- -
- 100%
- +
В воздухе повисла тишина. Но не та, что бывает, когда не о чем говорить. А та, что рождается, когда слова уже не нужны.
— Завтра он будет здесь, — сказал Пётр Иванович, и в его голосе не было ни тревоги, ни сомнений. Только спокойная уверенность. — А мы готовы.
Во дворе пахло нагретым деревом и пылью. И в этом запахе уже жило лето, которое должно было измениться.
4.
Асфальт под подошвами менял рисунок. Сначала ровная плитка променада, потом знакомые по видео выбоины, потом тёплый, чуть шершавый бетон двора. Тёма шёл не спеша. Мама шла рядом, её рука лежала у него на локте — не направляла, просто была опорой. Он чувствовал её шаги через землю: короткие, осторожные. Свои он делал длиннее, увереннее. Так он настраивался. Как перед входом в незнакомую комнату, когда сначала трогаешь стену, потом открываешь дверь, потом делаешь шаг.
Запах краски. Летняя пыль. Солнце, которое грело плечи сквозь тонкую футболку. Тёма видел двор не как картинку, а как пространство: синий стол в центре, лавка с новой спинкой, качели, которые чуть раскачивались от ветра, башня между крышами. И дальше, у музея, белый прямоугольник машины. Он помнил его по кадрам Влада. Стёкла тёмные. Ни движения. Ни тени.
Мама остановилась. Наклонилась так, чтобы её лицо было в поле его зрения. Губы двигались чётко, без спешки.
— Дедушка. Уже. Во дворе.
Тёма кивнул. Он не слышал слов. Но видел, как напряглись её плечи, как она сглотнула, как пальцы чуть сильнее сжали ручку его рюкзака. Он знал это напряжение. Оно бывало каждый раз, когда мир становился слишком новым.
Он отодвинул её руку. Не резко. Просто показал ладонью: я сам. Мама отступила на полшага. Дала ему воздух.
Они вошли в арку. Тень упала на лицо, потом снова выхватило на солнце. Двор раскрылся полностью. И сразу — трое мальчишек у стола. Они замерли. Один с ракеткой, второй с очками на лбу, третий с камерой на груди. Все смотрели. Не с жалостью. С ожиданием.
Пётр Иванович оттолкнулся от лавки. Пошёл навстречу. Шаг ровный, без суеты. Он встал так, чтобы солнце не било Тёме в глаза, и медленно поднял правую руку. Ладонь открыта. Плавно коснулась лба, потом вытянулась вперёд.
Здравствуйте.
Тёма ответил так же. Рука не дрожала. Движение было отработано дома, перед зеркалом, но сейчас оно стало настоящим.
— Ну вот и вы, — чётко, артикулируя каждое слово, сказал Пётр Иванович. Лицо спокойное. Глаза тёплые. Без тех «правильных» улыбок, которые взрослые надевают как маски.
— Тёма, это наш двор. А это, — он кивнул в сторону мальчишек, — те, кто сделал стол.
Родька первым шагнул вперёд. Ракетка осталась на столе. Он поднял обе руки, растерялся, сбился с ритма, но всё равно показал: ладонь ко лбу, потом вперёд. Привет. Вышло угловато, но честно.
Веня поправил очки. Показал медленнее. Точнее.
Влад не стал применять жесты. Он просто кивнул и чуть приложил ладонь к груди. Тёма понял. Иногда взгляд заменяет слово.
Он достал планшет. Разблокировал. Пальцы бежали по экрану привычно, без спешки. Перевернул к ним:
Я — Тёма .
Рад. Стесняюсь немного.
Веня прочитал вслух. Тёма не слышал, но увидел, как дёрнулись губы Вени, как Родька хмыкнул, как Влад чуть кивнул. Потом Веня поднял руки и показал: Понял. И добавил жестом: Мы тоже.
Пётр Иванович улыбнулся. Не шире. Не громче. Просто дал паузе состояться.
— Ребята помнили, что мы репетировали, — сказал он, глядя на Тёму. — Не идеально. Но от сердца.
А это важнее.
Родька кашлянул, переминаясь с ноги на ногу.
— Мы тут… стол красили. Если хочешь, можно сыграть. Только я пока не ас. Обещаю, не буду по углам гонять.
Тёма посмотрел на стол. Синяя поверхность блестела. Белая линия посередине была ровной, как на чертеже. Он чувствовал её не глазами. Он представлял, как мяч коснётся дерева, как отдача пойдёт через ракетку в руку, как вибрация побежит по столешнице, как воздух шелохнёт бумажную сетку.
Он показал жест: Давай. Потом добавил: Медленно. Сначала.
Пётр Иванович перевёл жест ребятам и кивнул. Встал сбоку, так, чтобы видеть всех. Мяч был в его руке. Он не подавал сразу. Дал Тёме занять позицию. Родька встал напротив. Веня и Влад — по сторонам, как зрители, которые уже знают: это не соревнование. Это настройка.
Первый удар. Мяч перелетел через сетку. Тёма сделал шаг. Вес перенёс на переднюю ногу. Ракетка коснулась мяча. Отдача — чёткая, короткая, знакомая. Мяч вернулся. Он не упал.
В груди стало легче. Не потому что получилось. Потому что пространство вокруг перестало быть чужим.
Родька отбил. Мяч снова пошёл. Потом снова. Ритм выстраивался сам. Без слов. Без подсказок. Только взгляд, только движение, только вибрация стола под локтями, когда кто-то промахивался и ловил мяч на отскок. Никто не торопил. Никто не исправлял. Все просто держали мяч в воздухе.
Мама стояла под деревом. Тёма видел её краем глаза. Она не подходила. Не вмешивалась. Просто была. Этого было достаточно.
Партия закончилась не потому, что кто-то проиграл. А потому, что мяч просто упал, и никто не стал его поднимать сразу. Все стояли, дышали, смотрели друг на друга. Тёма положил ракетку на край стола. Вытер ладонь о шорты. Повернул планшет:
Спасибо .
Ещё хочу .
Родька усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. Только азарт.
— Завтра после обеда, — сказал он.
— Я подам сильнее. Но честно.
Влад поднял камеру. Щёлкнул. Не в лицо. В пространство между ними. В воздух, где ещё висел невидимый след мяча.
Пётр Иванович положил руку на плечо внука. Не сжал. Просто обозначил: я здесь. Тёма кивнул. Жестом. Без планшета. Просто кивнул.
Где-то за домами, у башни, всё так же стояла белая машина. Ни фар, ни движения. Только тень, которая не менялась уже второй день. Тёма заметил её. Запомнил. Но не обернулся. Сейчас важнее было другое: синий стол. Тёплая ладонь деда. И трое мальчишек, которые не стали спрашивать, как он слышит мир. Они просто начали играть в нём.
Асфальт остывал. Воздух становился гуще. И в этой густоте уже жило лето, которое должно было измениться.
5.
Лето умело делать вид, что никуда не спешит. Дни шли похожими, но двор уже не был прежним. Утром тень от домов закрывала половину синего стола, днём солнце превращала поверхность в ослепительное море, вечером длинные полосы от башни пересекали фанеру, будто кто-то начертил ещё одну сетку.
Стол жил своей жизнью. Днём на нём летал мяч, вечером Пётр Иванович иногда выходил один, перекидывал его через сетку в никуда — просто чтобы чувствовать отдачу в ладони и знать: двор не уснул, ждёт.
Тёма вписался в этот ритм. Он приходил с мамой или дед поднимался за ним сам. Ребята уже не вспоминали, что когда-то не знали жестов: привет, давай, ещё, круто разлетались над синей поверхностью без звука, но очень чётко.
У каждого появилось своё дело. Влад снимал короткие отрезки: как мяч замирает в воздухе, как Родька промахивается и тут же смеётся, как Тёма показывает большой палец. Веня придумывал названия роликам — «Хроника синего стола», «Летопись двора», «Сага о мячике». Родька соревновался сам с собой, считая, сколько раз подряд перебьёт подачу, не уронив шарик.
Ксюша появилась не как гостья. Как стихия, которая всегда была рядом, просто ждала нужного ветра.
Она приезжала к бабушке каждое лето. Раньше двор был для неё просто дорогой от подъезда до остановки: ямки, бордюры, запах чьей-то жареной картошки. Мальчишки существовали где-то на периферии — быстрые шаги, обрывки смеха, стук мяча. Она не вмешивалась. Её лето проходило у моря, в аудиокнигах, на кухне бабушки, где воздух густел от компота и корицы.
В этот раз ветер изменился.
— Послушай, что у них там вышло, — сказала бабушка тем утром, завязывая фартук. — Не просто доску измазали краской. Живую вещь сделали. Пойдём. Почувствуешь сама.
Ксюша стояла у вешалки, нащупывая ремень сумки. Белая трость лежала на тумбочке — привычная, тяжёлая, надёжная. Она взяла её. В руке сразу стало спокойнее: с тростью пространство переставало быть чёрной ямой и превращалось в карту, которую можно читать кончиком.
Они спускались медленно. Бабушка шла рядом, не держала за руку — только иногда чуть касалась локтя, если впереди была скошенная ступенька или открытый люк. Дверь подъезда вздохнула, впуская во двор тёплый, густой воздух.
Ксюша остановилась на нижней ступеньке. Трость нашла край бетона, потом асфальт.
— Полегче, — тихо сказала бабушка. — Там играют.
Для Ксюши слово «играют» означало не шум, а ритм. Где-то во дворе вибрировал воздух, шаги были частыми, но не хаотичными. А главное — повторялся чёткий звук-удар: лёгкий толчок, пауза, ответный толчок. Как пульс.
Она шагнула вперёд. Трость отметила знакомое: ямка справа, кочка у клумбы, мягкий островок земли. Бабушкина ладонь чуть подтолкнула её правее.
— Прямо. Ещё три шага — и будет край стола.
Ксюша сделала три шага. Кончик трости мягко уткнулся во что-то ровное и широкое. Она провела пальцами по кромке. Гладкая прохладная поверхность, местами чуть шершавая, где краска легла толще. И маленькая выемка — как родинка.
— Вот он, — сказала бабушка. — Твой новый ориентир.
По другую сторону стола стояли Тёма и Влад. Родька с Веней сидели на лавочке, споря жестами и обрывками слов. Пётр Иванович был чуть в стороне, как всегда, когда хотел видеть и мяч, и людей.
Он первым заметил бабушку и фигуру с белой тростью. Кивнул ребятам, показал жест: смотреть.
Влад поднял голову. В ту же секунду мяч отскочил от края и покатился к трости.
Кончик уловил движение раньше, чем глаза успели бы среагировать. Короткое прикосновение к чему-то круглому. Ксюша остановилась.
— Мяч, — пояснила бабушка. — Сейчас вернут.
Родька рванулся вперёд, но Пётр Иванович поднял руку.
— Спокойно. Давайте по-честному.
Он сам подошёл к Ксюше и бабушке, остановился на расстоянии шага. Так, чтобы его можно было и увидеть, и почувствовать по изменению воздуха.
— Добрый день, — сказал он. Голос ровный, без жалостливых интонаций. — Рад, что вы здесь.
Бабушка улыбнулась:
— Здравствуйте, Пётр Иванович. Это моя Ксюша.
— Приятно познакомиться.
Ксюша чуть повернула голову.
— Я слышала про ваш стол, — сказала она. — Бабушка рассказывала. И… он по вибрации не как обычный. Деревянный звенит глуше. А этот — отдаёт в ладонь чётко.
Она провела пальцами по фанере. Нашла выемку, провела дальше.
— Красили сами, — не выдержал Родька, подлетая ближе. — И строили. Ну, почти.
— Почти — это значит, что Пётр Иванович нас всё время страховал, — уточнил Веня.
Ксюша повернула лицо на направление шагов. Смех, лёгкие перемещения, прикосновение мяча к столу — всё складывалось в объёмную карту. Где-то справа, у края синей плоскости, кто-то дышал ровно и ждал.
Пётр Иванович дотронулся до плеча внука. Показал жестами: это Ксюша. Совсем не видит. Трость — её глаза. Здесь каждое лето.
Тёма кивнул. Он смотрел на трость, на девочку, на её пальцы, которые уверенно лежали на синем краю. Белая палка для него была такой же важной вещью, как его планшет: чужой инструмент, который делает мир честнее.
Он поднял руки. Привет. Потом чуть подумал и добавил рад познакомиться.
— Он здоровается, — мягко пояснил Пётр Иванович. — Руки поднял, вот так… — и коротко описал движение словами.
— Я немного представляю, — сказала Ксюша. — Бабушка рассказывала. Только у меня пальцы не слушаются.
Она отодвинула трость, чтобы не задеть никого, и нащупала воздух перед собой. Пальцы нарисовали что-то неловкое, но старательное.
— Это привет, только назад, — пояснила она. — С поправкой на кривые руки.
Пётр Иванович усмехнулся:
— Отлично. Значит, у нас сегодня второй урок. Первый был для этих троих, — он кивнул на мальчишек, — а теперь очередь за вами.
Родька посмотрел на мяч, потом на стол, потом на Ксюшу.
— Хочешь потрогать, как он прыгает? — спросил он. — Не играть сразу. Просто… почувствовать.
Он положил мяч на край стола, поближе к её руке, и слегка надавил ладонью. Ксюша коснулась пальцами — круглая, упругая поверхность легко оттолкнулась и вернулась.
— Он всегда так? — уточнила она.
— Если правильно ударить, — объяснил Веня. — Если криво — убегает под качели и делает вид, что его тут не было.
Бабушка устроилась на лавочке. Ксюша чуть повернула трость и поставила так, чтобы один конец касался ножки стола, другой — края скамейки.
— Ну, играйте, — сказала бабушка. — Только без дыр в головах.
— Давайте так, — предложил Пётр Иванович. — Родька с Владом. Веня — наблюдает. Ксюша — у стола, как второй арбитр. Тёма… — он посмотрел на внука и показал жестом: «хочешь быть судьёй?»
Тёма тут же показал жестами: «хочу» и «здесь», показав на свою сторону стола. Потом быстро вытащил планшет и набрал:
Я буду смотреть ,
показывать : аут / в игре .
Он повернул экран к Петру Ивановичу. Тот кивнул и озвучил:
— Тёма будет сигналить, в поле мяч или нет. Это важнее, чем забить сто очков.
Игра пошла. Мяч снова прыгал по синему морю, белая полоска разделяла «берега», сетка дрожала от лёгких касаний.
Ксюша держала пальцы на краю стола. Каждый удар мяча отзывался в столешнице маленьким, чётким толчком. Так она знала: попал. Если удара не было, а потом слышались быстрые шаги и шорох по асфальту — значит, кто-то промазал.
— Сейчас был аут, — спокойно сказала она через пару минут. — Я почувствовала, как вибрация ушла в сторону. Мяч по земле покатился.
Тёма в этот момент следил глазами за траекторией. Он тут же показал жест аут и большой палец в сторону Ксюши — «правильно».
— Видите? — заметил Пётр Иванович. — Два судьи лучше одного. Один чувствует по пальцам, второй — по глазам.
Влад на секунду отступил, поднял камеру. В кадр попали синий стол, мяч в полёте, Родька в прыжке, Веня с книжкой под мышкой, Тёма у края и Ксюша, у которой одна рука лежит на фанере, а другая держит белую трость.
Трость тихо касалась ножки стола — этот звук теперь тоже стал частью дворового ритма.
За домами, как всегда, торчала башня. У неё стояла белая машина — Влад поймал её в дальнем плане, маленькое светлое пятно за спинами ребят.
День уходил. Тени вытягивались, воздух остывал. Игра закончилась не проигрышем, а естественной усталостью. Ребята разобрались, кто заберёт мяч, кто протрёт стол тряпкой. Ксюша с бабушкой медленно пошли к подъезду. Перед уходом она нащупала край стола, постучала по нему костяшками — дважды. До завтра. Тёма увидел стук. Ответил жестом пока. Но Ксюша этого не увидела…
Вечером Тёма вышел на балкон. Дверь за спиной закрылась беззвучно, но он почувствовал вибрацию петель через босые ступни. Прислонился ладонями к тёплым перилам. Внизу двор спал. Стол был тёмно-синим пятном. Качели замерли.
Он поднял голову. Сквозь просвет между крышами видел башню. И у её подножия — белый прямоугольник машины. Ни фар, ни движения. Только стёкла, тёмные и ровные, как вода в штиль.
Тёма не дёрнулся. Не побежал звать деда. Он просто смотрел. В голове уже работал другой алгоритм: не паника, не крик, а сбор данных. Машина стоит два дня. У служебного входа музея. Слишком чистая для этого двора.
Он достал планшет. Набрал короткую заметку, которую не стал отправлять никому:
Белая машина . У башни.
Сначала нужно увидеть музей.
Потом думать .
Он убрал планшет. Ветер шевельнул волосы на лбу. Где-то вдали, за линией домов, проехала другая машина — обычная, шумная, живая. Белая машина осталась на месте. Тёма не отводил взгляда. Он не боялся тишины. Он уже учился читать её.
Лето продолжало шагать на Балтике. Но в нём появилась точка, с которой всё могло измениться.
Глава 2 . Город кошек и Музей
1.
Вечер мягко прикрыл двор, как крышку шкатулки. Синий стол, башня и белая машина остались за окном — кадр, который Влад поставил на паузу. Внутри квартиры Петра Ивановича было другое море: жёлтое, тёплое, из света ламп и дрожащих свечей.
Мама Тёмы накрыла стол так, как делала всегда в важные дни. Не потому что «надо», а потому что по-другому было бы неправильно. Белая скатерть с крошечными лимончиками по краю, глубокая миска с запечённой картошкой, тарелка с помидорами, огурцами и зелёным луком. В центре — две тонкие свечи в простых стеклянных подсвечниках. Огоньки дрожали от каждого движения, будто тоже немного волновались.
— Всё, хватит, — сказала мама, поправляя одну из свечей. — Остальное настроение уже сами добавим.
По её губам это читалось как привычная шутка, но в уголках глаз отражался тот же дрожащий свет. Тёма уловил это сразу. Он сидел напротив, пальцы неосознанно перебирали край вилки. Переворачивал её, изучал отблеск на металле, и украдкой косился на подоконник.
Там стояла большая коробка из плотного картона. На боку — золотистые буквы по-английски и по-китайски, а по-русски Пётр Иванович сам аккуратно приписал маркером: «ЯНТАРИК». Буквы вышли немного неровными, будто он спешил и одновременно старался.
Коробка выглядела обычной, если не знать, что внутри. Но Пётр Иванович знал. И от этого время перед ужином тянулось, как резина. Стрелки на стене двигались, а ощущение было такое, будто они топчутся на месте.
Тёма почувствовал это не ушами. Он почувствовал грудью: упругая тяжесть ожидания, знакомая ещё с детских поездок в неизвестные города. Мама не умела делать сюрпризы до конца: глаза у неё светились так, будто она сама стала ребёнком. Даже когда она просто наливала компот, уголки губ выдавали: жду, не дождусь.
Пётр Иванович поставил на стол салат, сел на своё место и показал внуку жест: праздник. Его руки давно привыкли к этому языку — движения были чёткими, как у человека, много лет объяснявшего формулы у доски.
— Сегодня у нас два повода, — сказал он вслух и повторил коротко руками: два, важно. — Первый — ты наконец здесь, а не в экране.
Его губы двигались ясно, чуть замедленно. Тёма уловил смысл по артикуляции и по жестам, улыбнулся и показал: я рад сильно. Радость у него всегда сначала появлялась в глазах, а уже потом в лице.
— Второй — у меня для тебя есть один помощник, — продолжил Пётр Иванович. — Вернее, друг. Очень терпеливый. Издалека.
Он кивнул в сторону подоконника.
Мама чуть наклонилась к Тёме, чтобы он видел её губы, и ладонью едва коснулась его плеча.
— Это подарок, — медленно сказала она. — От дедушкиных друзей. Издалека. Дедушка долго его готовил.
Слова долго и готовил она как будто слегка подчеркнула. У Тёмы внутри что-то шевельнулось: если дедушка готовил подарок, значит, там не просто игрушка из магазина.
Он перевёл взгляд на коробку. Она вдруг стала гораздо важнее всей картошки и свечей вместе взятых. Даже запах запечённой курицы отступил на шаг.
Он показал жест: можно сейчас?
Пальцы чуть дрогнули — не от страха, от нетерпения.
Пётр Иванович улыбнулся, морщины у глаз собрались веером.
— Можно, — сказал он. — Даже нужно.
Они втроём подошли к подоконнику. Мама сняла коробку, поставила на стол. Картон чуть подался под её руками. Для Тёмы это был не звук, а лёгкая вибрация в столешнице, микроскопический толчок, который передался в запястья.
— Открывать тебе, — показал Пётр Иванович. — Только аккуратно, он стесняется.
Слово стесняется он сопроводил жестом, будто кто-то прикрывает лицо ладонями.
Тёма провёл ладонью по крышке. Картон был гладкий, холодный, с острым запахом типографии и дальних дорог. Пальцы нашли край, потянули. Крышка поднялась, и в комнату медленно вытекло белое, как снег, «облако» упаковочного материала.
Внутри, на мягкой подложке, лежал Янтарик.
Он был меньше, чем можно было представить по слову «робот». Не огромная железная коробка, не блестящий человек из фильма. Скорее — большой, тяжёлый котёнок: округлое тело тёплого рыжеватого цвета, гладкая поверхность, в которой при свете свечей вспыхивали янтарные переливы. Казалось, будто в него кто-то собрал все закаты Балтийского моря.
Вместо привычной кошачьей мордашки у Янтарика было условное лицо: два тёмных овала-глаза, тонкая линия рта. На боках — аккуратные щёлки динамиков. На спине — едва заметная полоска сенсоров. И усы, словно антенны.
— Он как настоящий… — губы мамы сформировали слова, и Тёма прочитал их, почти не отрывая взгляда от робота.
Пётр Иванович осторожно взял Янтарика на руки. Робот приятно потяжелел. В его прикосновениях было что-то привычное — он уже успел подержать этого «котёнка» один на один. И насладиться прикосновениями к мягкой, почти настоящей шерсти.
— Это не просто игрушка, — сказал он. — Его придумали для таких ребят, как ты. Чтобы немного облегчить разговор с миром.
Он повернул Янтарика лицом к Тёме, чуть наклонил, чтобы глаза-овалы «смотрели» прямо на внука.
— У него два голоса: один говорит вслух, другой — пишет текст. Всё, что ты набираешь или показываешь ему, он может озвучить. И наоборот — если кто-то что-то говорит, он может показать это тебе буквами.
Он говорил медленно, а для Тёмы одновременно писал на планшете:
Он будет говорить вместо тебя . И говорить с тобой .
Строки появлялись одна за другой.
Тёма протянул руки. Пальцы впервые коснулись гладкой, чуть тёплой и приятной поверхности робота. Это было как прикоснуться к камню у моря, который долго лежал на солнце и был покрыт мхом, — мягкому и приятному, хранящему в себе тепло дня.
Он осторожно провёл ладонью по спине. Янтарик тихо ожил: в глубине корпуса что-то мягко сработало, вибрация от механизма отдала в пальцы ровным, низким толчком. Глаза вспыхнули тёплым янтарным светом. На маленьком экране под шеей побежали крупные буквы:
ЗАГРУЗКА…
ПРИВЕТ.
Тёма невольно задержал дыхание. В такие моменты тишина становилась ещё гуще, но он её не боялся — он к ней привык. Сейчас в этой тишине появилось новое: невидимый внутренний ритм, который можно было чувствовать кончиками пальцев.
— Здравствуй, Янтарик, — чётко сказал Пётр Иванович.
Робот моргнул. На экране вспыхнул ответ:
ЗДРАВСТВУЙ, ТЁМА. Я РАД ЗНАКОМСТВУ.
Одновременно корпус Янтарика слегка завибрировал, передавая в столешницу ровный, успокаивающий пульс. Тёма задержал пальцы на буквах. Экран был гладким, но ему чудилось, что под ним дрожит что-то живое. Потом взял свой планшет, быстро набрал:
Я — Тёма .Тоже рад.Немного боюсь.
Планшет показал текст. Пётр Иванович переслал его в программу, но в первый раз нажал не туда — на экране ноутбука открылась какая-то старая папка. Он хмыкнул, закрыл её, нашёл нужное окно. Пальцы чуть дрогнули — с непривычки или от волнения.
— Сейчас… — пробормотал он, и Тёма прочитал по губам. — Всё, отправил.
Янтарик снова моргнул. Корпус отозвался новой вибрацией, чуть более частой. На экране появилось:
Я — ЯНТАРИК . ТОЖЕ НЕМНОГО БОЮСЬ. ВСЕГДА СТРАШНО, КОГДА ОТКРЫВАЮТ КОРОБКУ.
Мама засмеялась первой. Плечи у неё дёрнулись, глаза прищурились, нос сморщился. Тёма увидел этот смех, и уголки его рта потянулись шире.
— Тут всё настроено по-русски, — чётко, без спешки, сформулировал Пётр Иванович, чуть смущённо поправляя ноутбук. — Я несколько вечеров сидел, спорил с ним. Не всегда получалось с первого раза. Но теперь он понимает жесты, текст и голос. Будет учиться вместе с нами.