Вавилон. Месопотамия и рождение цивилизации. MV–DCC до н. э.
- -
- 100%
- +
Мне цивилизация Междуречья кажется необычной из-за своей креативности. На протяжении двух с половиной тысячелетий своего существования традиция, основанная на клинописи, изобрела или открыла почти все то, что мы ассоциируем с культурной жизнью. Начавшись как мир деревень эпохи неолита, сельскохозяйственных общин, которые в основном существовали на принципах самообеспечения, эта цивилизация превратилась не только в мир городов и империй, технологий, науки, закона, литературной мудрости, но и даже в нечто большее. То, что было названо мировой системой, в которой жили связанные между собой народы, общавшиеся, торговавшие и воевавшие друг с другом, распространилось по большой части земного шара. Таковы оказались достижения тех, кто использовал клинопись.
История Месопотамии поразительна также из-за того, что носители этой новаторской традиции не составляли одну нацию или один народ. С самого начала регион населяли по крайней мере две общины – семитская и несемитская; одна изначально была родом из пустынь, раскинувшихся на западе, а другая – возможно, с гор, возвышавшихся на севере. К этой этнической основе добавлялся генетический вклад многих захватчиков и завоевателей – гутиев (кутиев), касситов, амореев и арамеев, которые почти в каждом случае усваивали шумеро-аккадские культуру и язык. Тех, кто не вносил вклад в развитие принятого ими образа жизни, всегда вспоминали с презрением. Оба героя С. Хусейна – аморей Хаммурапи и халдей Навуходоносор, равно как и многие другие главные фигуры в истории Месопотамии, были выходцами из неместных семей, из числа иммигрантов.
Таким образом, родившаяся цивилизация, которая процветала и погибла на территории, расположенной между двумя реками, являлась не достижением какого-то конкретного народа, а результатом живучести уникального объединения идей, стилей, верований и поведения. История Междуречья – это рассказ об одной непрерывной культурной традиции, пусть даже люди – ее носители и распространители в различные времена были разными.
Еще одна неожиданная особенность производит на меня сильное впечатление. Ввиду того что эта история еще не закончена и мы можем смотреть на нее с достаточного расстояния, нельзя не заметить, насколько древняя цивилизация Месопотамии вела себя и как живой организм, будто ею управляли законы природы. Это похоже на просмотр череды кадров, пущенных с увеличенной скоростью, как иногда показывают в телевизионных программах о природе: семечко дает росток, тот вытягивается, растет, кустится, зацветает, дает семена, размножается, вянет и погибает – все это в течение около полминуты.
Но разве общества, империи и цивилизации, которые создает человек, не являются продуктом случайных, зависящих от обстоятельств и по сути непредсказуемых решений, принятых отдельными разумными личностями, и не далеки ли они от математического детерминизма? Возможно, в меньшей мере, чем мы думаем. Нетрудно увидеть, что если можно было бы изобразить энергию, креативность и производительность цивилизации Междуречья в виде графика, то он выглядел бы как длинная кривая в форме колокола, поднимающаяся сначала незаметно от основания, растущая в геометрической прогрессии до высокой точки (сохраняя энергию и живучесть на протяжении значительного времени, хотя и не без колебаний), а затем без предупреждения быстро снижающаяся, прежде чем наконец выровняться и еще медленнее приблизиться к нулевой отметке. Вот так: рождение, развитие, зрелость, упадок, одряхление и окончательное исчезновение.
Приблизительно около 10-го тысячелетия до н. э., вскоре после того как окончательно растаяли ледники на континентах (хоть и очень медленно сначала), люди начали вести более оседлый образ жизни, объединяясь в деревенские общины, и, вместо того чтобы просто пользоваться возможностями, данными природой, начали контролировать растения и животных, которыми питались. Они стали сеять сельскохозяйственные культуры, содержать стада в загонах; флора и фауна, жизненно необходимые для выживания людей, подвергались генетической модификации путем селекционного разведения, чтобы лучше служить их целям.
В этом относительно единообразном, обычно однородном и однотипном мире, в котором жили крестьянские деревушки, родилась идея цивилизации: в отдельном месте и в отдельно взятое время. Затем эта идея с удивительной скоростью распространилась и завоевала весь мир.
Но не все общины воспользовались этой возможностью. Что сдерживало тех, кто от нее отказался? Возможно, комфорт и эффективность их деревенского существования с хорошо налаженной повседневностью и отточенными навыками выживания. Как и во многих других областях человеческих устремлений, по-видимому, нужно было столкнуться с грубой реальностью Месопотамской аллювиальной равнины, сопротивлением этих негостеприимных окрестностей, трудностями жизни в этом неблагоприятном месте, чтобы заронить песчинку в устричную раковину – ядро, ставшее основой для огромного скачка человечества вперед.
Обработка новых земель Месопотамской равнины – потенциально плодородных, но на деле пустынных и бесплодных из-за очень небольшой годовой суммы осадков – требовала, чтобы люди объединялись для создания систем орошения. Американский автор немецкого происхождения Карл Виттфогель придумал термин «гидравлическая цивилизация» для обществ, в которых для необходимого контроля за расходом воды нужны были коллективные действия. Это стимулировало развитие организованной бюрократии, которая неизбежно, на его взгляд, привела к типичному для Востока деспотическому правлению. Данная идея, весьма влиятельная в начале XX в., больше «не пользуется уважением у ученых, которые обвиняют Виттфогеля в том, что он не позволяет фактам быть препятствием для привлекательной теории». И все же нельзя отрицать, что окружение этой территории двумя великими реками Среднего Востока действительно требовало от поселенцев этого края, для обеспечения их выживания, сотрудничества в организации ирригационных работ, что каким-то образом и привело к изобретению жизни в городах.
Остальное, как говорится, история. Начиная со своих таинственных, туманных истоков и до хорошо задокументированного конца Древняя Месопотамия выступала в роли экспериментальной лаборатории цивилизации: пробовала (зачастую до уничтожения) многие виды религий – от древнего обожествления сил природы до полноценного храмового жречества и даже первых шагов к монотеизму; разнообразные экономические и производительные системы – от государственного планирования и централизованного управления (их версии) до неолиберальной приватизации (их собственного варианта), а также разнообразные формы правления – от первобытной демократии и совещательной монархии до жестокой тирании и экспансивного империализма. Почти всему из вышеперечисленного можно найти аналогию в нашей недавней истории. Иногда кажется, будто древность служила генеральной репетицией для последующей цивилизации, нашей собственной, которая зародилась в греческих Афинах при Перикле – после гибели последней Месопотамской империи в VI в. до н. э. – и привела нас к тому состоянию, в котором мы сейчас находимся.
И хотя древние экспериментаторы уже давно умерли, их имена почти совсем забыты, их дома погребены, имущество рассеяно по свету, поля пусты, башни храмов разрушены, города скрыты под курганами песка, об их империях помнят – если помнят – только по названиям. Рассказ о них все же обещает дать нам знания о том, почему так, а не иначе мы живем сейчас. История не повторяется, но, как сказал Марк Твен, она рифмуется.
Глава 2.
Царский сан спущен с небес: «урбанистическая революция», до 4-го тысячелетия до н. э.
Эриду
Забудьте о современном транспорте, велосипедах, автомобилях и грузовиках, газующих по улицам Сент-Джайлс и Бомонт в Оксфорде, и зайдите в напыщенный, построенный в неоклассическом стиле Ашмолеанский музей. В стеклянной витрине в одной из галерей вы найдете глиняный предмет, квадратный в сечении, тусклого цвета, частично сломанный и покрытый чем-то, что на первый взгляд выглядит как птичьи следы. Возможно, вам придется изрядно поискать, чтобы найти его, потому что этот предмет всего 20 см высотой и 9 см шириной.
Он не выглядит сколько-нибудь значительным, однако таковым является. Посмотрите на него внимательно, и он перенесет вас назад через время к истокам цивилизации. Этот предмет называется «призма Вельда – Бланделла» по имени благотворителя, который купил его во время своего пребывания в Месопотамии весной 1921 г. Архитекторы Викторианской эпохи, вроде К. Р. Кокрелла, который в 1841 г. взял за основу плана музея план храма Аполлона в Бассах, полагали, что они прославляют корни нашей цивилизации. Но призма направляет нас еще дальше назад, задолго до греков, царя Соломона, Моисея, патриарха Авраама, даже задолго до Ноя и Потопа, ко времени, когда впервые в воображении людей появились города.
Птичьи следы – письмо: две колонки плотно написанного на каждой из четырех граней призмы текста, в котором зашифрована древняя версия Списка шумерских царей – это длинное и исчерпывающее перечисление династий разных месопотамских городов и годов правления их властителей. Какие-то из них совершенно невероятные, вроде царя Алулима, который правил 28 тысяч 800 лет, и Алалгара, правившего 36 тысяч лет. Но этот список прослеживает царей от Эриду до Бад-Тибиры, Ларсы, Сиппара, Шуруппака – «а затем нахлынул Потоп». Письменные значки были нанесены на призму безымянным писцом в городе Ларса в Вавилонии приблизительно в 1800 г. до н. э.
Клинописные тексты могут выглядеть бесцветными и неинтересными, но в них поистине есть нечто удивительно сокровенное. Я не могу отделаться от мысли, что эти значки нанес человек, который имел, вероятно, семью, жену (ученые полагают, что писцами были главным образом мужчины) и детей, жизненный опыт которого – строптивые подростки, споры с начальством, – вероятно, не сильно отличался в те времена от опыта в нашем с вами обществе. Если бы мы так же хорошо знали клинопись, как древние писцы, то наверняка разбирались бы в ее индивидуальных стилях. Жаль, что знакомство с ней для большинства из нас недоступно. Клинопись чрезвычайно трудно читать, но ученые, по крайней мере, сумели разобрать то, что написано на табличке. Текст начинается так: «После того как царский сан был спущен с небес, в Эриду появилось царство».
Писец из Ларсы не придумал это. Самая древняя известная версия Списка царей, скорее всего, была составлена по устным преданиям гораздо раньше – старшим чиновником при дворе «Владыки Четырех Сторон Света», как величал себя незадолго до 2100 г. до н. э. шумерский царь Утухенгаль из Урука, первого настоящего города в мире, расположенного на самом юге Месопотамии. Его цель, по-видимому, была политической. Утухенгаль вел войну с целью изгнания гутиев – оккупантов-варваров, пришедших с Иранских гор на восток и не имевших никакого понятия ни о цивилизации, ни о ее ценности – они на целый век погрузили Южную Месопотамию во «тьму». Теперь Утухенгаль хотел показать, что во всем Шумере существовал только один законно правящий город – Урук, а он, его владыка, по праву является наследником царской власти надо всем этим краем. Это, конечно, была выдумка, но такая, в которой имелось зерно правды: ведь все жители Междуречья знали, что цивилизация зародилась в Эриду, далеко на юге, на берегах Южного моря (для нас это Персидский или Аравийский залив) в местечке, которое в наши дни называется Абу-Шахрейн и находится уже в 190 км от воды.
Через 2 тысячи лет после правления Утухенгаля его цивилизация угасла. Об Эриду забыли, его местонахождение было потеряно, пока в 1854 г. по поручению Британского музея Джон Тейлор, почетный представитель Восточно-Индийской компании и британский вице-консул в Басре, не начал раскапывать, по его определению, Халдейские болота. Там он нашел несколько курганов и «разрушенное укрепление в окружении высоких стен с цитаделью или башней с одной стороны» на вершине холма рядом с центром высохшего озера. Это место было наполовину скрыто в долине шириной около 25 км, которая своим северным концом выходила к Евфрату. Большая ее часть, писал он, оказалась «покрыта азотистыми твердыми осадками, но местами были небольшие участки наносной земли, скудно поросшие кустарником и растениями, характерными для пустыни». Также поблизости, на северо-западе долины, Тейлор нашел неотчетливые следы древнего канала шириной 5,5 м. Он знал, что наткнулся на важные руины, потому что, по словам человека, проводившего раскопки позднее, «характерной чертой Шахрейна является „веер“ детрита, который простирается вокруг курганов и который принес с собой в пустыню тысячи предметов, относящихся к нижним пластам самих курганов… Каждую зиму дождевые паводки размывают неплотные песчаные курганы… и тащат с собой то, что осталось от всех эпох».
Будучи кадровым дипломатом, не обученным технике ведения археологических изысканий, Тейлор беспорядочно вырыл несколько ям и, к своему разочарованию, не нашел впечатляющих артефактов, которые он рассчитывал отправить на родину в Британский музей. А одна находка – «красивый, вырезанный из черного гранита лев» – была оставлена на месте ввиду нехватки транспорта. Но он все же нашел несколько кирпичей с клинописными надписями. Некоторых знаков, которые удалось прочитать всего лишь несколькими годами ранее, оказалось вполне достаточно, чтобы понять, что Тейлор обнаружил знаменитый древний священный город Эриду – место, где, как было известно царю Утухенгалю и всем древним жителям Месопотамии, началась цивилизация.
Абу-Шахрейн (название означает «отец лун-близнецов», возможно взятое из надписей на найденных здесь древних кирпичах с оттисками полумесяцев – символов бога луны) очень не похож на то место, откуда человечество могло сделать такой важный шаг. Сухие, пыльные и пустынные холмы желто-коричневого цвета выглядят такими же смятыми, как и постель после сна. Вокруг них простираются вдаль бесконечные, голые и ровные пески. В поле зрения нет ничего, что говорило бы о жизни, человечестве, прогрессе и достижениях. Даже река, когда-то сделавшая Эриду обитаемым местом, теперь так далеко, что ее не видно.
Чтобы понять историю этого края, нужно представить себе совершенно другой пейзаж, перевести часы назад почти на 7 тысяч лет, пока на юге вы не увидите соленые воды залива, по которому идут морские суда из (современных) Бахрейна, Катара и Омана. Океанские волны проникают в землю и образуют обширные морские топи, кишащие рыбой, животными и птицей, чтобы дать пищу бурно растущему населению. Нужно перенестись туда, где пески пустыни современной иракской провинции Аль-Мутанна переходят в покрытую травой и кустарником степь, которая кормит племена, разводящие овец и коз, мигрирующие к искрящимся озерам – от них сейчас осталось огромное песчаное море Ан-Нафуд в Саудовской Аравии. Туда, где по хорошо протоптанной дороге, по которой возили товары в Южную Месопотамию с Иранского нагорья на востоке еще в те древние времена, снова терпеливо шагают люди, несущие на своих спинах огромные тюки; они идут группами для защиты от диких зверей и грабителей (одомашнивание вьючных животных, даже ослов, не говоря уже о верблюдах и лошадях, еще в будущем). Туда, где небольшой холм в центре расположенной ниже окрестных речных наносов шестиметровой впадины, похожий на кратер, оставшийся от падения метеорита, поднимается над пресными водами огромного заболоченного озера, полного рыбы и пресноводных моллюсков, привлекая людей и животных со всей округи. Это озеро шумеры называли Абзу и думали, что здесь пресные подземные воды Мирового океана, на которых плавает сама Земля, поднялись на ее поверхность. Нужно перенестись туда, где великая река Евфрат, постоянно изменяющая направление своего извилистого течения по равнине, откладывая толстый слой ила на территории, наклонно понижающейся менее чем на 6 см на каждый километр, течет совсем близко, неся на себе, вероятно, на лодках первопроходцев с севера, уже имеющих опыт строительства оросительных канав и каналов для отвода воды.
Их умения были очень востребованы. Евфрат далеко не спокойная и дружелюбная река, как Нил с подъемами воды в конце лета, происходившими с регулярностью часового механизма и подготавливавшими землю к севу озимой пшеницы. Шумеры называли Евфрат «Буранун» (народная этимология, привлекательная, но ничем не подкрепленная, наводит на мысль, что это название происходит от шумерских слов, означающих «большой несущийся потоп»). Он периодически и непредсказуемо разрушает свои берега весной, когда семена, уже находящиеся в земле, нужно сначала защитить от того, чтобы они не были затоплены паводковыми водами, а затем – от высыхания под палящим солнцем, испаряющим более половины речного стока, прежде чем Евфрат достигнет моря.
Так что люди, которые первыми поселились здесь, построили себе тростниковые хижины у края воды, распахали поля, чтобы взрастить пшеницу и ячмень, разбили сады, чтобы выращивать овощи и финиковые пальмы, вывели своих животных пастись в степь, не выбирая себе путь наименьшего сопротивления. Если бы они хотели легкой жизни, они организовали бы свои поселения там, где достаточная ежегодная сумма осадков упрощает сельское хозяйство за невидимой линией, устанавливающей границу региона, в котором каждый год выпадает более 200 мм осадков, – географы называют ее изогиетой 200 мм. Эта линия изгибается огромным полукругом от подножия Загросских гор на востоке, проходит мимо Таврских гор на севере и выходит к средиземноморскому побережью на западе, образуя фигуру, которая подсказала американскому археологу Джеймсу Генри Брестеду назвать ее Плодородным Полумесяцем. В Южной Месопотамии внутри этого изгиба за год почти не выпадают никакие осадки. Здесь у пришедших сюда людей были только реки для полива своих посевов, но, чтобы даже организовать его, им пришлось сначала изменить саму землю с помощью плотин, сточных канав, рвов, водохранилищ и каналов.
В других уголках мира на протяжении нескольких тысяч лет мужчины и женщины счастливо жили благодаря сельскому хозяйству, прекрасно приспособленному к их нуждам и желаниям, и вели тот образ жизни, который едва ли изменился по своей сути до наших времен. Действительно, во многих местах так продолжается и по сей день. Этого оказалось недостаточно для первопроходцев Месопотамской равнины. У них не иссякли земли, пригодные для традиционного сельского хозяйства: население было очень небольшое и сильно рассредоточенное и оставалось достаточно места для новых сельскохозяйственных поселений. Но те, кто пришел сюда, очевидно, не пожелали, как их предки, приспосабливать свой образ жизни под природные условия в том виде, в каком они их нашли. Вместо этого они были полны решимости сделать обратное.
Это был революционный момент в человеческой истории. Вновь прибывшие сознательно ставили себе цель – ни много ни мало изменить мир. Они самыми первыми взяли на вооружение принцип, способствовавший прогрессу и развитию на протяжении истории, который по-прежнему двигает большинством из нас в настоящее время, – убеждение в том, что право, миссия и судьба человечества – преображать и улучшать природу и становиться ее хозяином.
С начала 4-го тысячелетия до н. э. последующие 10–15 веков народ Эриду и их соседи заложили фундамент почти всего, что нам известно как цивилизация. Это назвали «урбанистической революцией», хотя изобретение городов на самом деле было самой меньшей ее частью. Вместе с городом пришли централизованное государство, иерархия общественных классов, разделение труда, упорядоченная религия, монументальное и гражданское строительство, письменность, литература, скульптура, искусство, музыка, образование, математика и право. Кроме того, Южная Месопотамия подарила нам огромное количество изобретений и открытий, начиная от таких основных, как колесные средства передвижения и парусные корабли, и заканчивая обжиговой печью, металлургией и созданием синтетических материалов; а самое главное – пришло множество знаний и идей, настолько фундаментальных для нашего видения мира – вроде общего представления о числах или весе независимо от реальных исчисляемых или взвешиваемых предметов (число десять или 1 кг), что мы давно уже воспринимаем их как нечто само собой разумеющееся.
Писец, который написал текст на ашмолеанской призме, как и дворцовый чиновник при дворе царя Утухенгаля, знал, как произошел этот гигантский скачок вперед: царская форма правления была дарована Земле небесами. Это недалеко от предположений крайне упрямых современных толкователей, вроде Эриха фон Дэникена и Захария Ситчина, которые связывали ее с пришельцами из космоса. Другие на основе предрассудков своего времени объясняли такой подъем тем, что здесь собрались представители разных народов со своими характерами и способностями; марксистская теория подчеркивала социальные и экономические факторы, к одной из книг крупнейшего советского востоковеда Игоря Михайловича Дьяконова дан подзаголовок: «Рождение самых древних классовых обществ и первых центров рабовладельческой цивилизации». В настоящее время модной стала идея окружающей среды: меняется климат, фазы очень жаркой и сухой погоды чередуются с ее более дождливыми и холодными периодами, что вынуждает людей адаптировать к этому свой образ жизни. И все же другие исследователи считают, что появление цивилизации – неизбежное следствие начавшихся в конце последнего ледникового периода эволюционных изменений человеческого разума.
Однако и древние, и современные ученые относятся к людям как к пассивным объектам, мишеням сторонних сил, которые подвергаются их воздействию и являются послушными орудиями внешних факторов. Но мы, люди, на самом деле не такие, мы реагируем не столь бездумно.
Исследователи должны учитывать вечный конфликт прогрессисты – консерваторы: между стремлениями смотреть вперед и назад, между теми, кто предлагает: «Давайте сделаем что-нибудь новое», и теми, кто считает: «По старинке-то лучше», между теми, кто говорит: «Давайте это усовершенствуем», и теми, кто думает: «Если это не сломалось, не трогай его». Ни одно большое изменение в культуре не происходило вне такого контекста.
Так, произошедшая в период неолита революция, которая привела наших предков, живших небольшими родовыми общинами, от охоты и собирательства к оседлой жизни в деревенской общине и ведению сельского хозяйства ради пропитания, массово уничтожила умения, культуры и языки в человеческой истории. Накопленные в течение десятков тысяч лет знания и замысловатые традиции были отметены в сторону. Недавние исследования этого поворотного исторического периода дают право сделать вывод: ни одна группа охотников-собирателей просто не смогла бы отказаться от всего, что она знала, и не начала бы заниматься сельским хозяйством на одном месте, не вступив в колоссальную войну идей.
Охота и собирательство давали сравнительно легкие средства к существованию. Новые методы на первый взгляд были гораздо труднее и менее полезны, чем те, которые так долго уже служили человечеству.
Для автора Бытия революция в новом каменном веке означала падение человека: «Проклята из-за тебя земля; в печали будешь кормиться с нее до конца дней твоей жизни. Колючки и чертополох будет она родить тебе, и будешь ты питаться травами полевыми. В поте лица своего будешь ты добывать хлеб свой». Ту же самую идею недавно дополнил ученый и писатель Колин Тадж: «Заниматься сельским хозяйством в эпоху неолита было явно тяжело: первые народы-земледельцы были менее крепкими, чем предшествовавшие им охотники и собиратели, и страдали от расстройств пищеварения, травм и инфекций, от которых были избавлены их предки». В таком свете кажется, что важный переход к сельскому хозяйству как основе жизни осуществился лишь благодаря распространению мощной идеологии, неизбежно выраженной в те времена в форме новой религии, распространявшейся, как выразился выдающийся исследователь доисторических времен Жак Ковен в своей книге «Рождение богов и происхождение сельского хозяйства», с «мессианской самоуверенностью».
Следующая важная смена ценностей и идей привела в конечном счете от деревенского сельского хозяйства к нашей цивилизации городов. Урбанистическая революция оказалась не такой разрушительной по отношению к старым традициям, как переход от охоты и собирательства к сельскому хозяйству. Но те, кто выбрал этот путь, как уверенные в себе и независимые личности все же должны были от многого отказаться, включая свою независимость, свободу и саму идентичность. Вероятно, очень сильная вера убедила их последовать за мечтой, исполнение которой было непредсказуемо далеким где-то впереди; она смогла убедить мужчин и женщин, что это стоит жертв: жизнь в городах давала возможность лучшего будущего, и казалось реальным сделать его отличным от того, к чему все привыкли. Это был, прежде всего, идеологический выбор.
Истоки этой идеологии похоронены в песках Эриду. Где, если не здесь, мы могли бы наблюдать процессы, которые привели к появлению древнего города.