Несправедливо? Возможно. Но если вы будете думать, что магия обязана учитывать вашу растерянность, вы долго не проживете.

Я смотрела на свои ладони и думала, что утром проснулась в мире, где можно было не знать, кем стать. А теперь мир требовал решить, как не стать строкой, которую однажды выведут из состава.

После медитации нас не сразу отпустили на артефакторику. Сначала была ментальная безопасность.

Разумеется. После смерти человека самый логичный школьный ход — посадить детей в белую аудиторию и объяснить им, что их эмоции тоже могут быть подозрительными.

Кассандра Райли появилась без журнала и без помощников. Невысокая женщина в тёмном костюме, с гладко убранными волосами и мягким лицом, которое почему-то не успокаивало.

— Я не читаю мысли без разрешения, — сказала она. — Но страхи первокурсников после всплеска обычно лежат на поверхности. Называть их вслух полезнее, чем позволять им гнить внутри.

Полезнее. Как витамины. Или как прививка, которую тебе ставят, пока ты ещё не понял, что вообще стоял в очереди.

Она попросила нас представить место, где мы чувствуем себя в безопасности. Соня закрыла глаза и сжала ладонь Кати. Катя дрожала так мелко, что это было видно даже через рукав формы.

Кассандра прошла между рядами. Воздух за ней становился тише. Когда она остановилась возле Кати, та резко вдохнула.

— Не держите в себе вину, Екатерина, — мягко сказала Кассандра. — Чужая смерть не становится вашей только потому, что вы стояли рядом.

Катя побледнела.

— Она не говорила вам, что чувствует вину.

— Она сказала это дыханием, — ответила Кассандра. — Иногда помощь начинается до слов.

— А иногда вторжение тоже, — тихо сказала Тина.

Кассандра посмотрела на неё внимательно. Не зло. Хуже — с интересом.

— Запомните эту мысль, Волкова. Менталист, который не различает поддержку и вторжение, однажды назовёт насилие лечением.

Звучало правильно. Поэтому я почти поверила.

Потом Кассандра остановилась у Бойда.

— Райли, — произнесла она мягче. — Сын Брендана?

Бойд напрягся так, будто его фамилию использовали как крючок.

— Да.

— Ваш отец был сильным артефактором.

— Был, — сказал Бойд.

— Родство не приговор. Но иногда предупреждение.

Он больше не поднял глаз до конца занятия.

Я тогда решила, что Кассандра просто не умеет быть деликатной. Очень наивная мысль. В этой школе неделикатность часто оказывалась репетицией чего-то худшего.

После ментальной безопасности началась артефакторика.

Стилкрофт вошла в аудиторию так, словно была не преподавательницей, а последним аргументом в споре. Стройная, идеально собранная, в тёмном платье с высоким воротом, она двигалась мягко и беззвучно. На её руках были только тонкие кольца с матовыми камнями. Позже я узнала, что каждое могло в нужный момент превратиться в маленькую катастрофу.

— В конце первого полугодия вы создадите направляющий артефакт, — сказала она, даже не открыв журнал. — Его создание и есть цель изучения данной дисциплины.

Она подняла руки. В воздухе вспыхнули две тонкие линии света, сжались — и в её пальцах оказались два прозрачных кинжала. От них шло такое ощущение опасности, что даже задний ряд притих.

— Направляющий артефакт — не аксессуар, — продолжила Стилкрофт. — Это жизнь и смерть волшебника. Он концентрирует магию, придаёт ей форму и не позволяет вам разнести себя изнутри.

Кинжалы исчезли так же легко, как появились.

— Будущие хранители границ чаще выбирают оружие. Целители, природники, менталисты — украшения. Земледельцы, травологи, алхимики — инструменты. Выбор многое говорит о волшебнике. Иногда больше, чем ему хотелось бы.

— А если выбрать неправильно? — спросил Бойд.

— Неправильно выбранный артефакт не станет вашим.

— А если всё равно заставить?

Стилкрофт остановилась рядом с ним.

— Артефакты не любят насилие, Райли. Особенно направляющие. Обычно они отвечают взаимностью.

Бойд больше вопросов не задавал.

— Лишить волшебника направляющего артефакта всё равно что нанести смертельную рану, — продолжила она. — Поэтому один из главных законов запрещает воровство или порчу чужого артефакта. Даже случайную. Наказание?

— Изъятие магии и отправка в неодарённый мир, — хором ответили мы.

Хором у нас получалось уже лучше. Видимо, страх отлично развивает дисциплину.

Если бы у меня был выбор, я предпочла бы татуировку. Физический предмет казался слишком уязвимым: его можно забыть, потерять, уронить, подарить не тому человеку на волне глупой романтики.

— Кан, — сказала Стилкрофт.

Я подняла взгляд.

— Вы уже мысленно спорите с программой?

— Нет.

— Жаль. Иногда спорящие ученики создают самые интересные вещи. Главное — дожить до момента создания.

Это, кажется, был комплимент. Или угроза. В этой школе грань между ними была слишком тонкой.

Следом шло земледелие.

Оливер Джойс был скучным преподавателем так старательно, что это уже почти становилось талантом. Он носил льняные рубашки, широкополую шляпу и выражение лица человека, который по-настоящему верит: семечко — это философский трактат, который нам всем необходимо срочно прочитать.

— Семя — это обещание, — говорил он на первом занятии, пока мы стояли в хранилище семян. — Оно не обязано раскрыться перед нетерпеливым. Оно не обязано быть красивым. Оно не обязано соответствовать вашим ожиданиям. Оно просто есть. И ваша задача — услышать его.

— Я слышу, как хочу есть, — прошептал Тимур.

— Это тоже природный сигнал, — ответила я.

Хранилище семян было прохладным, полутёмным и пахло сухими травами. На полках стояли сотни прозрачных контейнеров: обычные зёрнышки, светящиеся шарики и что-то, что шевелилось слишком уверенно.

— Не выбирайте глазами, — сказал Джойс. — Выбирайте ладонью.

Мы должны были пройти вдоль полок и взять то семя, которое «отзовётся». Лиза взяла огненную настурцию, потому что она «сама прыгнула в карман, значит, судьба». Катя выбрала фиалку туманных полей. Бойд — какое-то упрямое колючее дерево, название которого звучало как оскорбление.

А я отличилась семечком гимпи-гимпи.

Оно лежало в самой дальней секции, в маленькой чёрной коробочке с двойной защёлкой. Когда я проходила мимо, коробочка тихо щёлкнула. Я решила, что мне показалось. Она щёлкнула ещё раз. Я протянула руку, и крышка сама приоткрылась.

— Не советую, — сказал Джойс у меня за спиной.

— Оно само.

— Многие неприятности начинают именно с этой фразы.

Внутри лежало маленькое тёмное семечко, невзрачное, будто высохшая крошка. Оно не светилось, не пело, не обещало великой судьбы. Просто лежало и упрямо ждало.

— Что это? — спросила я.

Джойс посмотрел так, словно я привела домой дикого кабана и спросила, можно ли оставить.

— Гимпи-гимпи. Жалящее растение. Его высаживают вдоль убежищ, чтобы отвадить посторонних. Прикосновение вызывает боль такой силы, что неодарённый может умереть от сердечного приступа. Волшебник — не умереть, но очень пожалеть об этом.

— Замечательно, — сказала Лиза. — Кира, ты нашла цветочек под характер.

— Я вообще-то хотела что-нибудь спокойное.

— Растения редко ошибаются, — сухо сказал Джойс.

С тех пор он смотрел на меня с подозрением. Я на него тоже. Взаимная педагогическая связь установилась успешно.

На занятиях мы рыхлили землю, поливали и слушали бесконечные речи о терпении. Джойс запрещал ускорять рост магией.

— Природная магия не должна насиловать природу, — повторял он. — Она должна сотрудничать.

— Мой гимпи-гимпи сотрудничает только с желанием всех покалечить, — сказала я однажды.

— Возможно, он отражает внутреннее состояние хозяйки.

— Тогда мне нужен психолог, а не лейка.

Рейчел, его ассистентка с косичками, прыснула со смеху, но быстро сделала вид, что кашляет.

К концу месяца мой листочек подрос и выглядел вполне невинно. Именно это в нем и пугало. Самые опасные вещи редко выглядят опасными сразу. Иногда они сидят в горшке, зеленеют и ждут, когда ты расслабишься.

Следующей по расписанию была природная магия.

На эти занятия мы действительно бежали. После земледелия хотелось двигаться, а профессор Кирриан Рей умел делать из магии то, чем она должна была быть в детских мечтах: ветром в ладонях, водой, которая слушается, землёй, которая отвечает на шаг.

В неодарённом мире он имел докторскую по информационным технологиям, а в волшебном совмещал преподавание с командованием пограничной службой Бермудского треугольника. Это сочетание казалось настолько странным, что я представляла, как он днём вызывает цунами, а вечером спорит с компьютером из-за обновлений.

Выглядел Рей так, будто природа лично подписала ему разрешение быть слишком красивым: высокий, статный, с чёрной короткой бородой к скулам и волосами, собранными на макушке. Девочки это заметили. Мальчики тоже, но делали вид, что нет.

— Природная магия — не набор фокусов, — сказал он на первом занятии. — Это разговор. Если вы пришли командовать стихиями, у меня плохие новости: стихии старше, сильнее и терпеливее вас. Если вы пришли слушать, возможно, вы чему-нибудь научитесь.

Он поставил нас на берегу. Волны накатывали на песок, оставляя пену вокруг обуви.

— Закройте глаза.

Мы закрыли.

— Слушайте воду.

Сначала я слышала только шум. Потом — ритм. Прилив, откат, пауза, снова прилив. Дыхание моря оказалось не ровным, а живым: где-то упрямым, где-то ленивым, где-то злым. Я почувствовала, как под ступнями тянется влажный песок, как ветер цепляется за кожу, как в глубине волны собирается сила, прежде чем разбиться о берег.

— Не хватайте, — сказал Рей где-то рядом. — Хватать будет тот, кто боится потерять. Позвольте ей пройти через вас.

Я не поняла, что именно сделала. Просто на секунду перестала думать о том, как это должно выглядеть. И вода ответила. Тонкая струйка поднялась у моих ног, изогнулась, как прозрачная лента, и коснулась пальцев.

— Хорошо, — сказал Рей.

Я открыла глаза.

Рядом Тимур пытался убедить ветер не задирать ему рубашку. Соня спорила с огнём, который упрямо принимал форму её косичек. Катя стояла неподвижно, вокруг её ладоней собирался туман. Бойд смотрел на океан так, будто тот задолжал.

Именно здесь я снова столкнулась с Кристианом.

На занятиях он предпочитал стоять у низкого ограждения, которым были обнесены тренировочные полигоны, и наблюдать за группой с видом человека, которому уже надоело спасать идиотов, но работа есть работа. Иногда он резко накладывал останавливающую магию на того, кто терял контроль. Пространство вокруг ученика застывало на секунду прозрачным куполом, словно время внутри него густело.

Однажды под такой купол попало полгруппы, когда Катя — уже получившая прозвище Беда — испугалась собственной силы и направила на нас град. Град был мелкий, но очень мотивирующий. После этого прозвище прижилось, хотя она обижалась.

Чуть позже я узнала, что Кристиан не просто ассистент профессора Рея, а его правая рука на границе. Это же узнали и другие девочки, отчего популярность Пучка возросла до неприличных высот: почти принц на белом коне, только вместо коня копьё и комплекс превосходства.

Меня его популярность раздражала. Не потому, что я ревновала. Конечно нет. Просто люди слишком быстро начинали сиять глазами, когда он проходил мимо, а это мешало нормальному восприятию реальности.

Природная магия давалась мне легко. Подозрительно легко. Вода отвечала быстрее, чем должна была. Ветер слушал не всегда, но хотя бы не делал вид, что я мебель. Земля под ногами отзывалась низким тёплым гулом, особенно рядом с лесом.

— У тебя сильный отклик, — сказал однажды Рей, когда я сумела удержать вокруг ладони маленький вихрь солёной воды.

— Это хорошо?

— Это ответственность.

— В этой школе вообще существует слово «хорошо» без подвоха?

Он улыбнулся.

— Существует. Но первокурсникам его выдают дозированно.

Пусть природная магия и давалась мне проще других, на границу я совсем не хотела. Любое сражение было не для меня. В моей голове существовала черта, которую, прибыв на границу, я должна буду перейти. И мне категорически не хотелось знать, что находится по ту сторону.

В тот вечер на остров опускалась ночь.

С полигона открывался вид на океан — такой красивый, что хотелось на время забыть о Марине, сиренах и том, что школа бодро готовит нас к чему-то, о чём не договаривает. Небо темнело медленно. Первые звёзды появлялись над куполом, словно кто-то прокалывал ткань мира тонкой иглой.

После занятия я рухнула на спину посреди полигона. Трава была тёплой после дневной жары, но от земли уже поднималась ночная прохлада. Одногруппники расходились, общий свет корпуса гасили по секциям, звёзд становилось больше.

Где-то сверху прошуршала трава.

— У тебя отлично получается, — сказал Кристиан, присаживаясь рядом на корточки.

Он говорил без привычной насмешки, и именно поэтому я не сразу нашла, что ответить. Похвала от преподавателя воспринималась как часть учебного процесса. Похвала от одногруппников — как повод ждать подвоха. Похвала от Кристиана была чем-то третьим: неприятно теплым и совершенно лишним.

— Ты это сейчас как наставник сказал или как человек, которому стало скучно молчать? — спросила я.

— А есть разница?

— Если как наставник, я должна принять к сведению. Если как человек — могу не поверить.

Кристиан усмехнулся и сел на траву рядом, не спрашивая разрешения.

— Ты слишком много думаешь.

— В этой школе люди умирают от эмоций. Думаю, думать безопаснее.

— Не всегда. Иногда мысль раскручивает страх сильнее, чем сам страх.

Я повернула голову.

— Это ты сейчас из учебника цитируешь?

— Из опыта.

На секунду между нами образовалась тишина. Не неловкая, а внимательная. Он смотрел не на меня, а на океан, и в профиль казался старше своих лет. Не пижоном из магазина, не раздражающим красавчиком с копьём, а человеком, который уже видел достаточно, чтобы не произносить слово «опыт» просто так.

— А у тебя когда впервые сорвало магию? — спросила я.

Он долго молчал.

— На первом курсе.

— И?

— И я чуть не убил брата.

Ответ прозвучал ровно. Слишком ровно.

Я сразу пожалела, что спросила.

— Прости.

— Не надо. Это хороший вопрос для ученицы, которая считает контроль скучной частью программы.

— Я не считаю его скучным.

— Считаешь. Просто теперь будешь лучше притворяться.

Вот теперь в его голосе снова появилась насмешка. И почему-то от этого стало легче.

Я поймала взглядом хвост падающей звезды и глупо заулыбалась.

Стоп.

В этом году желание было только одно — не умереть на границе. А он был просто учтив. Или выполнял просьбу своего отца. Или моего. Или сразу обе. Взрослые вообще любили договариваться за моей спиной, а потом называть это заботой.

— Я поговорил с деканом, — сказал Кристиан. — Возьму тебя в наставничество.

Пижон. Я и так догадалась, вспомнив разговор наших отцов. Какой от этого прок? Чему он может меня научить, если у нас обоих настолько плотное расписание, что на дополнительные занятия просто нет времени?

— Только меня? — зачем-то спросила я.

Мне показалось, или это прозвучало ревниво? Хотя, исходя из нашей загруженности, мне и другим от такого наставника толку мало.

— Пока да.

— Почему?

Он посмотрел на меня. Лунный свет лег на его лицо холодным бликом, и на секунду зелень глаз стала почти стеклянной.

— Потому что тебе лучше держаться поближе.

— Это звучит как угроза.

— Это звучит как совет.

— У тебя все советы звучат так, будто где-то рядом уже выкопали яму.

Кристиан улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Значит, слушай внимательнее.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное, но под спиной вдруг прокатилась лёгкая вибрация. Возможно, стоя на ногах, я бы не ощутила её. Но я лежала на траве, поэтому она прошла через всё тело, от затылка до пяток, и запустила рой мурашек.

Кристиан поднялся мгновенно.

— Вставай.

— Что?

— Сейчас.

Он не стал ждать. Подхватил меня за плечи, резко поднял и прижал спиной к своей груди. Вокруг нас вспыхнул прозрачный купол. Спустя мгновение в него врезались осы. Десятки ос. Они бились о защиту с сухим злым треском, оставляя на куполе крошечные желтые вспышки.

— Это что ещё за...

— Бегут, — сказал Кристиан.

— От кого?

— Вот это плохой вопрос.

В его правой руке материализовалось копьё. Длинное, тёмное, с серебристым наконечником, по которому пробегали тонкие линии света. Направляющий артефакт. Значит, его артефакт — копьё. До чего же заметный и непрактичный выбор.

— Ты быстро бегаешь? — спросил он прямо мне на ухо.

От его голоса по коже пробежали новые мурашки. Совершенно неуместные. Организм явно не понимал, что сейчас момент для выживания.

— Недостаточно, — честно ответила я.

Кристиан посмотрел в сторону океана. Я тоже посмотрела. И увидела, как волна поднимается.

Сначала показалось, что горизонт просто стал выше. Потом тёмная линия разрослась, закрывая часть неба. Ветер ударил в лицо влажной ладонью. Где-то далеко заревели тревожные сигналы корпуса. Огни защитной сети вспыхнули ярче.

— Я думаю, неодарённые снова попытались проплыть приграничную зону, — сказал Кристиан слишком спокойно. — Кто-то из пограничников направил волну не туда.

— Не туда — это на школу?

— Да.

— Замечательно. Очень точное профессиональное «не туда».

— Нам надо вернуть тебя в корпус.

Он сказал это скорее себе, чем мне. Но мы были на крайнем полигоне, у береговой линии. До школы — не меньше трёх километров. Даже если бы я бежала как человек, которому обещали бесплатную жизнь без магии, мы не успели бы.

Волна росла. Уже не линия. Стена.

— Кристиан, не медли! — раздался голос профессора Рея.

Он появился справа, будто вынырнул из темноты.

— Но она...

— Я присмотрю.

Кристиан на секунду задержал руку на моём плече. Слишком крепко. Потом отцепился и подтолкнул меня за спину профессора.

— Не отходи от него, — бросил он.

— Даже не планировала героически утонуть.

Он уже не слушал.

Кристиан взмыл вверх так резко, что трава под его ногами легла кругом. Копьё раскрутилось в его руках, оставляя в воздухе серебристые спирали. Он завис перед волной — маленькая тёмная фигура на фоне океанской стены.

На секунду мне стало физически плохо от несоответствия размеров.

— Он справится? — спросила я.

— Если перестанет красоваться, — спокойно ответил Рей. — Да.

— Он красуется перед цунами?

— Некоторые привычки сильнее здравого смысла.

Волна ударила в невидимую преграду перед Кристианом. Не остановилась — замедлилась. Копьё вращалось всё быстрее, вокруг наконечника собирался тусклый свет. Громада воды начала терять форму: верхушка рассыпалась пеной, середина провалилась, края разошлись в стороны.

— Это называется рассеивание, — сказал Рей. — Не разрушение силы, а возвращение её в естественное состояние. Далеко не многие мои ученики овладевали этим до выпуска. Кристиан — единственный на данный момент.

Я смотрела и не могла оторвать взгляд.

Этот пижон из магазина, который покупал торт и вино, сейчас воевал с океаном. И выигрывал.

Огромная волна, совсем потерявшая мощь, окончательно расплескалась мелкими брызгами, оставляя за собой слабый прилив. Вода добралась до наших ног, намочила обувь и тут же откатилась назад, будто извинялась.

Кристиан приземлился рядом. Ровное дыхание, спокойное лицо, копьё исчезло. Словно он не только что остановил цунами, а вынес мусор.

— Отведи свою юную ученицу в общежитие, — распорядился Рей. — Я отправлюсь на границу разбираться, кто решил подарить школе ночное купание.

— Да, сэр.

Профессор ушёл в сторону берега, и его силуэт быстро растворился в темноте.

Кристиан тяжело вздохнул.

— Пошли.

Я молча поплелась следом.

Некоторое время мы шли в тишине. Тропа петляла между полигонами, над нами гасли последние тренировочные огни, а вдалеке корпус светился стеклянными ребрами, как морское животное, выброшенное на скалы и научившееся притворяться зданием.

— Как рассеять цунами? — спросила я наконец.

Кристиан ухмыльнулся.

— Куда тебе до рассеивания. Сначала научись контролировать эмоции, а то дрожала, как осиновый лист.

— Я не дрожала.

— Дрожала.

— Это была тонкая настройка на вибрацию купола.

— Конечно.

— И вообще, если человек не хочет быть раздавленным водой, это не эмоциональная нестабильность, а уважение к физике.

— Физика в магическом мире часто обижается, когда её вспоминают слишком поздно.

Я покосилась на него.

— Ты всегда такой самодовольный после спасения мира?

— Только когда мир ведёт себя неблагодарно.

Я фыркнула.

В голове снова возникла глупая картинка: купол, его рука на моём плече, спокойный голос у самого уха. Видимо, я не успела стереть с лица дурацкое выражение, потому что Кристиан сказал:

— Я всего лишь поставил щит. Не подумай ничего лишнего.

Он оправдывался? Передо мной? То есть цунами он не боялся, а моих возможных выводов — да? Это было почти мило. Почти.

— «Лишнего» — это чего? — уточнила я.

Кристиан закатил глаза и ускорил шаг.

Мимо нас неспешно прошёл Бойд.

Он даже не кивнул. Его глаза были открыты, но взгляд — пустой, направленный куда-то вдаль. Он шёл в сторону воды, хотя все тревожные огни уже погасли и выходить к берегу ночью после цунами было идеей примерно такого же уровня, как гладить мой гимпи-гимпи.

— Эй, Бойд, куда собрался? — окликнул его Кристиан.

Бойд не ответил.

Кристиан нахмурился, нагнал его в три шага и схватил за плечо. Бойд вывернулся медленно, как во сне, и пошёл дальше. На его губах шевелились слова, но звука не было.

— Бойд! — голос Кристиана стал жёстче.

Тот снова не отреагировал.

Кристиан бросил на меня быстрый взгляд. В нем мелькнуло раздражение. Или тревога. Или расчет.

— Ты дойдёшь сама?

— А варианты?

— Мне даже интересно, кто его околдовал и куда он так уперто тащится.

— Может, позовешь преподавателя?

— Позову, если понадобится.

Он уже отходил.

— Кристиан.

Он обернулся.

— Что?

Я хотела сказать: «Не оставляй меня одну». Но это звучало слишком жалко. Поэтому сказала:

— Если его съедят, я не буду писать объяснительную.

— Щедро.

И он ушёл за Бойдом.

Ну и чёрт с ним. Надеюсь, потом расскажет. Хотя, зная Кристиана, он скорее загадочно промолчит.

Я пошла дальше одна.

Школа уже показалась за деревьями, когда я наступила в лужу.

Звук был тихий, почти обычный. Влажный хлюп под подошвой. Но дождя не было. Цунами докатилось сюда только слабым приливом, и тропа должна была быть сухой.

Я остановилась. Возможно, я бы не заострила на этом внимание, если бы не цунами и не Бойд.

Вокруг было темно. Тропа до корпуса освещалась редкими световыми шарами, и ближайший почему-то погас. Очень вовремя. Спасибо, школа, за заботу о драматическом напряжении.

Я вытащила телефон и включила фонарик.

Кровь.

Она выглядела не так, как я ожидала. Не театральным красным пятном, а почти чёрной лужей, густой и блестящей в свете фонарика. Края впитались в песок рваными разводами. Дальше тянулись следы, будто кто-то пытался уйти, но сил хватало только на несколько шагов.

Сердце застучало чаще — глухо, тяжело, в висках. Лес вокруг перестал быть декоративной тропической зеленью из школьной брошюры. Каждый лист казался слишком тёмным, каждый корень — похожим на пальцы.