- -
- 100%
- +
Кузниц я насчитала четыре. Две ковали только заклёпки и гвозди, одна чинила топоры и ножи. Четвёртая была побольше, с двумя горнами, и там работали с бронзой: лили в глиняные формы котлы, застёжки, пряжки, колокольчики. Я постояла у её двери, пока меня не прогнали. За эти несколько минут я увидела, что мехи здесь ручные, двойные, из кожи, что горн даёт жар, достаточный для бронзы, и что формы делают из местной глины, серой и жирной, с песком.
На торгу была медь. Немного, дорого, но было. Листы привозили откуда-то с юга, свёрнутыми в рулоны, и торговец разворачивал их перед покупателями, чтобы показать, что внутри нет трещин. Было олово, в маленьких слитках. Было железо в крицах и в прутках. Была кожа, всех видов, от тонкой козьей до той самой моржовой, которой здесь обматывали всё подряд. Были горшки, была смола в бочонках, был воск, был жир. Я ходила между рядами и мысленно раскладывала всё это по полкам: это на котёл, это на трубы, это на уплотнения, это на цилиндр с поршнем, это на вал и на колесо.
На колесе я остановилась посреди рядов и какое-то время стояла, не замечая, что меня толкают. Мысль пришла не сейчас. Она пришла ещё на весле, во второй день, когда я прикидывала, что тридцать человек дают мощность одного лодочного мотора. Тогда я от неё отмахнулась, как отмахиваются от идеи, которая слишком хороша, чтобы быть реальной. Сейчас я стояла посреди торга и видела, что всё, из чего её можно собрать, лежит вокруг меня на расстоянии вытянутой руки. Всё было хуже, чем в учебнике, и металл другой, и точность. Но медь была, бронза лилась, кожа держала, глина терпела жар, а железо ковалось.
Паровые машины первыми строили люди, у которых было ненамного больше, чем здесь. Паровая машина низкого давления — это котёл, цилиндр и терпение. Котёл выдерживает мало, значит, давление маленькое, значит, мощность маленькая. Но даже маленькая мощность, которая не устаёт и которой не нужен ветер, на море стоит больше, чем любой груз моржовой кости.
И это был мой единственный шанс. Я поняла это так же ясно, как понимала обычно, где у агрегата лопнул подшипник. Одинокая женщина в чужих башмаках, в странной одежде, с половиной браслета в кармане. Язык я знала, людей не знала никого. За спиной ни родни, ни мужа, ни ремесла, которое здесь кто-нибудь понимает. Через неделю у меня кончится серебро, через две меня отсюда выгонят или найдут мне применение, которое мне не понравится. Или я сделаю то, чего здесь не может сделать никто.
Я стояла у прилавка с медью уже довольно долго. Я брала лист за край, гнула его, слушала, как он пружинит, смотрела на излом старого обрезка, лежавшего сбоку, скребла ногтем окалину. Торговец следил за мной, сначала раздражённо, потом с любопытством. А потом за моей спиной сказали:
— Медь ты не купишь. У тебя не хватит серебра даже на обрезки.
Я обернулась. Женщина стояла, прислонившись к столбу соседнего навеса, и разглядывала меня, как я сама час назад разглядывала остов корабля. Ей было лет сорок, может, больше. Высокая, крепкая, в тёмно-синем платье с серебряными застёжками на плечах и с цепочкой, на которой висели ключи, нож и маленькие ножницы. Волосы у неё были светлые до белизны и заплетены в толстую косу, лицо обветренное, с тонкими морщинами у глаз, а глаза весёлые и очень цепкие.
— Хельга, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Торгую всем, что продаётся. А ты та, которую «Морской Конь» вытащил из моря. Про тебя с утра говорят на всём берегу. Одни говорят, что ты дочь Ран, другие — что ты беглая рабыня из Гардарики. Третьи говорят, что ты зашила мачту, как рану.
— Я её связала, — поправила я. — Зашивать мачты нельзя.
— Смотри-ка, она ещё и спорит. — Хельга хмыкнула. — На севере, у берсерка Ульфа, тоже есть одна такая. Лекарка, взялась неизвестно откуда. Режет живых людей и шьёт, и они потом живут. Второй такой за год я не ждала. — Она отлепилась от столба и подошла ближе, глядя на мои руки, которые всё ещё держали медный лист. — Я здесь двадцать лет торгую. Я знаю, как смотрят на медь. Жена смотрит, хватит ли на котёл. Кузнец смотрит, чистая ли. Воровка смотрит, где она плохо лежит. А ты смотришь на неё, как на лошадь, которую хочешь запрячь. Так на медь ещё никто не смотрел. Что ты ищешь?
Я положила лист на место. Врать ей было ещё бессмысленнее, чем Лейфу.
— Медь, — сказала я. — Кожу. Хорошую глину. И кузнеца, который умеет слушать.
— Зачем?
— Паровой корабль.
Слово «паровой» вышло у меня по-русски, как на корабле «компас», и мне пришлось искать ему замену в их языке. Вышло «корабль, который идёт от кипения». Звучало это совершенно безумно. Я сама это слышала.
Хельга молчала. Она смотрела на меня долго, тем взглядом, которым здесь, похоже, умели смотреть все, кто хоть чего-то стоил, и я опять держала взгляд, как держала его перед Лейфом. Где-то за её спиной ругались двое из-за весов, кричали чайки над рыбными рядами, звенел молот в кузне. Торговец медью уже не делал вид, что не слушает. Потом Хельга хмыкнула и поправила ключи на цепочке.
— Идём, — сказала она.
Она шла быстро, прямо через толпу, и толпа перед ней расступалась так же, как на корабле расступались перед Лейфом. Я еле поспевала в своих утиных башмаках. Мы миновали рыбные ряды, склады, где на жердях сушилась треска, длинный дом, из которого пахло пивом и откуда доносилась песня. Кузни на берегу остались позади, и Хельга повела меня вверх, по тропе между домами, к ручью, который сбегал с горы в бухту.
— Куда мы идём? — спросила я наконец.
— К кузнецу, который умеет слушать. — Она не обернулась. — Он живёт отдельно. На берегу его не любят, он всё делает по-своему. Зато руки у него лучшие во всём Хвитавике. И он не болтает.
— А ночевать мне где? — спросила я, потому что солнце уже клонилось к горам, а этот вопрос с утра висел у меня над головой.
— У меня склад у ручья, за кузней. Там сухо и крысы вежливые. — Хельга махнула рукой вверх по тропе. — Спать будешь на шкурах, платить будешь потом. Я беру долю со всего, что продаётся. Если твой корабль от кипения поедет, я хочу первой продавать то, что на нём привезут.
— А если не поедет?
— Тогда ты отработаешь ночлег на моём складе, будешь таскать тюки. Руки у тебя, я вижу, есть.
— Как зовут кузнеца?
— Кетиль.
Имя я услышала так же, как слышала все их имена и названия: звуком и смыслом одновременно. Кетиль. Котёл. Я споткнулась и чуть не потеряла башмак.
— Что? — Хельга обернулась.
— Ничего, — сказала я. — Подходящее имя.
У ручья стояла кузня, приземистая, из камня и дёрна, с одной широкой дверью. Из двери валил дым, и слышался ровный, неспешный стук молота, с долгими промежутками, какой бывает у кузнеца, который не торопится и сначала смотрит, куда бить. Хельга остановилась у двери и хотела что-то сказать, но в этот момент снизу по тропе послышался топот, и кто-то окликнул меня по имени.
Эйвинд бежал к нам, запыхавшийся, красный, в распахнутой куртке. Он затормозил в двух шагах, увидел Хельгу, смутился, поклонился ей кое-как и снова повернулся ко мне.
— Кормчий знает, — сказал он, глотая воздух. — Что ты не ушла из Хвитавика. И что ты ищешь кузнеца. Ему торговец медью сказал. — Он сглотнул. — Он велел спросить, какого кузнеца. Я сказал, что пойду посмотрю.
— И что ты ему скажешь?
— Что Кетиля, — сказал Эйвинд, посмотрев на дверь кузни, на дым, на Хельгу и снова на меня. — Он сказал, что если Кетиля, то он придёт сам.
Глава 4. Предложение
Кетиль не любил, когда ему мешали, и не скрывал этого. Он стоял у наковальни спиной к двери, в кожаном фартуке, прожжённом в десятке мест, и обернулся к нам только тогда, когда опустил молот и сунул заготовку обратно в угли. Ему было лет пятьдесят. Широкий, с короткой шеей, с руками, покрытыми белыми звёздочками старых ожогов, и без бровей: их у него, похоже, не было уже много лет, и лицо от этого выглядело голым и удивлённым. Только удивления в нём не было ни капли.
— Хельга, — сказал он. — Я не продаю.
— Я не покупать пришла. — Хельга кивнула на меня. — Привела тебе работу. Послушай её.
— Женщина из моря. — Кетиль оглядел меня от растрёпанной головы до башмаков Орма. — Про неё весь берег говорит. И что она хочет?
Я огляделась, прежде чем отвечать. Кузня была тесная и тёмная, свет шёл только из двери и от горна. Горн был выложен из камня и глины, над ним висел колпак из обмазанных глиной прутьев, и дым уходил в него почти весь, лишь немного его стлалось под крышей. Наковальня стояла на толстом дубовом чурбаке. По стенам висели клещи, молоты, зубила, пробойники, всё разложено по размеру, от большого к малому, и у каждого инструмента было своё место. Я уважаю людей, у которых каждый инструмент на своём месте. Это первое, что я смотрю, когда прихожу в чужой цех. А потом я увидела мехи. Они стояли у горна, двойные, из кожи, натянутой на две деревянные доски, и работали от длинного рычага, который можно было качать одной рукой. Я подошла ближе, не спрашивая разрешения. В верхней доске каждого меха было отверстие, и его изнутри закрывал кожаный лоскут, прибитый одним краем. Когда мех раздувался, воздух открывал лоскут и входил. Когда мех сжимали, лоскут прижимало давлением, и воздух выходил только туда, куда надо, в горн.
— Это вы сами придумали? — спросила я. — Клапан.
Кетиль не знал слова «клапан», я выговорила его по-русски. Но он понял, на что я показываю, и у него дрогнули уголки рта.
— Сам, — сказал он. — На берегу мехи дуют и тянут через одну дыру. Половина жара уходит обратно. Мне надоело.
— Вам надоело, и вы сделали обратный клапан. — Я присела и потрогала лоскут пальцем. Кожа была толстая, промасленная, прибита медными гвоздиками аккуратно, шаг в шаг. — Вот это мне и нужно. Только в другом месте и для другого.
— Для чего?
Я встала. Хельга уже нашла себе место на чурбаке у двери и смотрела на нас, как на торгу смотрят на двоих, сбивающих цену. Кетиль ждал. У дальней стены стояла широкая доска, на которой он, судя по угольным меткам, размечал заготовки. Я взяла из горна остывший уголёк с краю и подошла к доске.
— Можно?
Он махнул рукой, и я нарисовала котёл. Круглый, закрытый со всех сторон, над огнём. От котла трубу. Труба вела в цилиндр, лежащий на боку, внутри цилиндра поршень. От поршня шток, от штока шатун к кривошипу, а кривошип на валу, и на обоих концах вала по колесу с лопастями. Рисовала я быстро, привычно, как рисовала сотни раз на планёрках, на обороте накладных, на запотевшем стекле вагона. Уголь крошился и мазался, рисунок получался грубым, и всё равно он был правильным. Я это видела.
— Вода в котле кипит, — начала я, показывая. — Пару тесно. Он хочет больше места. Ему дают одну дверь, вот сюда. Он толкает вот этот кругляш, поршень. Кругляш едет, толкает палку. Палка крутит вал. Вал крутит колёса. Колёса гребут, как вёсла. Только не устают.
Я обернулась. Кетиль смотрел на рисунок. Потом на меня. Взгляд у него был ровно такой, каким на заводе смотрели на меня мужики в курилке, когда я в двадцать три года, сразу после института, пришла к ним мастером участка и сказала, что старый пресс надо разобрать до винтика. Смесь жалости и осторожности. Так смотрят на человека, который, возможно, сейчас начнёт кусаться.
— Пар, — повторил он. — Толкает.
— Толкает.
— Пар — это то, что идёт от котла, когда варишь похлёбку. — Он показал на свою собственную ладонь, растопырив пальцы. — Я сквозь него руку проносил. Им даже мух не сдуешь.
— Потому что он у вас уходит. Ему есть куда уйти, вот он и уходит. А если закрыть…
— Если закрыть, котёл лопнет. — Кетиль снял с полки деревянную кружку, отпил из неё и поставил обратно. — У Грима на свадьбе котёл с пивом закрыли крышкой и привалили камнем, чтобы собаки не лезли. Крышка ушла в стену. Камень до сих пор ищут.
Хельга у двери фыркнула. Я не удержалась и тоже улыбнулась.
— Вот именно, — сказала я. — Крышка ушла в стену. А могла бы уйти вон туда, куда вы ей скажете, и толкнуть что-нибудь. Вы сами мне сейчас рассказали, что пар толкает. Только у Грима он толкал без спроса.
Кетиль молчал. Он молчал так долго, что я успела заметить на дальней полке недоделанный меч в ножнах из сырой кожи, узкий, с рукоятью, обмотанной проволокой. Не для торга, слишком хорошая работа для торга. Над ним висел на гвозде маленький деревянный конёк, детская игрушка, почерневшая от копоти. Кетиль проследил мой взгляд.
— Для сына, — сказал он про меч, хотя я не спрашивала. — Он у ярла в дружине, второй год. Ярл даёт своим оружие сам, только своё оружие лучше.
Сказал он это спокойно, но я заметила, как он после этих слов отвернулся к горну и поправил угли, которые не нужно было поправлять. Больше про сына он ничего не сказал, а я не спросила.
— Показать можешь? — спросил он наконец. — Не рисунок. Руками.
Я прикинула, что у него есть. Котелок, маленький, бронзовый, литров на пять, с толстыми стенками, стоял у горна вверх дном. Глина в корыте у стены, та самая серая, жирная, которую я видела у литейщиков. С трубкой было сложнее: металлической не нашлось, зато на верстаке лежала костяная, из которой, наверное, собирались сделать рукоять ножа.
— Могу, — сказала я. — Мне нужен вон тот котелок, воды на треть, глина, эта костяная трубка и что-нибудь круглое, что войдёт в неё туго. Деревянная палочка. И огонь у вас уже есть.
Кетиль посмотрел на меня так же, как только что смотрел на рисунок. Потом подал мне котелок.
Я налила воды. Сверху положила плоскую бронзовую крышку от чего-то другого, которую нашла у него на полке, она легла почти вплотную. Посредине крышки была дырка для ручки, как раз под трубку. Я вставила трубку в дырку и обмазала весь шов между крышкой и котелком глиной, толстым слоем, и вокруг трубки тоже, туго, до самых пальцев. Кетиль молча подал мне ещё глины, когда моей не хватило. Потом я выстругала его ножом палочку из щепки, подогнала под трубку, пока она не вошла внутрь туго, с трудом, на палец в глубину, и оставила её торчать сверху.
— Ставьте на угли, — сказала я. — И отойдите. Лучше вон туда, за наковальню.
— Куда полетит? — спросил Кетиль.
— Вверх. — Я задрала голову. — Там у вас крыша. Если не пробьёт, отскочит.
— А если пробьёт?
— Значит, я плохо рассчитала, и вы мне выставите за крышу счёт.
Кетиль хмыкнул и поставил котелок на край горна, в угли. Хельга, не вставая с чурбака, отодвинулась к самой двери. Мы с Кетилем отошли за наковальню.
Сначала ничего не происходило. Я стояла за наковальней и думала о том, что сейчас решается гораздо больше, чем судьба одной палочки. Если глина не выдержит, если трубка треснет, если я ошиблась с водой или с плотностью посадки, Кетиль вежливо попрощается, Хельга потеряет ко мне интерес, и завтра я буду таскать тюки у неё на складе. Опыт, который в институте занимал у нас пять минут на лабораторной, здесь стоил мне всего. Глина на шве потемнела от жара и начала трескаться мелкой сеткой, и я испугалась, что шов не выдержит и пар уйдёт через трещины. Но глина только трескалась сверху, а внизу держала. Потом из-под крышки вырвалась одна тоненькая белая струйка, зашипела и тут же иссякла, потому что трещину затянуло спёкшейся глиной. Потом котелок тихо загудел изнутри. Гул был низкий, ровный, и я услышала, как он меняется, как нарастает.
Палочка шевельнулась в трубке. Я увидела, как она приподнялась на волос, и Кетиль рядом со мной тоже это увидел: я почувствовала, как он перестал дышать.
А потом раздался хлопок, негромкий, сухой, и палочка ушла вверх, в темноту под крышей. Стукнула о балку, отскочила, упала на пол у двери, к чьим-то ногам. Секунду назад там никого не было.
Из трубки с визгом била белая струя пара, почти до самой крыши, и под ней облаком стояла водяная пыль. Потом давление упало, струя опала, и котелок только тихо сипел на углях.
Лейф наклонился и поднял палочку. Повертел её в пальцах. На конце она обгорела и потемнела от горячего пара. Он посмотрел на неё, потом на котелок, потом на трубку и, наконец, на доску с моим рисунком. Когда он пришёл, я не знала. Видимо, в тот момент, когда я обмазывала шов, потому что тогда я ни на что вокруг не смотрела.
Кетиль вышел из-за наковальни. Он подошёл к горну, снял котелок клещами и поставил его на землю. Потом присел рядом на корточки и долго смотрел на трубку, откуда всё ещё тянулась тонкая ниточка пара.
— Палку, — сказал он, не оборачиваясь, и Лейф молча подал ему палочку.
— Здравствуй, Лейф, — сказал Кетиль, всё так же не оборачиваясь. — Якорь твой ещё держит?
— Держит.
— Значит, я его хорошо сделал. — Кетиль наконец обернулся к нему. — А это ты привёз? — Он мотнул головой в мою сторону.
— Море привезло, — сказал Лейф. — Я только вытащил.
Кетиль осмотрел палочку так же внимательно, как осматривают клинок после закалки, и вернул её Лейфу. Потом поднял голову и посмотрел на меня. Жалости в его взгляде больше не было, и осторожности тоже.
— Сколько выдержит медный котёл? — спросил он. — Лист в палец толщиной. Клёпаный.
Вот тогда я поняла, почему Хельга привела меня именно сюда. Он не спросил, как это работает, это он увидел сам. Он спросил, из чего это делать. Это был дельный вопрос, и задал его не инженер.
— Смотря какой котёл, — сказала я. — Круглый держит лучше всего. Чем меньше, тем крепче. Клёпаный шов слабее самого листа, поэтому швов лучше поменьше и чтобы нахлёст шире. И мне надо знать, какая у вас медь. Чистая или с добавками.
— С юга приходит разная.
— Вот это и надо проверить.
— Проверим. — Кетиль встал и отряхнул колени. — Сколько тебе нужно такого? — Он кивнул на котелок. — Чтобы корабль пошёл.
— Сильно больше. Котёл в мой рост. Цилиндр вот такой. — Я развела руки. — Трубы. Вал. Колёса. Кривошип… — Слово опять вышло по-русски. Я огляделась и показала на точильный круг у стены, большой, каменный, на деревянной оси, с ручкой, изогнутой коленом. — Вот это. Вы крутите ручку, и круг вращается. Мне нужно то же самое, только без человека. Чтобы поршень толкал ручку, а ручка крутила круг.
Кетиль посмотрел на свой точильный круг как на чужую вещь. Потом очень медленно, по-стариковски, почесал в затылке.
— Двадцать лет крутил ручку, — сказал он.
— Все крутят, — сказала я. — Никто не пробовал, чтобы она крутилась сама.
— Ну, вы тут договаривайтесь, — сказала Хельга, вставая с чурбака. — Я своё сказала, я вас свела. Кетиль, моя доля — с торговли тем, что эта штука привезёт. Твоя — с работы. Её доля — с головы. — Она посмотрела на Лейфа, стоявшего в дверях, и на мгновение прищурилась. — А его доля — с корабля. Если он даст корабль.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.