- -
- 100%
- +
Вечер в «Кофейном Маяке» был похож на день после битвы. Тишина была не уютной, а вымученной, звенящей от невысказанного. Борщ, который Артем всё же разогрел, стоял на столе почти нетронутым. Анна, чувствуя напряжение взрослых, притихла и рисовала в углу, время от времени бросая на них большие, вопрошающие глаза.
Смотритель, Артем Петрович, сидел в своём кресле у камина, кутаясь в старый плед. Он молчал, уставшись в огонь, будто пытаясь в нём разглядеть пути отступления, которых не было. Время от времени его тело содрогалось от сухого, беззвучного кашля – отголосок пережитого ужаса.
Евдокия ходила по залу, механически поправляя стулья, проверяя замки. Её тело горело от адреналина, а разум лихорадочно работал, прокручивая все варианты. Что сделает Ворон? Пришлёт ли людей? Начнёт ли финансовый прессинг? Опубликует ли «доказательства» против отца? А Тимофей? Его униженная злоба была страшнее отцовского гнева.
Артем вышел из кухни, неся поднос. Не борщ. Глинтвейн. Горячий, пряный, с дольками апельсина, палочками корицы и звёздочками бадьяна. Он поставил кружки перед каждым, даже перед Анной (её – слабенький, почти компот).
– Пейте, – сказал он просто. – Холодно внутри. Надо согреться.
Это был гениальный ход. Ритуал. Общее действие, которое заставляло руки взять кружку, губы – сделать глоток. Горячая, сладкая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по промёрзшему насквозь нутру. Физическое тепло стало пробивать брешь в эмоциональном льду.
Первым заговорил Смотритель. Не поднимая глаз от огня.
– Бумаги… это была доверенность. На управление всеми активами, включая «Маяк». От моего имени. Тимофей сказал… это формальность. Для налогов. А если не подпишу… он расскажет тебе, кто твой отец по крови. И приложит… другие документы. О том, что было тогда. На разработках. – Он сжал кружку так, что пальцы побелели. – Я испугался. За тебя. Думал, смогу защитить.
Евдокия опустилась перед его креслом на колени, взяла его свободную руку.
– Папа. Ты и так меня защищал. Всю жизнь. А теперь буду защищать я. Вместе с Артемом. Мы – семья. И никакие бумаги и угрозы этого не изменят.
– Семья… – прошептал он, и по его морщинистой щеке скатилась слеза, попав в кружку с глинтвейном.
Артем сел на корточки рядом с ними, положил руку на плечо Смотрителю.
– Артем Петрович. Война – это не тогда, когда стреляют. Война – это когда пытаются сломать твой дух. Они проиграли сегодня, потому что не смогли. Не смогут и завтра. Потому что у нас, – он обвёл взглядом их всех, включая Анну и Жака, сидевшего на спинке кресла, – у нас не дух. У нас – сталь. Сварная. Из любви. Её не сломать.
Его слова, простые и чеканные, повисли в воздухе, наполняя его не пустой bravado, а фактом. Так оно и было.
Анна подошла и сунула Евдокии в руки новый рисунок. На нём было четверо: большой человечек (Артем), человечек поменьше с пучком волос (Евдокия), маленький человечек (Анна) и птичка с огромным клювом. Все они держались за руки, а над ними светил маяк, и от него шли лучи, пронзающие чёрные тучи.
– Чтобы не бояться, – серьёзно сказала девочка.
В эту ночь они все остались в «Маяке». Смотритель – в гостевой комнатке наверху. Артем с Анной – у себя в квартире, но дверь между кухней и залом не закрывалась. Евдокия устроилась на диване у камина, укрывшись тем же пледом. Жак свернулся клубком у неё в ногах, нахохлившись.
Она не могла уснуть. В голове стучало: «Что дальше?»
И словно в ответ на её мысли, в два часа ночи на телефон пришло сообщение. С незнакомого номера. Но на этот раз не угрожающее. Загадочное.
«Кабинет Ренаты. Верхний ящик стола, под подкладкой. Ключ. Он от сейфа в архиве госпиталя. Там есть кое-что о муже. И о Вороне. Можешь не верить. Но твой Код, думаю, проверит. Удачи, Смотрительница. Тот, кому тоже есть что терять.»
Сообщение не самоуничтожилось. Оно просто висело в телефоне, как брошенная перчатка. Или протянутая рука. От кого? От сотрудника Ворона, который боится? От кого-то из врагов Тимофея? Или… сама Рената, поняв, что за ней следят, решила сыграть свою карту?
Евдокия посмотрела на спящего Жака, на тлеющие угли в камине, на свет под дверью в кухню, где дежурил Артем. Она сохранила сообщение. Завтра. Завтра она проверит. Потому что сидеть в осаде – не её путь. Её путь – действовать. Искать слабые места уже в стенах противника.
Она повернулась на бок, прижавшись щекой к прохладной ткани дивана. Страх никуда не делся. Но его теснило новое, странное чувство – азарт. Азарт охотника, который, наконец, учуял след зверя.
Они бросили вызов империи. Империя ответит. Но теперь у них был не только якорь. У них было оружие. Правда. И ключ к ней, лежащий в тёмном ящике стола женщины, которая, возможно, сама запуталась в собственной мести.
Часть 3: «Угроза шантажа» – завершена.
Мы прошли через открытый конфликт, шантаж, моральный выбор и выход из него с честью. Герои сплотились перед внешней угрозой. Детективная линия получила мощный толчок в виде анонимного сообщения и намёка на компромат. Линия Ренаты из потенциальной угрозы превратилась в сложный клубок, где она может быть и жертвой, и союзницей, и преступницей одновременно.
Треугольник «Ворон-Смотритель-Евдокия» лопнул, уступив место противостоянию «Семья vs Империя». Но внутри империи уже появились трещины.
Часть 4: Падение
Рассвет в Балтийске был стылым и безрадостным. Свинцовое небо нависало низко, обещая не снег, а холодную, тоскливую морось. В «Кофейном Маяке» пахло не свежим хлебом, а прогорклым кофе и усталостью. Запах вчерашнего дня, который не хотел уходить.
Евдокия проснулась на диване от лёгкого щипка за мочку уха.
– Утро… Просыпайся… – бубнил Жак, тычась в неё клювом. – Голова… болит?
– Вся, – честно ответила она, с трудом разлепляя веки. Тело ныло, будто её действительно били, а не просто вели изнурительную психологическую дуэль. Но в голове, поверх усталости, уже чётко и холодно сияла одна мысль. Сообщение. Ключ.
Она проверила телефон. Сообщение не исчезло. Оно было реальным. Анонимный отправитель. Рената. Ключ от архива. «Кое-что о муже. И о Вороне».
Артем уже был на кухне. Он не готовил завтрак. Он стоял у раковины и смотрел в окно на пустынную набережную, медленно потягивая воду из стакана. Его спина, обычно такая прямая, была слегка сгорблена.
– Не спал? – спросила она, подходя.
– Мало, – он обернулся. Под глазами – тёмные круги, но взгляд был ясным, сосредоточенным. – Думал.
– О ключе?
– И о ключе. И о том, что сегодня вечером – юбилей. – Он поставил стакан. – Это ловушка, Дуня. Вся эта ситуация. Юбилей – идеальная приманка. Все соберутся в одном месте. Идеальная возможность для… всего. Для демонстрации силы. Для расправы. Для мести.
Евдокия кивнула. Она думала о том же.
– Сообщение может быть ложью. Приманкой, чтобы вытащить меня. Заставить что-то сделать необдуманно.
– Может, – согласился Артем. – Но твой «Код»… он сработал вчера на словах анонима? На сообщении?
Евдокия закрыла глаза, пытаясь вспомнить вчерашний момент. Она была слишком взвинчена, слишком поглощена противостоянием. Но сейчас, в тишине утра, она мысленно вернулась к тому моменту, когда прочла смс. И… ничего. Ни звона, ни тошноты. Нейтрально. Сообщение не было пропитано злым умыслом по отношению к ней. Оно было… констатацией. Предложением.
– Он молчал, – сказала она. – Как на чистом листе.
– Тогда есть шанс, что это правда, – заключил Артем. – Или полуправда, которая тебе на руку. Но лезть туда одной… – Он сжал губы. – Нельзя.
– А вдруг там действительно что-то есть? Что-то, что может обезоружить Ворона? Или понять, что замышляет Рената? – Евдокия подошла к окну, встав рядом с ним. – Если это ловушка, то они ожидают, что я полезу как мышь в мышеловку. Наивно и прямо. Значит, надо придумать другой путь.
– Какой?
Она повернулась к нему.
– Ты сказал вчера: у нас сталь. Значит, надо действовать как сталь. Не ломаться, а гнуться. Не лезть напролом, а найти точку опоры. – Она выдохнула, обдумывая план, который рождался прямо на ходу. – Мы не пойдём за ключом. Мы пойдём в госпиталь. Легально. Навестить… кого-нибудь. Сделать вид. А ты… ты останешься снаружи. С телефоном. И если что…
– Я ворвусь, – закончил он фразу. – Понятно. А что с юбилеем?
– На юбилей мы пойдём, – твёрдо сказала Евдокия. – Все. И ты, и папа, и я. Потому что если не придём – это будет признанием страха. И даст им повод для новых атак. Мы придём. Будем улыбаться. И будем смотреть. Вдвойне внимательно.
Из комнаты наверху послышались осторожные шаги. Спускался Смотритель. Он был одет, но казался постаревшим за одну ночь на десять лет. Однако, увидев их, он попытался выпрямиться, на его лице появилось подобие улыбки.
– Доброе утро, – сказал он, и голос его звучал хрупко, но без вчерашнего надлома. – Чай будет?
Этот простой, бытовой вопрос прозвучал как молитва о нормальности. Артем кивнул и потянулся к чайнику.
Пока Артем готовил завтрак, а Смотритель сидел за столом, согревая руки о кружку, Евдокия быстро просмотрела список пациентов госпиталя, который висел у них на стене (они иногда отправляли туда пироги для больных сотрудников). Нужен был предлог. И он нашёлся. Марья Семёновна, пожилая санитарка, которая много лет помогала «Маяку» с поставкой домашнего творога. Она сломала ногу две недели назад. Идеальная причина для визита.
– Я схожу в госпиталь, навещу Марью Семёновну, – объявила она за столом. – Отнесём ей пирог от Артема. Это будет… естественно.
Артем и Смотритель переглянулись. Они поняли. Это была не просто благотворительность.
– Я с тобой, – сказал Артем.
– Нет, – мягко, но непреклонно возразила она. – Тебя там знают в лицо. Если это ловушка, нас будут ждать двоих. Один я – просто управляющая, навещающая старую знакомую. Ты же будешь здесь, с папой и Анной. И на связи.
Артем хотел возразить, но встретил её взгляд. В нём была не просьба, а решение. Он смолчал, кивнул.
Через час, с коробкой тёплого яблочного пирога в руках, Евдокия вышла из «Маяка». Жак, как обычно, сидел у неё под плащом, на специальной мягкой перевязи – его «тайное место» для вылазок. Дождь, как и обещало небо, начал сеять мелкой, холодной изморосью.
Дорога до госпиталя БФУ им. Канта заняла двадцать минут. Здание, монументальное и мрачное, даже в пасмурный день давило своей советской грандиозностью. Евдокия глубоко вдохнула, пахнущий антисептиком и страхом воздух, и вошла внутрь.
Её план был прост: навестить Марью Семёновну в хирургическом отделении на третьем этаже. А потом… потом найти предлог спуститься в архив. Спросить о старых документах для… для налоговой проверки «Маяка». Слабая отмазка, но хоть какая-то.
Всё пошло не по плану с самого начала.
Марью Семёновну нашли быстро. Добрая старушка была рада пирогу и новостям, но, узнав, кто пришёл, понизила голос до шёпота:
– Дунь, милая, ты осторожней тут. У нас тут… неспокойно. Наша главная, Рената Михайловна, вся на нервах. И тот молодой Ворон, сынок, тут крутится. То к отцу в палату бегает, то в архиве чего-то ищет… Шёпотки ходят, будто старые дела на мужа её поднимают. Ты не вляпайся во что, сокровище мое.
Сердце Евдокии упало. Тимофей уже здесь. И тоже копается в архиве. Значит, информация в сообщении горячая. И он опережает её.
– Спасибо, Марья Семёновна, – сказала она, целуя старушку в щёку. – Я осторожна. Выздоравливайте.
Она вышла из палаты, и её охватила паника. Он уже здесь. Что, если он уже нашёл то, что искал? Что, если он прямо сейчас у архивариуса?
Нужно было действовать быстрее. Обходя главный пост, она свернула в служебный коридор, ведущий в подвальные помещения, где, как она знала по слухам, и находился архив. Лестница была крутой, освещение – тусклым, мигающим. Воздух пахл сыростью и пылью.
И вот она стояла перед массивной металлической дверью с табличкой «Архив. Вход по пропускам». Рядом – комнатка архивариуса. Дверь в неё была приоткрыта. Из-за неё доносился голос. Женский, взволнованный.
– …Я не могу просто так отдать вам дело 2005 года! Это…
И ответный голос, холодный, знакомый. Тимофей.
– Вы можете. И отдадите. Потому что иначе ваш сын, который, как я знаю, мечтает о резидентуре в Германии, может столкнуться с… неожиданными трудностями. Языковой барьер, понимаете ли. Или проблемы с визой.
Тишина. Потом – всхлип. И звук открывающегося металлического шкафа.
– Вот… Только, пожалуйста…
– Умница. Никто не узнает. Это просто копия для… семейной истории.
Евдокия прижалась к стене, замирая. Он шантажирует архивариуса. Он уже получил дело. Значит, ключ от сейфа, о котором говорилось в сообщении… он может быть уже не нужен. Или нужен для чего-то другого?
Шаги. Тимофей выходил из комнатки. В руках у него была папка. Он шёл прямо к лестнице. К ней.
Отступать было некуда.
Евдокия отшатнулась в единственную возможную нишу – глубокий арочный проём, ведущий в тупик с пожарным шлангом. Она прижалась к холодной кафельной плитке, затаив дыхание. Жак под её плащом замер, не издав ни звука.
Шаги Тимофея приближались, отдаваясь гулким эхом в узком подвальном коридоре. Он прошёл буквально в метре от её укрытия, не замедляя хода. Он что-то напевал себе под нос – бесцельный, победный мотивчик. Папка в его руке была неприметной, серой. Но она знала, что в ней – порох, способный взорвать прошлое её отца.
Когда звук его шагов на лестнице затих, она выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Она выглянула. Коридор был пуст. Дверь в комнату архивариуса была теперь распахнута настежь. Из-за неї доносились тихие, подавленные всхлипы.
Евдокия знала, что надо уходить. Сейчас. Но сообщение… «Ключ. Он от сейфа в архиве. Там есть кое-что о муже. И о Вороне». Тимофей забрал «дело 2005 года». Но ключ… ключ мог вести к чему-то ещё. К чему-то, что было спрятано даже от архивариуса.
Она шагнула к открытой двери. В маленькой, заваленной папками комнатке за столом сидела немолодая женщина и плакала, уткнувшись лицом в руки. На столе перед ней лежала связка ключей.
– Простите… – тихо сказала Евдокия.
Женщина вздрогнула, подняла заплаканное лицо.
– Кто вы? Архив закрыт для посетителей…
– Я… я принесла документы от Ренаты Михайловны, – соврала Евдокия, действуя на авось. – Для подшивки. В её сейф.
Лицо архивариуса исказилось от новой волны страха.
– Опять?! Что вы все от меня хотите? Он только что… а теперь вы… Я не…
– Мне только положить конверт, – мягко, но настойчиво сказала Евдокия. Она делала ставку на полный блеф и на абсолютную растерянность женщины. – Рената Михайловна просила лично. Она сказала, вы дадите ключ. От её личного сейфа. Вот этот, – она указала на самую маленькую, потемневшую от времени железную ключ-скважину на связке.
Архивариус, совершенно сломленная, машинально сняла указанный ключ и протянула его, даже не глядя.
– Сейф в конце основного зала. 412-й. Только… только быстро, ради бога. И уходите.
Евдокия взяла ключ. Он был холодным и тяжёлым.
– Спасибо, – прошептала она и, не мешкая, проскользнула в дверь, ведущую в сам архив.
Основной зал был царством вечной полутьмы и вечной пыли. Высокие стеллажи из чёрного металла уходили в темноту, заставленные бесчисленными картонными коробами. Воздух был мёртвым, пахнущим бумажной трухой и забвением. Фонарики аварийного освещения отбрасывали жёлтые, расплывчатые пятна.
Она быстро прошла вдоль ряда, сверяясь с номерами на ржавых табличках. 410… 411… 412. Это был не просто ящик в стеллаже. Это был небольшой, встроенный в стену сейф, такой же старый, как и всё здание. Дверца была массивной, с круглой замочной скважиной.
Рука дрожала, когда она вставляла ключ. Поворот – тугой, со скрипом. Щелчок. Дверца поддалась.
Внутри было не темно. Тусклый свет из зала падал на содержимое. Здесь не было папок. Лежало два предмета. Небольшая, потрёртая записная книжка в чёрном переплёте. И… полиэтиленовый пакет с образцом горной породы, к которому была приклеена этикетка: «Образец №7. Разработка «Янтарная-2». 2005 г.».
Евдокия, оглянувшись, быстрым движением взяла оба предмета и сунула их в свою просторную сумку, поверх пирога для Марьи Семёновны. Сердце бешено колотилось. Она захлопнула сейф, повернула ключ, вынула его.
Через две минуты она уже шла по главному коридору госпиталя, стараясь не привлекать внимания, направляясь к выходу. Дождь усилился. Она накинула капюшон и почти побежала, чувствуя, как сумка с украденными (спасёнными?) уликами бьётся о бедро.
Только когда она оказалась в машине такси (она не стала вызывать Артема, чтобы не светиться), отъехав на приличное расстояние, она позволила себе дрожащими руками заглянуть в сумку.
Записная книжка была дневником. Мужским, аккуратным почерком. На первой странице: «Геологическая экспедиция «Янтарная-2». Начальник партии К. (фамилию она не знала, но догадывалась – муж Ренаты). 2005 год.»
Она лихорадочно пролистала несколько страниц. Сухие профессиональные записи перемежались личными заметками. «В.В. (Ворон Василий) настаивает на ускорении работ в опасной зоне. Говорит о больших заказах. Безопасность экипажа – на втором плане.» И далее, за несколько дней до даты, которая была отмечена в старых слухах как дата гибели: «Обнаружил несоответствия в отчётах В.В. Он вывозит неучтённые объёмы. Говорил с ним. Угрозы в ответ. Боюсь за команду. Надо сообщить…»
На этом записи обрывались.
Образец породы был просто камнем. Но этикетка… «Образец №7». Тот самый, что фигурировал в отчёте о «несчастном случае» как свидетельство обрушения неустойчивого пласта.
Евдокия откинулась на сиденье, закрыв глаза. У неё в руках было не оправдание для Смотрителя, а обвинение для Ворона. Причём обвинение в преступлении, которое было мотивом для мести Ренаты. И Тимофей, судя по всему, искал и нашёл что-то другое – возможно, как раз те компроматные «документы» на её отца, которые он и собирался использовать для шантажа.
Она достала телефон, чтобы написать Артему, но остановилась. Писать нельзя. Вести могли прослушивать. Она набрала его номер.
– Всё в порядке? – его голос прозвучал мгновенно, полный напряжения.
– В порядке, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Навестила Марью Семёновну. Возвращаюсь. Чай будет?
Это был их условный знак. «Чай» означал «у меня есть что-то важное, но говорить по телефону нельзя».
– Будет, – так же спокойно ответил Артем. – Жду.
Она положила трубку и снова уставилась в запотевшее окно такси. Город проплывал мимо, серый и безразличный. А у неё в сумке лежали два кусочка прошлого, которые могли взорвать настоящее. Вопрос был только в том, кто нажмёт на детонатор первым: она, Тимофей, или Рената, у которой, как выяснилось, были для мести не только чувства, но и доказательства.
До начала юбилея оставалось шесть часов.
«Кофейный Маяк» встретил её не тишиной, а напряжённым гулом. Артем, увидев её лицо, сразу увёл на кухню. Смотритель сидел за столом, собирая старый пазл с Анной – механическое, успокаивающее занятие. Он лишь поднял на неё взгляд, полный немого вопроса.
На кухне, под шум вытяжки, Евдокия выложила на стол находки. Чёрную записную книжку и образец породы.
– Это из сейфа Ренаты. Архив госпиталя. Тимофей был там раньше меня. Шантажировал архивариуса, забрал какое-то «дело 2005 года». Вероятно, то, чем он собирается давить на тебя, папа. – Она посмотрела на Смотрителя, вошедшего следом. – А это… это другое. Это дневник её мужа. И образец, который опровергает официальную версию о несчастном случае. Здесь написано, что Ворон вывозил неучтённый янтарь, нарушал технику безопасности, угрожал. За несколько дней до гибели.
Артем взял в руки потрёпанную книжку, пролистал. Его лицо стало мрачным.
– Значит, у Ренаты был мотив. Не просто подозрения. Доказательства. И они все эти годы лежали в сейфе. Почему она не пошла в полицию?
– Потому что Ворон был всемогущ, – тихо сказал Смотритель. Он дотронулся до образца породы, как будто это была не горная порода, а пепел. – Потому что она боялась за себя. И, наверное, надеялась, что он получит по заслугам иным путём. А теперь… теперь, когда он стар и болен, а его сын ведёт себя как выскочка… теперь, может быть, она решила, что путь один.
– Месть, – заключила Евдокия. – Но как? И при чём здесь пустой пузырёк?
– Яд, – односложно, с отвращением произнёс Артем. – Редкий. Требующий знаний. У неё они есть. А пузырёк пуст, потому что содержимое уже использовано. Или готово к использованию. – Он посмотрел на Евдокию. – Юбилей. Идеальный момент. Все на виду. Всеобщее замешательство.
В кухне повисла тяжёлая, леденящая тишина. Даже Жак, сидевший на холодильнике, не издал ни звука. Анна в соседней комнате что-то напевала, не ведая о буре, которую взрослые пытались удержать за стенами.
– Что будем делать? – спросил Смотритель. Его голос звучал устало, но без тени паники. Факт, что худшее подтвердилось, словно дал ему почву под ногами.
– У нас три варианта, – сказала Евдокия, перечисляя по пальцам. – Первый: отнести это в полицию. Сейчас. Но Ворон до сих пор имеет там связи. Дело замяли в 2005-м, замяют и сейчас. Тем более против умирающего. Мы только выйдем на свет и станем мишенью.
– Второй: молчать. Ничего не делать. Прийти на юбилей и… наблюдать. Как мы и планировали, – продолжил Артем. – Но если Рената что-то задумала, мы становимся соучастниками, просто наблюдая.
– Третий, – выдохнула Евдокия. – Попытаться предотвратить. Поговорить с Ренатой. До юбилея. Спросить напрямую. Сказать, что мы знаем. И предложить… другой путь.
– Опасно, – сразу сказал Артем. – Она может сломаться и натворить глупостей. Или, наоборот, увидеть в нас угрозу и убрать.
– Но это единственный путь, где мы пытаемся спасти всех, – тихо возразила Евдокия. – Даже его. Даже Ворона. Потому что если случится убийство… рухнет всё. Империя Ворона обрушится, похоронив под обломками и невинных. Нас в первую очередь. Нас обвинят. Или Тимофей использует хаос, чтобы окончательно всё захватить и уничтожить нас.
Они сидели втроём за кухонным столом, и над ними висела судьба. Не только их собственная. Судьба женщины, убитой горем, судьба тирана на пороге смерти, судьба целого города, чья экономика держалась на шатком фундаменте вороновской империи.
Решение пришло неожиданно. Его высказал Смотритель.
– Поговорить надо. Но не тебе, доченька. Мне.
Они уставились на него.
– Мне, – повторил он. – Я знал её мужа. Немного. Хороший был парень. Я… я мог бы попытаться до неё достучаться. Как старик старику. Как человек, который тоже потерял близких. Который тоже боится за дочь. – Он взглянул на Евдокию, и в его глазах была та самая, стальная решимость, которую она видела в нём вчера. – Это моя вина тоже тянется с тех лет. Моя слабость. Мне и искупать. И защищать тебя – не бумагами, а делом.
Евдокия хотела возразить, но Артем тихо положил руку ей на запястье.
– Он прав, – сказал Артем. – Она тебя не знает. Боится твоего дара. Видит в тебе часть системы Ворона. А он… он свой. Пострадавший. Его слова могут иметь вес.
Это был огромный риск. Но все варианты были риском. Этот – казался наименее взрывоопасным.
– Хорошо, – сдалась Евдокия. – Но не один. Артем будет рядом. На расстоянии, но в зоне видимости. И я… я буду на связи. Всё время.
– Договорились, – кивнул Смотритель. Он встал, выпрямив плечи. В нём появилась тень того самого человека, который когда-то, не раздумывая, взял под опеку чужого ребёнка и построил для него маяк. – Найдём её до вечера.
––
Они нашли Ренату не в больнице. Она была в зимнем саду при частной клинике, где наблюдался Ворон. Сидела одна на скамейке среди вечнозелёных папоротников и цитрусовых деревьев, смотрела на капли дождя, стекавшие по стеклянному куполу. В белом халате, но без обычной врачебной собранности. Она выглядела разбитой.
Смотритель, по плану, вошёл один. Артем остался у входа в оранжерею, делая вид, что разговаривает по телефону. Евдокия ждала в машине в двух кварталах, сжимая в потных ладонях телефон и слушая – через подключённую скрытую гарнитуру у отца – каждый звук.
Она слышала, как хрустнул гравий под его ногами. Как Рената обернулась, и в её голосе прозвучало сначала раздражение, потом удивление.
– Артем Петрович? Вы здесь?
– Рената Михайловна. Можно присесть?
Пауза.
– Садитесь. Вы выглядите не лучшим образом. Как и я, наверное.
– Да, – просто сказал Смотритель. – Не сплю. Думаю о детях. О своей Дуне. И, знаете, вспомнил вашего Костю. Хороший был парень. Честный.
Глубокое, надломленное молчание в ответ.
– Зачем вы об этом? – голос Ренаты стал резким, как стекло.
– Потому что понимаю, – сказал Смотритель. Его голос звучал не как оправдание, а как констатация общей боли. – Понимаю, каково это – знать правду и не мочь её сказать. Видеть, как виновный процветает. Чувствовать, как эта правда съедает тебя изнутри, год за годом.