Два сфинкса

Старуха-кормилица Нуиты, которая осталась одна из всех лиц, прежде окружавших ее, и одна знала истинную причину ее грусти, искренне горевала. Однажды она доверила под секретом царевне, что в небольшой кумирне, посвященной Сохмет и выстроенной на окраине города, находится замечательная прорицательница, для которой ни прошедшее, ни будущее не имело тайн. Может быть, если Нуита посоветуется с ней, она откроет ей, где находится Рамери, жив он или умер и изменил ли любви, в которой клялся.

Молодая женщина ухватилась за эту неожиданную надежду и решила в тот же вечер отправиться в указанный храм. Муж ее уехал в Саис для инспектирования войск и его ждали лишь через несколько дней. Итак, Нуита была совершенно свободна. С наступлением вечера, в сопровождении кормилицы, она села в носилки и приказала нести себя в храм Сохмет.

Храм этот был очень древнее святилище, обнесенное высокой оградой, бронзовые ворота которой были закрыты. Узнав имя и сан посетительницы, привратник тотчас же впустил носилки. Нуиту принял старик-жрец и проводил царевну в сад, прилегавший к храму.

Там находился священный пруд, который окружали семь гранитных статуй богини с львиной головой. Гигантские тени, отбрасываемые статуями этого странного божества, были особенно чудовищны при ярком свете луны, серебром отливавшей на гладкой поверхности воды.

Нуита простерлась и совершила возлияние вина и воскурение ладаном, умоляя богиню быть к ней благосклонной, дозволить ей вопросить прорицательницу.

Узнав желание царевны, жрец охотно согласился исполнить ее просьбу и провел Нуиту к храму. У одной из стен было нечто вроде искусственного грота, наполненного тяжелым сернистым запахом. При свете висячей лампы Нуита увидела, что с одной стороны стоял каменный жертвенник, а с другой чернело закрытое металлической решеткой отверстие. В глубине ниши виден был четырехугольник, сделанный из какого-то черного вещества, блестящий и полированный как зеркало.

Около жертвенника сидел старый жрец, которому проводник передал царевну, а сам удалился.

Нуита изложила свое желание видеть прорицательницу и принесла в дар богине мешок золотых колец. Тогда жрец вышел из грота через скрытую за жертвенником дверь, и через несколько минут вернулся в сопровождении стройной, бледной и страшно худой девушки. Длинные, черные волосы ее были распущены; шею украшало бесчисленное число амулетов; лицо выражало покорность. Устало, тусклым и равнодушным взглядом, девушка эта поднялась на ступени и, вытянув руки, наклонилась вперед. Жрец взял небольшой треножник с горящими угольями и бросил на них какой-то порошок, который с треском сгорел. Затем, он мерно запел какой-то монотонный гимн.

Несколько минут спустя, желтоватые и синеватые огни брызнули из колодца; длинными языками пламя, казалось, лизало лицо прорицательницы. Затем клубы дыма окружили ее таким густым покровом, что на минуту совершенно скрыли из глаз царевны.

Когда дым рассеялся, наполнив грот острым запахом серы, царевна увидела, что прорицательница все еще стояла на прежнем месте, но только тело ее как-то странно откинулось назад; лицо было страшно искажено, глаза выходили из орбит и пена появилась на губах.

Тогда жрец вынул из-за пояса длинный жезл, поднял его над прорицательницей и трижды громко вскричал:

– Будь благосклонна к нам, могущественная богиня, и устами девы, твоей верной служительницы, дай ответ: что сталось со скульптором Рамери? Жив он или умер? Изменил ли он женщине, которой клялся в верности, или полюбил другую?

С минуту царило гробовое молчание; затем, тело молодой девушки стало извиваться в ужасных конвульсиях, и хриплым, прерывающимся голосом она произнесла:

– Его нет в царстве теней; душа его не предстала перед Осирисом и сорока двумя судьями Аменти; сердце его не было взвешено на весах вечного правосудия. Он жив и остался верен любви к женщине, которая здесь присутствует. Он спит и его сон охраняет сфинкс. Время разбудит его. Чтобы узнать остальное, ступай в Абидос, принеси жертву у гроба великого бога, постись и молись у него в течение трех дней и ночей – и он ответит тебе. Так сказала богиня. Я же, слабое и слепое существо, ничего более не могу сказать тебе.

По мере того, как говорила прорицательница, те же самые слова огненными буквами вспыхивали на черном четырехугольнике, а жрец отмечал их на табличках, которые потом и передал царевне.

Прорицательница сразу смолкла, как-то опустилась и упала бы, если бы жрец не подхватил ее на лету. Подняв на руки, он положил ее на скамейку.

Натерев ароматической эссенцией руки и виски молодой девушки, жрец взял со стола кубок теплого вина и влил несколько капель ей в рот.

Нежное создание вздрогнуло и открыло глаза.

Когда девушка встала, расстроенная, дрожащая, с лихорадочно горевшими глазами, жрец положил ей на голову руку и, казалось, молился несколько минут. Видя, что девушка немного успокоилась, жрец приказал ей выпить вино и прибавил с добротой:

– Ступай, дочь моя! Прими освежающую ванну и отдохни.

Потрясенная Нуита подошла, поблагодарила молодую девушку и попросила ее принять на память роскошную пряжку, которую отстегнула от своего плеча.

В глубоком волнении вернулась царевна во дворец. Она никак не могла объяснить себе странных слов прорицательницы, а между тем безусловно верила ей. Что Рамери был жив и по-прежнему оставался ей верен, наполняло ее душу глубокой радостью. Только она тщетно ломала себе голову, где и как мог он так долго спать?

Наконец, после зрелого размышления, Нуита решила отправиться в Абидос. Когда вернулся Пуарма, царевна объявила ему, что ей во сне явился Осирис и приказал ехать в Абидос, помолиться и совершить жертвоприношение у его гробницы.

Царевич, как всякий истинный египтянин, верил снам и находил вполне естественным, что бог избрал такой простой и удобный способ выразить свою волю.

Пуарма ни минуты не сомневался, что это паломничество вернет, наконец, здоровье его дорогой жене, и лично занялся деятельными приготовлениями к поездке.

Молодая женщина была глубоко тронута такой добротой. Стыд и угрызения совести терзали ее душу.

Ложью и изменой платила она мужу за все его заботы.

Последние дни перед отъездом мрачная грусть и нервное беспокойство овладели царевной. Ей казалось, что она никогда больше не увидит этих любимых ею мест, дорогих и хорошо знакомых вещей, которые окружали ее. Когда она прощалась с мужем, волнение ее разразилось рыданиями. Взволнованный Пуарма прижал ее к своему сердцу.

– Успокойся, дорогая! Ты сама знаешь, как тебе вредно всякое волнение. Не время плакать, когда сам великий бог обещает тебе выздоровление! – с нежностью сказал царевич. – Но, дорогая моя, прежде чем расстаться, скажи мне, что ты хоть немного любишь меня! Хотя я не сомневаюсь в твоем расположении, но эти слова облегчат мне нашу разлуку.

Тронутая до глубины души, заливаясь слезами, Нуита обвила руками шею мужа и пробормотала:

– Да, Пуарма, я люблю тебя от всего сердца! Но ты любишь меня больше, чем я заслуживаю.

Прибыв в Абидос, Нуита обратилась к верховному жрецу храма с просьбой позволить ей провести три дня и три ночи в усыпальнице Осириса, так как сам великий бог приказал ей это. Со стыдом, боязливо Нуита снова повторила эту ложь, так как Пуарма заручился письмом от фараона к верховному жрецу, в котором тот просил его исполнить просьбу родственницы, намекая на сон.

Первосвященник согласился, потребовав, чтобы Нуита очистилась и подождала, пока группа богомольцев окончит свои жертвоприношения. Утром в назначенный день Нуита приняла ванну, надела длинную белую полотняную тунику, обвила голову гирляндой цветов лотоса и босая, без всяких украшений присутствовала при богослужении в храме и жертвоприношениях. Покрыв голову большим покрывалом, она стояла на коленях между двумя жрецами, которые держали в руках зажженные восковые свечи. Верховный жрец окуривал и окроплял ее, что должно было сделать молящуюся достойной услышать голос великого бога и получить его милость.

Когда все эти предварительные церемонии были кончены, верховный жрец взял Нуиту за руку и отвел ее в склеп, где находилась гробница Осириса.

Статуя бога, имевшая вид мумии, покоилась на львах, а в головах и ногах ее охраняли два кречета. Тут же стоял еще стол, загроможденный различными приношениями, и были треножники, на которых курились благовония.

Суеверная дрожь охватила Нуиту, когда она простерлась и облобызала землю. Верховный жрец полил ее голову священным маслом, вложил ей в руку зажженную восковую свечу, а около поставил небольшую амфору вина и положил жертвенный хлеб. Затем он благословил ее и сказал:

– Да разгонит священный свет Осириса окружающую тебя тьму неведения и да отверзятся очи твои к восприятию великих истин, которые воля бессмертных скрывает от глаз смертных. Молись, дочь моя, с верой и жаром, дабы ты достойна была бодрствовать у священной гробницы. Это вино и этот хлеб поддержат твое бренное тело, если ты почувствуешь, что слабеешь.

Оставшись одна, Нуита вторично простерлась. Потом, воздев руки, она в горячей молитве стала просить Осириса открыть ей судьбу любимого человека и указать путь, каким она должна была следовать в своей тяжелой жизни.

Три дня и две ночи провела Нуита в слезах и молитве, уделяя лишь самое короткое время сну, но бог безмолствовал. Ни малейшее веяние не нарушало глубокой тишины подземелья и ни малейшего знака не исходило от божества. В конце третьей ночи отчаяние овладело Нуитой. Дрожа всем телом и обливаясь потом, молодая женщина подползла к гробнице Осириса и прижавшись пылающим лбом к холодным камням саркофага, с отчаянием вскричала:

– Великий и могущественный бог, милосердный ко всякому, приближающемуся к тебе! Отчего же ты глух к моим слезам и молитве? Неужели до такой степени я недостойна? Или ты разгневан на меня за то, что я солгала, сказав, что видела тебя во сне? Но ведь голос божества устами прорицательницы повелел мне предпринять это паломничество к твоей священной гробнице.

Рыдания заглушили ее слова. Но почти в ту же минуту она вздрогнула и выпрямилась: порыв ледяного ветра пахнул ей в лицо, а все подземелье наполнилось свистом сильной бури.

Онемев от ужаса, Нуита продолжала стоять на коленях. Взгляд ее точно прирос к светлому беловатому облаку в нескольких шагах от нее, испещренному молнией, облако кружилось, извергая целые снопы искр и потрескивая.

Вдруг свет облака померк и принял вид черной тучи, которая, в свою очередь, расплывалась, мерно колеблясь, а на ее месте, в центре склепа, появился высокий и стройный человек, одетый в белые одежды, с клафтом на голове.

Каково было удивление Нуиты, когда в появившемся человеке она узнала Аменхотепа, исчезнувшего одновременно с Рамери.

Маг, по-видимому, был в страшном волнении. Лицо его было мертвенно бледно, губы дрожали, а глаза метали пламя.

– Недостойное насилие совершено надо мной, – сказал он хриплым и отрывистым голосом, доносившимся словно издалека. – Я жив и сплю в подземелье своего собственного дома. Презренный Бизу знает это место. Рамери так же спит в пьедестале сфинкса. Открой…

Фигура мага побледнела и заколебалась в воздухе; он смолк. Но как бы под влиянием напряжения воли, видение снова приняло реальный вид и снова раздался голос, но более слабый и глухой, и повторял:

– Открой! Ты его найдешь там, а у него в ногах стоит шкатулка со средством для его пробуждения. Ты найдешь возможность освободить и меня!

Видение снова поблекло и отодвинулось назад. Нуита вскочила на ноги и, трепеща вся, вскричала:

– Секрет! Как открыть сфинкса?!

Не получая ответа, она бросилась к Аменхотепу и, позабыв, что перед ней только лишь отражение мага, неосязаемое видение, схватила его за руку.

В ту же минуту послышался страшный треск; белая одежда мага покрылась огненными полосами и вдали прокатился удар грома. Нуита, схватив видение, почувствовала ожог; казалось, что она коснулась рукой огня. Ее с силой отбросило назад: огненное облако словно обволокло ее, причиняя ей страшную боль во всем теле, и сквозь этот густой туман она видела, как фигура Аменхотепа превратилась в сноп искр и со свистом и шумом исчезла. Потом страшный удар поразил ее в голову, и она, как сноп, повалилась на каменные плиты.

Время, назначенное для уединения царевны в священном склепе, давно уже прошло, но Нуита не появлялась, несмотря на то, что дежурный жрец несколько раз объявлял, что верховный жрец ожидает ее.

Не получая никакого ответа, дежурный жрец решил войти. Видя, что все огни погасли, он испугался и поспешил зажечь факел, при свете которого и увидел, что царевна лежит без движения и что с нее точно сорваны одежды, жрец испугался и побежал доложить верховному жрецу.

Скоро главный жрец и несколько других жрецов собрались у гробницы Осириса, но они могли только констатировать, что Нуита умерла какой-то странной и необъяснимой смертью. Одежды ее обуглились, а тело было покрыто синими пятнами. Можно было подумать, что ее поразила молния, а между тем, никакой грозы не было и никто не слыхал громового удара.

Так никто и не узнал, что такое случилось. Сомкнутые уста умершей никому не выдали тайны ее последнего часа.

Тело Нуиты было перенесено в город мертвых и отдано в руки бальзамировщикам. Царевичу же послали гонца, с известием о смерти его супруги.

Отчаяние Пуармы не поддается описанию. Он горько упрекал себя, что позволил жене ехать одной. Ему казалось, что если бы он был там, то этого несчастья не случилось бы.

Царевич лично прибыл в Абидос за мумией и с большим торжеством перевез ее в Мемфис.

Жрецы пытались успокоить горе Пуармы, убеждая его, что смерть Нуиты в самой усыпальнице бога было необыкновенной милостью и указывали, что Осирис сам принял чистую душу Нуиты и сам же проведет ее через все ужасы Аменти, чтобы водворить ее в стране вечного света.

Но горе Пуармы не было из числа таких, которое можно утешить. Его любовь к покойной была так велика, что он не мог решиться похоронить ее вдали от себя в городе мертвых, но положил ее в своей пирамиде между двух сфинксов.

Сон, виденный им в самый день его приезда в Абидос, еще более укрепил принца в его намерении. Он видел, что Нуита, в свадебном наряде, встретила его у входа в пирамиду. Схватив его за руку, она увлекла его к сфинксу, лицо которого носило ее собственные черты и, сложив умоляюще руки, повторила несколько раз:

– Рамери… Рамери…

Царевич объяснил себе этот сон, что покойная выражает желание быть погребенной близ него, между двумя сфинксами, из которых один напоминал ему исчезнувшего друга, а другой – любимую женщину. Поэтому он приготовил над жертвенным столом глубокую нишу, в которую и поставил мумию. Нишу прикрыли высокой каменной плитой, на которой были высечены имя и сан покоившейся там женщины.

Только после смерти царевича, мумия Нуиты, вместе с мумией его, Пуармы, должна была быть перенесена в их семейный склеп.

Каждый день приходил царевич в пирамиду молиться, приносить жертвы или возлагать цветы на жертвенный стол. Через несколько месяцев фараон, желая рассеять упорную грусть двоюродного брата и расположить его ко второму браку, намеченному им, послал царевича с разными поручениями.

Но прежде чем покинуть Мемфис, Пуарма приказал закрыть пирамиду и запечатал своей печатью вход, чтобы кто-нибудь, кроме него, не проник туда.

Это было страшным ударом для Бизу, который пролежал несколько месяцев вследствие перелома ноги. Когда он, наконец, выздоровел, он доплелся до пирамиды и нашел ее запертой. Страшно пораженный, карлик решил открыть принцу всю истину, чтобы он разбудил Эриксо и Рамери. Но Пуарма уехал, а от слуг Бизу узнал, что время возвращения царевича неизвестно, и что поездка его, во всяком случае, будет продолжительна.

Карлик вернулся домой мрачный, в полном отчаянии. После зрелого размышления он решил было попытаться освободить своего господина, но и эта попытка оказалась невозможной. Волей-неволей Бизу должен был покориться и ждать возвращения царевича. Глубокая печаль, сменившаяся полной апатией, овладела им: ему не хватало паломничества к двум сфинксам, и боязнь, что Эриксо задохнется в запечатанной пирамиде, терзала его.

Слабый и болезненный, из-за своего уродства, карлик быстро угасал. Однажды утром Снефру нашла его мертвым на кровати. Разрыв сердца положил конец жизни Бизу, и он унес с собой в могилу тайну двух сфинксов.

Когда Пуарма вернулся в Мемфис, темные тучи собрались над Египтом. Фараон Яхмос умер; против же его наследника, Псамметиха III, вооружался Камбиз, великий царь персидский, требовавший землю Кеми, как наследство своей жены Нитетис, дочери фараона Уахибри, лишенного трона Яхмосом.

Мрачные предчувствия наполнили сердца египтян. Было более чем сомнительно, чтобы Египет мог устоять против целой Азии, обрушившейся на него. Битва при Пелузе, в которой египтяне, несмотря на все их отчаянное мужество, были разбиты, доказала, насколько эти предчувствия были справедливы.

После этого разгрома Псамметих окончательно потерял голову. Вместо того, чтобы собрать остатки армии и оборонять каналы, он заперся в Мемфисе, который и был взят после нескольких дней осады.

Когда Пуарма, осужденный победителем на смерть, вместе с сыновьями фараона и прочими именитыми египтянами увидел, как царевны и иные благородные женщины, одетые рабынями, черпали в Ниле воду, он мысленно возблагодарил Осириса за то, что бог отозвал к себе его дорогую Нуиту и тем избавил ее от такого позора и горя. Да, жрецы говорили правду: смерть Нуиты была действительно особенной милостью великого божества, умолять которое она явилась в Абидос.

Движимый каким-то странным, но непобедимым предчувствием, Пуарма, прежде чем уехать в армию, приказал засыпать пирамиду землей. В рабочих руках недостатка не было, и меньше чем в три недели над курганом, скрывавшим пирамиду, была сделана терраса и построен павильон. Когда Мемфис был взят, персидский гарнизон занял цитадель Белых стен, а во дворце фараона поселился перс Арианд, в качестве правителя Египта. Дворец Пуармы достался персидскому вельможе, который отделал его по своему вкусу и любил отдыхать на импровизированной террасе, не подозревая, что под его ногами скрывается странная тайна.

Прорицательница храма Сохмет была права: время одно должно было пробудить трех спящих, если только судьбе будет угодно, чтобы они когда-нибудь проснулись.

Века прошли. Персидская монархия рушилась так же, как пало и могущество фараонов. Скипетр Египта наследовал великий македонянин, который основал Александрию, и этим самым нанес смертельный удар древней столице земли Кеми.

Александрия росла и стала одним из самых красивых и богатых городов мира. Птолемеи украсили ее, и когда римский орел ниспроверг империю лагидов, Александрия приобрела еще больше величия и красоты. Между тем, Мемфис пустел все более и более, превращаясь в величественные развалины: кварталы его обезлюдели, храмы опустели, древние дворцы рушились… Его же могущественная наследница похищала у него самые лучшие украшения, чтобы самой рядиться в них.

Судьба Мемфиса свершилась. Мало-помалу он должен был стушеваться пред варварством людей и песком пустыни до той поры, когда жадное и любопытное новое поколение не придет рыться в его песчаном саване, отыскивая обломки истории его бывшего величия.