Лемминг Белого Склона
- -
- 100%
- +
По своей воле в море не отправится ни один дурак.
Артуро Перес-Реверте. «Осада»На небе только и разговоров, что о море да о закате…
Х/ф. «Достучаться до небес»Ходить по морю необходимо; жить не обязательно.
Латинская поговоркаСага о Хагене, сыне АльвараПеревод с языка Скельде, примечания, комментарии и эпиграфы – Виталий Кривонос
Часть 1
Лемминг Белого Склона
Взмах весла, ветер
И брызги холодных волн.
Слёзы на щеках.
Мацую Басё[1]Зимовка на хуторе Лисья Нора
Был уже поздний вечер, когда в усадьбу Рэфсхолль пришёл гость.
Первым делом залаяли собаки. Сторвальд узнал резкий, напористый голос Лисички, затем – глухое ворчание Чёрного и заливистую брехню молодняка. Усмехнулся в усы: по весне будет славная охота! Но лай оборвался вмиг, как обрывается нить в руках пряхи. Сторвальд не успел насторожиться – раздался стук.
Стук сердца в костяной тесноте груди.
– Это не дикий зверь, – донеслось из тёмного угла за очагом, – но и не человек.
Астрид, мать Сторвальда, беззубая старуха, нечасто подавала голос. Но когда говорила – ошибалась редко.
На пороге заднего покоя молча возникла Герда дочь Люнгви, супруга Сторвальда, молодая лицом, но уже почти полностью седая. В широком шерстяном подоле заворочался сосунок Флоси, сын Эрика и его жены Соль Веснушки, внук Сторвальда бонда.
Стук повторился – негромко, но настойчиво.
Трое сыновей хозяина – крепкие бородатые парни, все в отца – стали по обе стороны от двери, поудобней перехватив топоры и ножи.
– Отворить? – Эрик, первенец и гордость, наклонил рогатину.
– Поглядим, кто пришёл в такую пору, – кивнул Сторвальд.
И вышел к двери – безоружный, бесстрастный.
Эрик открыл, наставил остриё во тьму…
– Славно же встречают путника в этом доме! – насмешливый хриплый голос ворвался в усадьбу с порывом леденящего ветра, бросил лёгкое презрение горстью снежинок в лицо.
– Кто из живых может странствовать в этих краях в канун Йолля? – отразил выпад хозяин. – Выйди на свет и назовись, чужеземец! Эрик, убери своё полено.
Эрик отступил – отцу виднее – но оружия не выпустил.
Скрипнул снег. Странник ступил на порог.
– Можете звать меня Гест сын Мовара.
Человек шёл на лыжах. И, похоже, из самого Нибельхейма, туманного Края Мёртвых. Облепленный белой наморозью, заиндевелый, сжимал он окоченевшими пальцами лыжные палки. Из-за спины виднелся горб: это намело снег на сумку за плечами. Бледное, цвета сыворотки лицо, перечёркнутое шрамом и суровое, синие губы, усы и щетина сверкали инеем. Верно, устал и замёрз как собака, но на ногах держался твёрдо.
Однако более всего Сторвальда встревожил взгляд пришельца. Тёмный, холодный, глубокий. Серо-зелёные глаза не моргали, не щурились на свет, не улыбались, в отличие от губ – тянули в морскую пучину, в промозглую бездну, где нет ни света, ни надежды.
Но – это был гость.
Никто не скажет, что в Лисьей Норе не приветят странника!
– Что же, – Сторвальд с улыбкой сделал приглашающий жест, – входи, Гест Моварсон, и располагайся со всеми удобствами.
– Гость, сын Чайки! – насмешливо бросил Эрик. – Будь я проклят, если такого твоё настоящее имя! Надобно думать, не один охотник идёт по следу этого волка!
– Не по нраву мне твои слова! – резко бросил Сторвальд.
А странник рассмеялся.
– Никто не идёт по моему следу, сын добрых родителей, – сказал он, – а тех псов и охотников, что шли, давно уже привечают предки. Но я хотел бы знать, – обратился к хозяину, – могу ли задержаться здесь до конца праздника Йолль?
– Дивлюсь я твоим словам! – развёл руками Сторвальд. – Думается мне, больше проку тебе остаться в Рэфсхолле до самой весны.
Гест вновь рассмеялся, теперь – грустно:
– Благодарствую, добрый хозяин. Однако нет на то моей воли. Весной мне следует быть уже в Равенсфьорде.
Скафтар Сторвальдсон, второй сын бонда, присвистнул:
– То неблизкий путь!
– Чайка летит быстро, – проскрипела из угла Астрид старуха, – коль ветер – встречный.
Все слышали, как снег скрипнул на зубах пришельца.
– Не стой в сенях, гость, – обратился хозяин к путнику, – проходи да садись, где пожелаешь. Эй, Скегин, – обернулся к третьему сыну, почти юнцу, – сходи за дровами, баню истопи. Герда, растолкай Соль – пусть сама нянчит, и разогрей бобы: думается, сын Мовара не откажется поужинать. А ты, Скафтар, не стой как камень на кургане, принеси пива. Или ты выпил бы чего покрепче, Гест?
– Не надобно так хлопотать, добрые хозяева, – проговорил гость, снимая и отряхивая плащ – совсем ветхий и дырявый, как отметил Сторвальд, – пусть бы спала себе ваша Соль, ибо всякий скажет, что молодой матери надобен покой. Но ещё сказано: «сильно торопится сесть у огня, кто пришёл издалёка, и колени замёрзли».
С этими словами Гест взял протянутый Скегином чурбачок и примостился на нём у самого камина, протянув руки прямо в огонь. Герда передала младенца Эрику, приняла плащ и котомку странника и повесила сушиться. Гест потёр руки, провёл по лицу, стирая иней и усталость, и обернулся к хозяевам с блаженной полуулыбкой:
– Огонь – это славно для рода людей!
– Здравие крепкое и жизнь, коль без лиха! – нашёлся Скегин, опередив отца, который тоже помнил «Поучения Высокого».
– Это верно, – кивнул Гест. – Пользы большой от пива не будет, особенно в лютый мороз.
– Тогда ты, думается, не откажешься от горячей ежевичной настойки с мёдом, раз уж не желаешь ни есть, ни попарить кости? – спросил Сторвальд.
– Не откажусь! – тихо засмеялся пришелец.
Скегин подкинул дров в очаг и помешал жар кочергой, Скафтар притащил запечатанный кувшин, но распечатывать и разливать не посмел, доверив это дело отцу. По гостиной поплыл тёрпкий пьянящий запах, когда котелок ставили на огонь. Все расселись у камина, даже старуха Астрид пересела поближе в своём кресле-качалке, облепленном обрывками пряжи. Только Эрик расхаживал по комнате, качая сына. Повисло напряжённое молчание, которое никто, однако, не смел прервать. Наконец Гест виновато улыбнулся:
– Не найдётся ли здесь трубочного зелья? Или в этом доме сей обычай не в почёте?
Скафтар молча протянул гостю кожаный мешочек. Отец бросил на него неодобрительный взгляд, ибо недолюбливал привычку дымить трубкой, почитая её «моряцкой дурью», хоть сыну и не запрещал. Сам нахлебался запретов от собственного батюшки, славной памяти Стормира Скафтарсона. Когда же гость задымил, как гейзер на сопках, Сторвальд заметил:
– Экая у тебя старая трубка! Ты из горцев или с побережья?
– С чего ты взял, добрый хозяин? – уклончиво отвечал Гест.
– Нетрудно сказать, – едва заметно ухмыльнулся бонд, – у нас только в этих краях курят.
– «У нас», вот как, – покачал головой Гест.
– В Хлордире, в Стране Заливов, я имел в виду, – уточнил Сторвальд. – Или ты из-за моря?
– Даже и не знаю, как тебе ответить, – молвил Гест, глядя в огонь. – Я действительно вырос в горах и действительно за морем. Но было бы неправдой сказать, что я не жил на побережье и не ходил на вёслах и под парусом. Я, как ты уже, верно, догадался, Сторвальд бонд, был викингом, и останусь им, какие бы там указы не издавал наш добрый король Хруд…
Не скрылось от Сторвальда, как странно дёрнулось лицо гостя при словах «наш добрый король», и как холодный взгляд на миг исполнился дикой, волчьей тоски. Такие же глаза были у старого верного волкодава Трюма, когда он совсем одряхлел и отец прогнал его в лес со двора – подыхать. Сторвальд бонд был тогда совсем мальчишкой – зим семи или восьми. Но даже спустя целую жизнь его сердце всё ещё хранило тот обречённый собачий взгляд…
А Эрик ничего не заметил и пробормотал:
– Хорошенькое дело – викинг у нашего очага!
– Не ори, – бросил отец, – засранца своего разбудишь. А ты, добрый человек, поведай-ка нам, как это тебя занесло так далеко от моря.
– Поверь мне, добрый хозяин, – криво усмехнулся Гест, – это долгая и скучная история, в которой ни у кого из нас нет нужды. Подобных историй сто на сотню. И можешь быть уверен, что по весне никто не заявится сюда выспрашивать о сыне Мовара – или о каком другом сыне. Впрочем, – добавил бродяга, немного помолчав, – я не хочу казаться неучтивым. Вы приютили меня, я же могу отплатить только словом. И, поскольку вечера нынче долгие, могу нелживо поведать вам сагу об одном человеке, которого не так давно не стало в мире живых. Его сага занимательнее моей и позабавит вас куда больше.
– Кто же этот великий муж? – насмешливо спросил Эрик. – Некто из героев войны Пасти и Длани? Мало их теперь ходит под небом!
– Воистину так, – кивнул Гест. – Хотя и не назвал бы я великим мужем Хагена сына Альвара…
– Того самого?! – разинул рот юный Скегин. – Ты знал Хагена Волчий Крюк, советника Хруда конунга? А правда, что его воспитывали дверги?… А правда, что…
– Придержи постромки! – тихо засмеялся Гест. – Я действительно знал Хагена – ну, или мне казалось, что знал. Теперь за то не поручусь.
– Надобно тебе знать, сын Мовара, – тяжко глядя, процедил Сторвальд, – что мои родичи и сыновья, вот эти, Эрик и Скафтар, сражались при Хлордвике на стороне Волчьей Пасти, против Хруда конунга, которому служил этот Хаген. И там пали родичи моей супруги Герды, сыновья и внуки моего тестя Люнгви с хутора Еловый Корень. И я сильно надеюсь, – добавил хозяин едва слышно, глядя гостю в глаза, – что твой рассказ действительно будет нелживым. Очень бы хотелось мне знать, что это был за человек!
Гест выдержал тяжкий, горький взор, и подумалось хозяину Лисьей Норы, что этот оборванец тоже был там, в той страшной битве, которую обе стороны прозвали «наш Рагнарёк», и тоже потерял немало близких – если, конечно, сердце его знало, что такое узы человеческой приязни. А старуха Астрид внезапно произнесла, берясь за прялку:
– Пусть наш гость не думает, что попал к недругам. Конунги ведут свои войны, словно волки и вепри, а мы копошимся в лесу, словно лемминги. Кому-то перепало крошек да объедков, кому-то нет, всегда так было и будет, а по весне всё зарастёт травой.
– Словно лемминги, – задумчиво повторил Гест. – Ты кажешься мудрой, кэрлинг, и если бы твои слова попали в нужное время в уши нужных людей… Впрочем, итог один: всё зарастёт травой, не так ли? Что же, расскажу вам и о леммингах, и о волках с вепрями, и о том, как оно теперь будет, в вашем лесу. А начну, пожалуй, с того, что жил в народе двергов один юноша…
Пряжа норн
Прядь [2] 1: Рождённый над волнами
Что тебе молвить,
юный мой друг,
о горе моём?
Альвов светило
всех освещает,
кроме любови моей.
«Старшая Эдда». «Поездка Скирнира»[3]7
(продолжение)
Над Громовым Утёсом бушевал прибой. Волны обрушивались на скалистые берега, залитые восходящей луной, полной и сверкающей. Пена шумела в расщелинах, стекала в море, чтобы тут же с грохотом ударить в камень, снова и снова. Море рычало и рокотало, заливая мир раскатистым грохотом…
…где-то там, наверху. Здесь же, в подземелье, под полукруглым каменным сводом, эхо играло лишь обрывками грома. Звуки внешнего мира, пробиваясь сквозь толщу породы, сливались в неясный гул, однообразный и потому тяжёлый. Альвар, сын Свалльвинда, всегда удивлялся, отчего этот утёс назвали Громовым. Гнетущее гудение вовсе не походило на гром – скорее на заунывное пение стернманского рожка над пустынным фьордом. От него всегда болела голова и ныли зубы.
Особенно – в полнолуние.
Но Альвар, сын Свалльвинда, всё стоял под Громовым Утёсом, перед створками врат, слушал похоронный мотив и не мог заставить себя сделать шаг. Открыть каменные двери, ступить на гладкие плиты, по которым – ещё совсем недавно! – мчался сломя голову, сквозь мрак Нижнего мира, навстречу свету, жизни и любви… Теперь – не мог, не имел воли поднять ни рук, ни глаз. Он бегал слишком быстро, слишком неосторожно, и сломал-таки голову.
Сломал свет, любовь и жизнь.
И добро бы – лишь себе.
Но – где-то там, на другом конце колдовского пути, на диком севере, в стране краткоживущих Верольд, на холодной скале, над волнами у края обрыва, на пересечении ветров, под выстуженным небом, полным шторма, гнева и птичьих криков, – там лежал его новорожденный ребёнок. Лежал, брошенный всеми, ненужный никому, отвергнутый матерью, рождённый до срока, чудом оставшийся жить. Он лежал и кричал от холода и голода, и ещё, наверное, от страха, от нутряного озноба одиночества. Потому что вещие норны припасли ему суровую нить, и дева Верданди пока держит её в руках, дева Скульд в раздумье занесла свой беспощадный нож, чтобы свершить должное, а старуха Урд ничего не замечает, ибо судьба слепа. Младенец кричал в нескольких днях пешего пути от Громового Утёса, а муж недостойный, Альвар Свалльвиндсон, слышал его крик сердцем, ибо то кричала его кровь.
– Я иду, малыш, – прошептал Альвар, раскрывая врата во тьму. – Слышишь? Я иду за тобой. Продержись, мой сын, мой милый, несчастный ублюдок. Осталось недолго. Проживи ещё несколько минут. Не умирай. Только не умирай там…
1
Служанка нашла его в купальне. Юноша сидел по шею в горячей булькающей воде с сернистым душком, прикрыв глаза, грея тело, изрядно продрогшее в походе. Шутка ли – без малого полгода в море! Да и возвращаться пришлось по осени, уже после Эйфендага, который ещё называют Свидар – День Бараньей головы, или Вентракема – «Зима Пришла». Теперь юноша понял – почему! С другой стороны – знал, на что идёт, и, уж конечно, не жалел. Не зазорно ли, добродушно подтрунивали моряки, сыну короля двергов отправляться в торговую поездку? Что же тут зазорного, отвечал юноша, коли я – младший сын, а какова доля младших сыновей – нет нужды говорить…
И все смеялись.
Они смеялись, а младший сын Свалльвинда конунга, правителя сольфов Круглой Горы, хотел плакать, когда корабль покидал фьорды, возвращаясь домой. Не тяготы морского пути печалили молодого королевича, не холод и качка, не труд наравне со всеми – подумаешь, натёр мозоли о вёсла и ванты! Нет, увы, не знал юноша, какое сокровище повстречается ему в Стране Заливов, и каким не суждено ему обладать, пока горы не сдвинутся с места.
А и знал бы – тем более подвизался бы с купцами. Потому что чашу своей судьбы следует пить до дна, и лучше – уж если норны примешали к мёду горечи – залпом…
– Вот ты где, сын конунга, – насмешливо бросила служанка, стоя в дверях и беззастенчиво разглядывая юношу. – Много ли рыбы можно поймать такой снастью?
Старший сын Свалльвинда конунга, Исвальд, будучи в хорошем расположении духа, ответил бы, что, мол, уж на такую рыбку, как Финда дочь Аки, большей удочки и не требуется, после чего затащил бы дерзкую девчонку в воду и всласть бы позабавился. Будучи не в настроении, Исвальд мог бы наставить дочери Аки синяков и самому Аки тоже. Младший Свалльвиндсон был не таков. Иной раз он, верно, смутился бы своей наготы, но теперь на сердце лежала такая гора, что он поленился даже открывать глаза:
– Чего это тебе, Финда, рыбки захотелось?
– Ничего мне не захотелось, Альвар хёвдинг. А тебя желает видеть госпожа Хрейна.
«Приплыли», – обречённо подумал Альвар.
Хрейна дочь Кьялара из Гульдсаллира была женой Свалльвинда конунга и – так уж оно вышло – матерью Альвара. То была женщина немногословная, властная и весьма неглупая. Все жители Сольфхейма почитали за лучшее уважать её и бояться, хотя и не сказать, чтобы народ очень её любил. Ей, впрочем, вполне хватало любви и преданности сыновей, ради счастья которых она была готова на большее, чем иные матери.
Младшего из её сыновей это весьма тяготило. С некоторых пор.
– Хотела переговорить с тобой до ужина, – мать встала из-за ткацкого станка и жестом указала сыну на крытый ковром рундук в углу, а сама выглянула за дверь и прикрыла створку. Альвар сел на рундук, а Хрейна опустилась в кресло напротив, глядя ему в глаза, и вдруг улыбнулась.
– Есть у меня для тебя подарок, сын мой! – заговорщицки прошептала королева сольфов, но тут же изменилась в лице, молвила сурово и укоризненно:
– Твой старший брат Исвальд уже восьмую зиму как женат, и скоро, хвала дисам, одарит меня вторым внуком. А ты всё никак не найдёшь себе супругу, и это печалит меня, и даже пугает. Не обрадуют никого из нас пересуды, коль поползут, о том, что мужу из рода Фьёрса моряки милее белоруких дев!
Альвар тихонько вздохнул. Эти речи были не в диковинку. Матушка вбила себе в голову, что младшего сына надобно срочно женить, а то так и будет мыкать свой век в одиночестве и печали – а век у двергов куда как долог… Правда, надо бы отдать ей должное: угрозы приберегла на крайний случай. Видать, отчаялась просватать сына, раз уж дошло до такого. Раньше, быть может, Альвар и устыдился бы.
Раньше.
До того мига, как увидел Хельгу, дочь Арнкеля конунга, идущую по осеннему саду.
До того мига, как погас для него солнечный свет.
Раньше…
– Жаль мне, милая матушка, огорчать тебя, – покорно сказал Альвар, опустив глаза. Поскорее кончила бы поучения да отпустила сына – броситься в море с Громового Утёса вниз головой или хоть напиться до беспамятства.
– Не достоин ты моего подарка, ну да ладно, – так же строго молвила Хрейна, но глаза её улыбались, – я договорилась с фру Асхильд, супругой Фьялара из рода Финнара Мудрого, а это достойный род, как тебе, конечно, ведомо. Их младшая дочь Гнипа примерно твоего возраста. Они должны прибыть на Йолль, и если всё обернётся удачно, можем засылать сватов уже к празднику Торри. За свою Гнипу они посулили, пока только предварительно, соляную мельницу в Тильхофе. Что сказать, небогатое приданое, но Фьялар Финнунг – знаток закона и лагеман, а иметь такого человека в родне не будет лишним и королю, не так ли, сын мой? Да слушаешь ли ты меня, Альвар!?
Нет, Альвар не слушал. Какое дело было ему до какой-то там Гнипы из рода Финнунгов, до её всемудрого батюшки-законоведа и дурацкой соляной мельницы. Какое дело ему было до всех белоруких дев со всех девяти миров. Тени. Тени и морок.
– Так! – Хрейна вскочила с кресла и принялась ходить по комнате, перебирая мелкие рубиновые чётки, а казалось – у неё пальцы в крови. Вечерело, и оконные зеркала, по которым дневной свет проникал в недра горы, окрасились тёмно-бордовым. Хрейна застыла на миг, глядя в отражённые сумерки, затем резко отвернулась и закрыла ставнями зловещее свечение. Что увидела она в мгновение заката? Что её испугало, какой мимолётный призрак посетил матушку, да и что её вообще могло испугать – Альвар даже не пытался гадать. А Хрейна зажгла сольстейн, круглый самоцветный камень, какими зажиточные дверги освещали свои подземелья, и вдруг накрыла руки сына своими ладонями.
– Кто она? – спросила мудрая дочь Кьялара с тревогой в голосе.
– Что… кто она? – оторопело пробормотал Альвар. – О ком ты говоришь, матушка?
– Ты знаешь, – Хрейна провела ладонью по лбу сына, по щетинистой щеке, пальцы у матери были холодны, да и рубиновые чётки неприятно холодили кожу, – ты сам не свой, весь горячий, и я не узнаю собственное дитя. Думается, нетрудно отыскать причину подобной хвори, коли речь идёт о неженатом юноше… Кто же она? Какого роду-племени, кто её родители, и где ты с ней познакомился? Как зовётся та дева, на которую положил глаз мой сын?
Альвар только слабо улыбнулся и покачал головой:
Что тебе молвить,милая матерь,о горе моём?Альвов светиловсех освещает,кроме любови моей.Хрейна приняла игру:
Знаю тебя ямногие зимы,и ты меня, сын;с давних времёнвсё мы друг другувсегда поверяли.Альвар долго молчал, затем заговорил, и голос его постыдно дрожал:
В Арнкеля домевидел недавножеланную деву;сияние рук еёнасквозь пронзилонебо и воды.Чувства того,что меня охватило,прежде не ведал никто;из асов иль альвовникто не захочетсватать меня за неё. [4]Теперь надолго замолчала Хрейна. Оцепенела, окаменела, кольцеукрашенные пальцы сомкнулись на чётках, сомкнулись и бледные губы, и веки над усталыми глазами. Как же ты постарела, бедная матушка, подумалось Альвару. Ждал, что она станет кричать и гневаться, что потребует от него клятвы образумиться и повиноваться, что расскажёт всё отцу, и тогда уж волей-неволей придётся жениться на этой Гнипе – или ещё какой-нибудь Гнипе, которую ему сыщут. Он, собственно, был ко всему готов, и одна мысль билась в висках: скорей бы кончилось. Но Хрейна лишь уточнила, не открывая глаз:
– В доме Арнкеля? Того самого Арнкеля Арнгримсона, что сидит конунгом в Вестандире, в Западных Фьордах?
– Так оно и есть, матушка, – настороженно ответил Альвар.
– Тебе приглянулась дева из народа краткоживущих Верольд? – мать не спрашивала, она размышляла вслух, снова меряя шагами покои. – У себя дома она высокого рода, но нам-то они чужие, здесь – чужаки… Ты ей никак не равен, и она тебе не равна, и такого ещё не бывало, чтобы дверги женились на вердах и плодили потомство… Не в том даже печаль, что это дело позорное, а в том, что просто невозможное. Помнишь, чем закончилось сватовство Альвиса из сварфов к дочери Тэора? На Севере поют, что, мол, солнечный свет обратил его в камень, но мы-то знаем правду: Альвис не ответил на последний вопрос будущего тестя, и Гневноревущий убил жениха. Может, оно и к лучшему: пострадал сам, но избавил от страданий невесту. Да мы же самое меньшее вдвое ниже их ростом, – горько усмехнулась уголком рта королева, – как ты станешь с нею спать?
Вот теперь Альвар смутился. Мать умела задеть за живое. Но щадила сына, и он это знал.
– Не будет мне без Хельги Красавицы ни света, ни жизни, – прошептал он едва слышно. – Но никто из асов и альвов меня за неё не просватает…
– Уж конечно, – бросила Хрейна, рассеянно гладя сына по голове, – больше асам и альвам нечем заняться, как только сватать тебя за эту Хельгу. Впрочем, думается мне, в этом деле можно обойтись и без асов, и без альвов. Раз уж ты у меня такой упёртый. Весь в отца. Ну что мне с тобой делать? Помогу, чем смогу!
Альвар поднял удивлённый взгляд. Матушка улыбалась, и от этой улыбки хотелось плакать – столько нежности и муки было в её глазах.
– Я сама ничего не придумаю, – тихо сказала Хрейна, – сколько ни ломать головы. Потому лучше бы тебе обратиться к тому, у кого голова сломана уже много веков. Поезжай назавтра в Сольвиндаль, на двор Гримхёрг. Там живёт Тунд Отшельник. Он самый старый из двергов, кого я знаю. Он прорицатель и колдун. Он совершенно выжил из ума, ещё когда я была твоего возраста, но сказано ведь: «над старцем седым смеяться не смей, благо нередко в словах старика» [5]. На вот, подаришь ему с моим приветом, – и вложила свои любимые чётки в ладонь сына.
– Стоит ли, матушка? – робко попытался возразить Альвар, но Хрейна только отмахнулась:
– Счастье твоё стоит для меня куда дороже! А барахла такого полный сундук и ещё горсть, не убудет. Всё, ступай прочь, покуда я не рассердилась и не передумала!
Альвар не ушёл, а обнял мать и поцеловал изрезанное свежими морщинами чело. Словно саму землю, испещрённую рунами фьордов, прижал к груди. Прошептал:
– Отцу не говори!
– Не скажу до срока, – смахнула скупую слезу королева. И добавила, скрывая боль за язвительной шуткой, – пусть уж лучше тебе будут милее крутые бёдра жены из вердов, чем волосатые зады моряков!
2
Тунд Отшельник вовсе не показался Альвару таким уж безумным. Странноватым, пожалуй, но поживи-ка с полтысячи зим – тут у всякого мозги заржавеют. Во всяком случае, он сам вышел встречать путника за ворота усадьбы в осенние сумерки, и никто бы не сказал, что хозяину Гримхёрга неведом закон гостеприимства.
Альвар выехал один, на рассвете: не хотел никого впутывать, а ещё меньше хотел держать ответ перед отцом – до срока, по крайней мере. Все пожитки уместились в потёртой кожаной торбе, притороченной к козлиному седлу. Мог бы взять и коня – с некоторых пор благородные юноши двергов переняли этот обычай у Верольд, и тратили отцовские деньги на мохнатых северных лошадок, низкорослых и очень смышлёных, но – к чему привлекать к себе внимание без нужды? Не на праздник собрался и даже не на тризну. Потому и плащ одел неказистый. И надвинул капюшон на глаза, покуривая трубку и поглядывая по сторонам: осторожность в пути никому ещё не повредила.
Ехать пришлось целый день, от Круглой Горы до перевала Змеиных Зубов, через всю долину Сольвин. Альвар подумал было заехать в Гульдсаллир, к родичам матери, но тут же отбросил эту мысль как дурацкую. Нет нужды. Ни в чём не будет нужды, пока сияние глаз липы льна, пригожей дочери Арнкеля, не озарит небосвод. А потому – на север и в горы…