Лекарка для берсерка

Глава 3. Хельга

— Ты не Сигрид, — сказала Хельга.

Я перебрала в уме три ответа и все три забраковала. Отрицать бесполезно: эта женщина знает тело, в котором я хожу, лучше, чем я. Придумывать сложное — глупо, сложное разваливается на второй день. Оставалось третье, самое неприятное, к которому я обычно прихожу только когда всё остальное закончилось.

— Нет, — сказала я. — Не Сигрид.

Фьорд внизу лежал чёрный и неподвижный. Где-то у воды скрипело — то ли снасть, то ли дерево на морозе.

— Кто?

— Женщина, которая лечила людей. Далеко отсюда. Очень далеко, дальше, чем ты можешь себе представить, и я не смогу тебе объяснить, потому что сама не понимаю. Я умерла. Потом открыла глаза здесь, на снегу, и уже была ею.

— А Сигрид?

Вот на этом месте я запнулась по-настоящему. Я о ней почти не думала за весь день. Некогда было. И это, если честно, тоже профессиональное: думать о том, кто уже мёртв, когда рядом ещё живые, — роскошь, которую откладываешь на потом, а потом обычно не наступает.

— Не знаю, — сказала я. — Когда я пришла, её здесь уже не было.

Хельга долго молчала. Дышала она тяжело, с присвистом на выдохе, и я машинально отметила это и убрала в память, туда, где у меня лежат чужие симптомы.

— Она болела семь дней, — сказала Хельга наконец. — Мы думали, простуда. Потом она перестала вставать. Потом перестала узнавать меня. На восьмой день пришли корабли Торкеля, и я оставила её одну в доме, потому что надо было прятать детей. Когда я вернулась, она лежала на снегу за домом, шагах в тридцати. Не знаю, как она туда вышла. Не знаю, зачем.

— Крови не было?

— Нет.

— Синяков на шее? Пены у рта? Как она лежала — свернувшись или прямо?

Хельга посмотрела на меня, и я услышала себя со стороны и поняла, что задаю вопросы тем самым голосом, каким их задают над телом.

— Прямо, — сказала Хельга медленно. — Руки вдоль. Лицо спокойное.

Значит, не судороги. И не удушение. Семь дней болезни, спутанность сознания, потом смерть — это могло быть чем угодно, от воспаления мозговых оболочек до сепсиса из неизвестного очага. А могло быть и не чем угодно.

Я решила подумать об этом позже.

— Хельга, — сказала я. — Ты можешь пойти к ярлу и рассказать всё, что сейчас узнала. Скорее всего, меня убьют. Я не смогу тебя остановить.

— Знаю.

— И?

Она поправила шкуру на плечах.

— Гуннар дышит, — сказала она. — Стейн зашит, и рана у него чистая. Мальчику Хравну ты вправила руку, и он к весне будет грести. Асмунд умер, и ты сказала об этом раньше всех, а значит, ты не врёшь ни им, ни себе. — Она помолчала. — Боги забрали Сигрид, которая боялась крови, и оставили нам женщину, которая не боится. За две ночи до того, как Торкель вернётся. Я старая, но не глупая.

— Он вернётся?

— Он всегда возвращается. — Хельга повернулась к дому. — Идём. Ты не спала.

— Хельга.

Она остановилась.

— Мне понадобится, чтобы ты объясняла за меня, — сказала я. — Я не знаю ваших слов. Я буду говорить неправильные вещи. Каждый раз, когда я скажу неправильное, тебе придётся сказать, что так велели боги.

— Это ложь.

— Да.

Хельга подумала.

— Половина того, что я говорила людям за сорок лет, была ложь, — сказала она. — И половина из этого им помогла. Идём спать.

Меня разбудили до света. Спала я, судя по всему, часа три и проснулась с ощущением, что меня били. Тело Сигрид оказалось не приспособлено к моим суткам: болели поясница, шея, кисти и — отдельно и подробно — колени, которые вчера полдня стояли в снегу.

За дверью стояли люди. Не двое и не трое. Человек двенадцать, в темноте, молча, в очереди, и в этой очереди были не раненые.

— Я тебе говорила, — сказала Хельга.

Дальше был день, которого я не ожидала и к которому оказалась не готова.

Женщина с трёхлетним ребёнком, у которого третью неделю не проходит кашель: дыхание жёсткое, хрипов нет, жара нет, ребёнок бегает и ест. Ничего не делать, тёплое питьё, пар над горячей водой, не кутать. Женщина осталась недовольна — она шла за амулетом.

Старик с болью в ноге, которая усиливается при ходьбе и проходит, если постоять: у него забиты сосуды, и с этим я не сделаю здесь ничего вообще. Сказала ходить понемногу и часто, не мёрзнуть, беречь пальцы.

Мужик с зубом. Зуб чёрный, десна вздута, щека горячая. Тут я могла помочь, и помощь состояла в том, чтобы вскрыть гнойник и выдернуть зуб щипцами, которых у меня не было. Нашлись кузнечные. Мужик держался прилично — во всяком случае, лучше, чем Стейн вчера.

Беременная. Срок примерно тридцать недель, отёки на лице и руках, головная боль, мелькание перед глазами. Вот тут у меня внутри всё встало.

Через неделю или через день у неё начнутся судороги, и она умрёт, и ребёнок вместе с ней. Помогают только роды, а тридцать недель для этого мира — мёртвый ребёнок, и это в лучшем случае.

Я велела ей лежать. Меньше соли. Никакой тяжести. Приходить каждый день. Больше я не могла ничего, и это было отвратительное ощущение, знакомое до тошноты: стоишь рядом с человеком, знаешь, что с ним, знаешь, чем кончится, знаешь порядок действий — и у тебя нет ни одного пункта из этого порядка.

К полудню очередь не кончилась, а стала длиннее. Ко мне шли с бородавками, с бесплодием, с дурными снами, с коровой, которая не даёт молока. Хельга отсекала, что могла. Половину она отсекала сама, ещё до меня, уводила куда-то в глубь дома, и оттуда я слышала, как она раздаёт травы и очень уверенно врёт.

Одна женщина дошла до меня в обход Хельги — молодая, с распухшим лицом, с двумя следами пальцев на скуле. Сказала, что упала.

Я промыла ссадину и не стала спрашивать. Здесь я не знала правил, а лезть, не зная правил, — это гарантированно сделать человеку хуже. Занесла в память. Потом.

Ульф пришёл затемно. Опять бесшумно, опять непонятно откуда, и в этот раз он сел.

Просто вошёл, прошёл к лавке у огня, сел на неё и стал стягивать рубаху. Молча, сосредоточенно, как человек, который решил вопрос где-то у себя внутри несколько часов назад и теперь просто выполняет решение.

Рубаху пришлось отмачивать. Ткань присохла к двум ранам из трёх, и я лила на неё тёплую воду, пока она не отошла.

Первая: касательная по левому плечу, длинная, поверхностная, края разошлись. Ерунда, два стежка. Вторая: под лопаткой, короткая, глубокая, идёт вниз, кровь давно свернулась. Тоже терпимо.

Третья была под нижним ребром слева. Я посмотрела на неё и посмотрела на него.

— Когда?

— Три дня.

— Три дня назад, — повторила я. — Ты ходишь три дня с проколом в боку и не сказал никому.

— Было некогда.

Дальше он не объяснял. У большинства людей после такого короткого ответа наступает потребность оправдаться, и они начинают говорить, и говорят долго. Он не начал.

Я промыла рану и стала смотреть. Канал шёл вверх и внутрь. Живот мягкий, при нажатии не каменеет, рёберная дуга цела. Дышит нормально, обеими сторонами, цвет лица человеческий. Крови в моче, по его словам, нет — этот вопрос я задала, и он ответил на него так же ровно, как отвечал на всё остальное. Значит, селезёнку либо не задело, либо задело по касательной и обошлось. Пока обошлось.

Края раны были горячие, чуть припухшие, и из глубины при нажатии вышло немного мутного.

— Ты понимаешь, что мог умереть за эти три дня? — спросила я. — Не от меча. Просто лечь и не встать.

— Не умер.

— Это не аргумент.

Он посмотрел на меня. Светлые глаза при огне стали жёлтыми, как у зверя, и вот тут я впервые за два дня почувствовала что-то похожее на осторожность.

— Ты злишься, — сказал он.

— Я не злюсь. Я объясняю. — Я взяла нож. — Будет неприятно. Мне нужно раскрыть её шире и промыть внутри, иначе она закроется сверху и загниёт снизу.

Он положил руки на колени. Это заняло минут двадцать. Я расширила рану, вымыла её кипячёной водой, потом крепким пивом, потом снова водой, вставила в глубину полоску чистого полотна, чтобы края не слиплись, и зашила две другие. Он не шевелился и не издал ни звука. Пульс я проверила дважды, пальцами на шее, и оба раза он был около шестидесяти. У человека, которому вымывают рану под ребром без единой капли того, что снимает боль.

Берсерк не чувствует боли в бою. На практике это значит, что он приходит с тремя незамеченными ранами и искренне удивлён, что кровит.

— Голова болит? — спросила я, завязывая последний узел.

Он замер.

— Что?

— После боя. Голова болит, шум, свет режет глаза? Помнишь всё или кусками?

Долгая пауза. За стеной трещало в очаге, кто-то во сне забормотал.

— Кусками, — сказал он.

— Сколько это длится?

— День. Иногда два.

— Тошнит?

— Иногда.

Я кивнула и не стала объяснять, что услышала. У меня в голове уже складывалась картинка, и картинка была нехорошая: повторные удары по голове, годами, без единого дня нормального восстановления. Плюс то состояние, в которое он входит и которое я пока видела только с чужих слов.

— В следующий раз приходишь в тот же день, — сказала я. — Не через три.

— Зачем?

— Затем, что мне проще зашить тебя, чем потом объяснять деревне, почему их берсерк умер от царапины.

Он натянул рубаху через голову, поморщился на движении и встал. У двери остановился.

— Ты правда не боишься, — сказал он. Не вопрос.

— Нет.

— Почему?

Я подумала.

— Потому что ты сидел двадцать минут неподвижно, пока я резала тебя ножом, — сказала я. — Люди, которые так умеют, обычно не бросаются без причины.

Он ничего не ответил и вышел. Хельга, которая всё это время была в доме и делала вид, что перебирает травы, поставила ступку на стол громче, чем требовалось.

— Скажи это ещё кому-нибудь в деревне, — сказала она. — Хоть кому.

— Что именно?

— Что ты его не боишься.

Я не успела спросить зачем. Снаружи, от воды, ударил рог.

Один длинный звук, потом два коротких. Я не знала сигналов, но Хельга дёрнулась и уронила ступку, и по этому всё стало понятно быстрее любого словаря.

Деревня просыпалась мгновенно. Хлопали двери, кто-то бежал, кто-то тащил детей внутрь, лаяли собаки. Между домами замелькали факелы. Я вышла и пошла к берегу вместе со всеми, потому что стоять в доме и не знать было хуже.

Корабль был один.

Он стоял у самой кромки — длинный, чёрный, с задранным носом, и на носу горел фонарь. Вёсла подняты. С борта на снег сошли трое, и один шёл впереди, без шлема, с непокрытой головой, и держал руки на виду.

Люди расступались. Из толпы вперёд вышли двое: Халвдан и молодой мужчина в хорошем плаще, с золотым обручем на шее, лет двадцати пяти, с лицом человека, который очень старается выглядеть старше. Ярл Сигурд, поняла я.

Ульф встал слева, в двух шагах от меня, и я даже не заметила, когда он там оказался.

Гонец остановился, не доходя.

— Я говорю словами ярла Торкеля, — сказал он громко, на всю пристань. — Ярл Торкель говорит: он взял то, что взял, и это была малость. Он говорит: до полной луны вы отдадите ему серебро, скот и половину зерна, и он оставит вам жизнь и это место. — Гонец сделал паузу и добавил уже без всякого выражения, как читают заученное: — Если до полной луны серебра не будет, он придёт со всеми кораблями. И тогда здесь не останется ни домов, ни имён.

Тишина стояла такая, что было слышно, как о борт корабля плещет вода.

— И ещё, — сказал гонец. — Ярл Торкель слышал, что в этой деревне появилась женщина, которая выпускает из людей смерть. Он велел на неё посмотреть.

И поднял фонарь.

Глава 4. Тинг

Фонарь он поднял высоко, на вытянутой руке, и свет пошёл по лицам — по Халвдану, по ярлу, по женщинам за их спинами — и остановился на мне.

Я стояла и смотрела в ответ. Ничего умнее в тот момент придумать было нельзя. Отвернуться — значит признать, что боишься; шагнуть назад — то же самое; сказать что-нибудь — ещё хуже, потому что я не знала, чего здесь стоит слово женщины при чужих. Поэтому я просто стояла, дала себя рассмотреть и в свою очередь рассматривала гонца.

Ему было лет сорок. Хорошо кормлен, кожа чистая, зубы, судя по всему, целы — по местным меркам это уже сообщение: у Торкеля люди сыты. Левое веко чуть опущено, старый рубец у виска. Дышал он спокойно, руки держал открыто.

— Она? — спросил гонец, не оборачиваясь к ярлу.

— Она, — сказал кто-то из толпы.

Гонец рассматривал меня ещё несколько секунд, потом опустил фонарь.

— Худая, — сказал он. — И молодая. Я передам.

Ульф слева от меня переступил с ноги на ногу. Ничего больше — просто перенёс вес. Но гонец скользнул по нему глазами, и что-то в его лице изменилось, и он стал говорить быстрее.

— До полной луны, — повторил он. — Двенадцать ночей.

И они ушли на корабль, и корабль отвалил в темноту, и вёсла ударили по воде ровно, в один такт, — их было тридцать пар, я посчитала, потому что считать легче, чем думать.

Тинг назначили на утро.

Ночь я не спала снова. Ходила по домам и делала то, что вообще-то надо было сделать в первый день, если бы у меня был первый день: пересчитывала.

В горячей точке первое, что ты узнаёшь, приняв точку под себя, — сколько у тебя коек, сколько крови, сколько рук. Не сколько врагов. Врагов ты всё равно не контролируешь.

Здесь у меня не было ни коек, ни крови, ни рук, поэтому я считала людей.

Двор за двором, дом за домом, с Хельгой, которая шла впереди и объясняла, зачем мы пришли, а объясняла она примерно так: «Она смотрит, кого боги оставили целым». Формулировка была вольная, зато никто не спорил.

К рассвету у меня получилось следующее. Мужчин, способных стоять в строю прямо сейчас: одиннадцать. Из них двое старше пятидесяти, один хромает с прошлой зимы, один — Халвдан, и его я записала отдельно, потому что человек, который меня ненавидит, всё равно остаётся боевой единицей.

Раненых, которых можно вернуть в строй: пятеро. Стейн — рука зашита, через неделю сможет держать щит, меч пока нет. Хравн — предплечье в шине, месяц минимум, и это если срослось ровно. Гуннар — тут я не знала. Человек с дырой в груди, которую я четыре дня назад заткнула тряпкой. Ещё двое с рублеными ногами, оба ходячие, оба нагноятся, если я недосмотрю.

Подростков от четырнадцати: девять. Женщин, которые смогут работать в бою — таскать воду, оттаскивать раненых, подавать: около тридцати.

И берсерк. Итого — если очень постараться и если ничего не загниёт — двадцать один боеспособный мужчина через двенадцать дней.

У Торкеля, по словам гонца, «все корабли». Один корабль — тридцать пар вёсел. Даже если у него четыре корабля и половина команды остаётся при судах, это сотня.

Сто на двадцать один. Я сидела на пороге, смотрела на светлеющий фьорд и думала о том, что арифметика — самая честная наука на свете и самая неприятная.

Небо над водой становилось из чёрного зелёным, потом серым. Дальний берег проступал полосами: снег, чёрный лес, снова снег. Над одной из скал уже кружили две птицы, и мне не хотелось знать, что они там нашли.

Тинг собрался на утоптанной площадке между большим домом и берегом, там, где в землю были вкопаны камни по кругу.

Пришли все. Мужчины стояли внутри круга, женщины — снаружи, но близко, и никто их не отгонял. Дети сидели на крышах. Я стояла с Хельгой, с внешней стороны, у самого камня.

Ярл Сигурд сел на широкий чурбак, застеленный шкурой. Плащ у него был дорогой, застёжка золотая, а руки он держал сцепленными и держал их слишком крепко.

Рядом с ним встал старик. Высокий, прямой, с длинной седой бородой, аккуратно расчёсанной надвое. Лицо доброе. Именно это я и отметила первым делом: у него было очень доброе лицо, из тех, к которым тянутся дети и старухи. Он положил ярлу руку на плечо, коротко и по-отечески, и ярл от этого прикосновения заметно расслабился.

— Эрик, — сказала Хельга мне на ухо. — Советник. Он был при отце Сигурда. И при его деде.

Говорили долго. Я слушала внимательно и половину не понимала — не слов, а того, что за словами. Здесь была своя очерёдность: кто говорит первым, кто может перебить, кто должен молчать. Люди вставали, произносили длинные фразы с оборотами, которые явно были формулами, кланялись камню и садились.

Смысл сводился к двум вариантам. Первым говорил Эрик.

Говорил он хорошо. Спокойно, тепло, с паузами, и слушали его лучше, чем ярла. Смысл: серебро есть в казне, зерна хватит до весны с трудом, но хватит, скот жалко, однако скот наживное. Торкель жаден, но он купец в душе, а купец, который однажды взял выкуп, вернётся за вторым, и вот тогда придётся думать. Но это будет через год. А сейчас деревня похоронила семерых и не может позволить себе похоронить ещё сто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.