Месть еврея
- -
- 100%
- +
– Это мой покойный сын, – сказал хозяин дома, самый близкий дух медиума. – Скажи нам, милый Густав, присутствует ли здесь дух княгини Орохай и желает ли она вступить в общение.
Быстро на бумаге были написаны следующие слова: «Нет надобности составлять цепь, пусть князь подержит свою руку минут пять возле руки сестры».
Рауль повиновался и, когда назначенный срок прошел, карандаш стал писать: «Дух княгини Орохай здесь и готов отвечать своему сыну».
Нервная дрожь охватила Рауля. В голове его роилось столько мыслей, что он не мог сформулировать вопрос. И столик тотчас написал другим почерком:
«Молитесь все, чтобы Рауль успокоился, хаос его мыслей мешает мне писать».
Призвав всю силу своей воли, князь сосредоточился в своей молитве и потом в волнении проговорил:
– Дорогая матушка, если это ты говоришь со мной, то для удовлетворения укажи мне какое-нибудь обстоятельство, известное лишь нам двоим.
– Слушайте, – сказал минуту спустя полковник, вынимая листок, – вот что написал дух: «Рауль, дитя мое, это я. Вспомни признание, которое ты сделал мне в то утро, когда я тебе рассказала о явлении твоего отца. Чтобы убедить тебя в моем присутствии, я напишу тебе здесь слова известной тебе записки».
Далее последовало содержание таинственного послания отца Рауля. Рауль никому не поверял рассказа своей матери. Лишь вскользь и не сообщая подробностей, говорил он полковнику о видении княгини. Ошеломленный, он с лихорадочным волнением снял с шеи цепочку и старый медальон. Он хорошо знал смысл записки, но никогда не обращал внимания на построение фраз, а теперь, когда он сравнивал эти две записки, то они оказались вполне схожими. Слезы брызнули из глаз Рауля. Наклонившись к столу, он прижал карандаш к своим губам.
– Матушка, прости, что я еще хочу в некотором роде испытать тебя, но рассудок отказывается понимать это чудо, уничтожающее смерть. Можешь ли ты и хочешь ли ответить мне на один мой мысленный вопрос?
Едва успел он подумать свой вопрос, как карандаш уже писал: «Валерия невиновна в преступлении, в котором ты ее подозреваешь, и я благословляю тебя, чтобы ты исполнил обещание, данное мне перед смертью. Бог дарует мне милость говорить с тобой, руководить тобой, давать тебе советы, и я вполне этим счастлива». Смертельная бледность покрыла лицо Рауля. Он никогда не произносил имени Валерии, клятву его не слышал никто, кроме его матери. Широко раскрыв глаза, всматривался он в прочитанные им строчки.
– Мать моя, – прошептал он, наконец, дрожащим голосом, – если ты любишь меня, как любила, ответь мне на последний вопрос, и я буду счастлив сознанием, что ты опять со мной и что я приобрел непоколебимое убежище. Скажи имя моего ребенка, твое девичье имя и день моего рождения.
– Амедей, Одилия, графиня фон Эберштейн и 22 июля 18… – быстро написал карандаш.
Этот ответ произвел потрясающее действие. С глухим вздохом, почти без чувств Рауль откинулся на спинку стула. Все встали в испуге, принесли воды. Вскоре князь пришел в себя, но полковник объявил сеанс оконченным.
С этого дня новая жизнь началась для Рауля. Жизнь земная и загробная осветились для него новым светом, а советы матери успокаивали его истерзанную, взволнованную душу. Он готов был целыми днями беседовать с дорогой отошедшей матерью и беспрестанно просил мадам Бартон брать в руки карандаш. Воспоминания о Валерии преследовали князя как упрек.
– Должен ли я примириться с ней? – спросил он однажды у матери.
– Да, но еще не настал надежный момент, прежде всего изучай спиритуализм и укрепляйся в добре.
– Не могу ли я, по крайней мере, написать ей? Мысль о том, что я был несправедлив к ней, тяготит меня.
«Конечно, можешь, напиши, но я повторяю только, что это слишком рано, но я счастлива, что вера в мои слова пересилила твои подозрения, что ты первый дружелюбно протянешь Валерии руку».
Рауль был слишком молод и нетерпелив, чтобы откладывать свои намерения; и к тому же чарующий образ жены снова приобрел власть над сердцем князя. На следующий день он написал Валерии, умоляя простить его оскорбление, и присовокупил, что, как бы не казалась она ему виноватой, он хочет верить ее слову и потому во имя ребенка и будущего его счастья просит примирения.
С нетерпением он ждал ответа, но ответа не было.
– Не умерла ли она? – спросил он у матери.
– «Нет, но смертельно оскорблена», – отвечал дух.
Спустя месяц он не вытерпел и написал еще раз, почти требуя ему тотчас же ответить.
Прошло еще две недели в напрасном ожидании, и Рауль уже подумывал о поездке в Пешт, как вдруг однажды утром среди полученных писем увидел один конверт, надписанный хорошо знакомым почерком. Вся его кровь прилила к сердцу, дрожащей рукой он разорвал конверт и прочел следующее:
«После всего, что произошло между нами, князь, письма ваши не могут не удивлять меня. По вашей милости на мою честь легло неизгладимое пятно, и вы уже не властны снять его и осуждение, которому меня подвергли, покинув меня. Причину такого поступка с вашей стороны общество объяснило по-своему, но пока моя правота не будет ясно доказана, я не хочу вас видеть. Примирение не может иметь цели, раз между нами, как вы сказали, «разверзлась пропасть». Ваше великодушие и ваше сожаление являются слишком поздно. Нет ни одного нового факта в мое оправдание с той минуты, как я клялась вам в моей невиновности, и вы мне все-таки не поверили. Следовательно, в ваших глазах я и теперь должна быть так же виновата, как 15 месяцев назад.
Валерия».
Это письмо пробудило в Рауле весьма разнородные чувства. Резкость и раздраженный тон ответа, так не свойственный кроткому и миролюбивому характеру Валерии, доказывали, как много она выстрадала. Рауль понял, что трудно будет достигнуть примирения. Он спрашивал себя, отчего Валерия не упомянула о ребенке. Не хотела ли она этим дать ему почувствовать, что он утратил отеческие права над сыном, которого отверг? Раздосадованный, он тотчас написал Антуанетте, прося ее сообщить ему об Амедее.
На этот раз ответ не заставил себя долго ждать. Графиня кратко уведомила, что через месяц после его отъезда Валерия уехала в Фельзенгоф, где она находится до сих пор в полнейшем одиночестве, и что ребенка она оставила на попечение Антуанетты, так как присутствие его было бы для нее в тягость.
Это известие как громом поразило князя. Он не допускал мысли, что Валерия покинет своего единственного сына, делая его словно ответственным за подозрение, запятнавшее ее честь… Лишь действительная непорочность могла так глубоко чувствовать несправедливость обиды, и это еще более заставило его верить в невиновность жены. А вместе с тем, в сердце его пробудилось чувство любви и сожаления к бедному ребенку, отвергнутому отцом и матерью; и потому он просит ее безотлагательно прислать ему Амедея с его бонной.
Антуанетта ответила ему дружеским письмом, в котором выражала свою радость по поводу его добрых чувств к сыну, и писала, что сама с удовольствием привезет к нему сына, так как старый граф болен и, желая посоветоваться с парижскими докторами, отправляется в сопровождении всей семьи в Париж.
Лихорадочное нетерпение овладело Раулем при этом известии. Он не мог дождаться минуты, когда увидит своих, и тотчас сделал все нужные распоряжения, чтобы поместить их у себя в отеле. Он приехал на дебаркадер гораздо ранее прибытия поезда, и сердце его сильно забилось, когда в толпе приехавших он увидел Антуанетту, которая вела за руку Амедея. Ребенок сразу узнал его и с криком «папа, милый папа» кинулся к нему.
Рауль позабыл все свои подозрения, поднял его на руки и покрывал поцелуями. Но когда старый граф ушел, а Рудольф отправился пофланировать по бульварам, Рауль облегченно вздохнул и подсел к графине.
– Поговорим. У меня есть, о чем рассказать и кое о чем расспросить. Во-первых, видела ли ты Валерию и как она себя чувствует?
– Я не раз посещала ее в изгнании. Здоровье ее хорошее и похорошела она удивительно, а между тем, как это ни странно, душа ее больна.
Князь рассказал про свои попытки примирения и показал полученный ответ.
– Этот отказ с ее стороны нимало не удивляет, – грустно ответила Антуанетта. – Я не узнаю прежней Валерии. Эта любезная, отзывчивая, снисходительная женщина, готовая всегда и во всем простить, стала раздражительной, черствой и даже злобной. На ее обворожительном личике застыла холодная неподвижная суровость, она целыми днями проводит лежа на кушетке, смотря в пространство и погруженная в мрачные думы. Никакие мои убеждения повидаться с сыном, отцом и братом не подействовали. Она не может им простить, что они поверили в ее виновность. Изредка она еще справляется об Амедее, а твое имя запретила даже произносить.
Рауль провел рукой по огорченному лицу.
– Я вижу, что своей поспешностью причинил большую беду. Но ведь я же человек, обстоятельства обвиняли и обвиняют ее самым подавляющим образом. Лишь чудо, про которое я расскажу тебе после, разубедило меня.
Приход Рудольфа и детей лишил графиню полюбопытствовать о подробностях, и разговор изменил тему.
Три недели, что семья Маркош провела в Париже, пролетели, как сон. Рауль познакомил их с семьей полковника Буассе и признался графине в своих спиритических воззрениях. Она хоть и была потрясена чудодейственными явлениями, убедившими Рауля, оказалась слишком ревностной католичкой, чтобы допустить, а тем более принять истины, осуждаемые ее церковью. Так, несмотря на полную симпатию к мадам Бартон, она отказалась присутствовать на сеансе, а Рудольф под влиянием жены тоже добродушно-насмешливо отнесся к новым убеждениям Рауля. Однако, несмотря на это разногласие во мнениях, дружеские отношения упрочились вновь среди членов семьи, одушевленных общим желанием привлечь в свою среду и Валерию. С горьким сожалением в душе и словно не желая поправить зло, сделанное жене, Рауль любовь свою перенес на сына – безответственный и неповинный объект стольких огорчений.
Накануне отъезда в Пешт у Антуанетты был последний, решительный разговор с Раулем, которому она обещала полное содействие.
– Не отчаивайся, друг мой, – пожимая руку, сказала она. – Бог поможет вас примирить, так как в этом единственное средство сберечь здоровье и рассудок Валерии. Бедняжка много выстрадала, но под влиянием твоей любви она воскреснет.
– Я воспользуюсь болезнью отца, чтобы заставить ее примириться с ним. А раз этот первый шаг будет сделан, все остальное устроится.
Глава 3
После пожара, спалившего квартиру и дымом своим прикрывшего бегство жены, Самуил поселился в своей пригородной вилле, стараясь чтением и работой заглушить бурное раздражение мыслей, возбужденное в нем последними событиями. Он желал бы забыть Руфь и заставить всех считать, что она погибла в пламени, но люди одарены удивительным чутьем в чужих тайнах. В городе стали ходить слухи сперва неопределенные, затем все более и более точные, и эти слухи, довольно верные, утверждали, что красавица-еврейка бежала с любовником и унесла с собой свои бриллианты. Только относительно личности похитителя мнения расходились: некоторые предполагали, что это был один из служащих Самуила, другие говорили, что это был отставной офицер, разоренный игрой, а большинство называли одного из артистов цирка, который неожиданно в это время уехал из Пешта.
Понятно, как тяжелы были эти сплетни для Самуила.
Он едва слушал Леви, когда тот пришел сказать, что, вероятно, Руфь уехала с Петесу, так как его приятель еврей в эту ночь встретил на станции железной дороги молодую женщину и молодого человека, одних лет с Николаем Петесу, а в довершение доказательства таинственный дом в предместье был продан.
Гордость Самуила страдала жестоко, и вся злоба, кипевшая в его груди, обращалась на князя, виновника того скандала, точно так же, как он был виновником его сердечных страданий. С новой жадностью стал он обдумывать свой план мщения. Сделать сына своего врага типичным представителем той расы, которую так глубоко ненавидел этот гордый аристократ, сделать из него настоящего ростовщика, фанатика Моисеева закона. Это казалось ему полнейшим и наилучшим удовлетворением его жажды мщения. Но чтобы достигнуть этой цели, он должен был переделать в некотором роде и свое собственное воспитание.
Со свойственной ему настойчивостью отдался он делам, упорно заглушая в себе всякие колебания совести, отвращение к неблаговидной наживе и всякое сострадание к ненавистным христианам. И когда, несмотря на все усилия, внутренний голос восставал против его поступков, он старался его заглушить. Он убеждал себя, что пока он был честен и великодушен, ему, тем не менее, бросали в лицо «ростовщик». В этом жалком мире, где предрассудок может разбить жизнь человека, где ценят не нравственные достоинства личности, а случайное происхождение, одно лишь золото представляет настоящую цену, и поклонение богатству должно быть целью жизни.
Слух, разнесшийся по городу о разрыве Рауля с женой, взволновал Самуила. Первым его чувством была беспредельная радость, которая благотворным бальзамом легла на рану его сердца. Какая бы ни была причина разрыва, мысль, что враг разошелся с любимой им женщиной, успокаивала его ревность. С былой страстью он смотрел на портрет Валерии, написанный некогда им самим, и не подозревал, сколько отчаяния, стыда и незаслуженного презрения навлек на эту русую головку, которой любовался с таким упоением. Но когда этот первый порыв радости миновал, для него наступил новый нравственный фазис. Им овладело чувство пустоты и страшного одиночества, жизнь казалась ему бесцельной, так как никакая истинная и глубокая сердечная привязанность не согревала ее своими лучами. Чувство мести стало гаснуть и утратило для него свой интерес. Его стали мучить угрызения совести, которых он до сих пор не чувствовал. Случайно он услышал, что маленький князь Орохай живет у своего деда, из чего заключил, что аристократические родители не очень любят своего сына. Что же будет, если они когда-нибудь узнают, что это маленький еврей, похитивший титул, на что не имел никакого права? С каким презрением оттолкнут они его и забудут!.. Тяжелое чувство стыда сжало ему сердце. Какими глазами взглянет на него этот сын, которого он принес в жертву своей мести, не задумываясь над тем, какую будущность ему готовили? Конечно, этот сын возненавидит отца, удалится от него, а Самуил останется совсем один, когда у него отнимут украденного ребенка, которого он, к своему собственному удивлению, полюбил всей душой.
Любовь его к маленькому Самуилу росла все более и более. Это было единственное существо, которое радовалось при виде его. С восторженным нетерпением ребенок караулил его и осыпал поцелуями.
– А все же настанет время, когда и ты будешь меня ненавидеть, – порой говорил себе Самуил, поглаживая русые кудри ребенка. – Ты не простишь мне никогда, что я так долго лишал тебя твоего положения и титула, и будешь краснеть от стыда, что любил и считал своим отцом презренного еврея.
Порой, когда мальчик, утомленный играми, взбирался к нему на диван и засыпал, положив голову на его колени, Мейер горячо желал, чтобы истина не обнаружилась никогда. Следствием этих чувств и горьких дум было то, что в глубине души своей Самуил чувствовал, что глубоко несчастен. Не раз его брало искушение застрелиться, чтобы избавиться от мучительно преследовавших его мыслей и ускорить наступление того момента, когда всему настанет конец, когда вместе с телом исчезнет и самая способность думать. Мысль о полном уничтожении за гробом была его утешением и надеждой, а чтобы лучше убедиться в истине этого предположения, он жадно поглощал сочинения, в которых ученые доказывали, что кроме материи нет ничего.
Вся эта внутренняя работа его души выражалась лишь чрезмерной любовью к уединению. Самуил совершенно порвал все сношения, кроме деловых, с аристократическими домами, которые посещал в былое время. С финансистами, его коллегами, он ограничился визитами и необходимыми деловыми беседами. Один лишь барон Кирхберг общался с банкиром. Избегая празднеств и больших приемов, он продолжал видеться с бароном, который всегда оказывал ему особое расположение и сам часто навещал его, подсмеивался над его затворничеством и старался победить его материалистические убеждения.
Около того времени, когда Рауль познакомился со спиритизмом в Париже, барон Кирхберг заехал как-то к Самуилу. Барон, сохранивший всю живость своего характера, казалось, был очень чем-то озабочен.
– Я полагаю, мой милый Вельден, что настал момент победы, – сказал он, опускаясь в кресло и потирая руки, – я радикально уничтожу ваши ненавистнические материальные и атеистические идеи. Я надеюсь убедить вас, что не все кончается со смертью тела и наш маленький мозг не есть главный двигатель, мыслящий и действующий в нас, и вы будете вынуждены отказаться от многих других ужасов, которые считаете непреложной истиной.
Подавая гостю сигары, Самуил спросил улыбаясь:
– Могу ли узнать, какого рода неотразимое оружие приобрели вы, чтобы разрубить все мои убеждения, подтверждаемые величайшими умами.
– Ни один ученый не устоит против силы факторов, какие, я надеюсь, вы увидите завтра. Я узнал, что знаменитый медиум Элингтон проездом находится здесь, в Пеште. В присутствии этого необыкновенного человека духи проявляют себя и дают бесспорное доказательство загробного существования. Я пригласил его к себе завтра вечером, и он обещал быть, вот я и приехал просить вас присутствовать на нашем сеансе. Общество будет самое интимное: моя жена, моя дочь с мужем, вы и два графа Хартиц, очень милые молодые люди, как вам известно. Все мы весьма расположены верить, что вы будете представлять собой в нашем собрании скептический и положительный элемент.
Недоверчивая усмешка мелькнула на лице Самуила.
– И вы рассчитываете на этого господина, чтобы убедить меня, барон? В таком случае я спокоен, так как уверен, что это ловкий шарлатан, который будет вас морочить за ваши деньги. И никаким чудесам я не поверю, потому что подобные проходимцы всегда умеют ловко добывать сведения об известных семьях, фактах и подробностях, мало известных, которые они обнаруживают в известный момент, и за спиной смеются над легковерием своих жертв.
– Вы очень ошибаетесь. Мистерр Элингтон джентльмен, человек лучшего общества, к которому нельзя относиться как к шарлатану.
– Ну, положим, мошенники всегда прикрываются известным лоском. Но я буду за ним присматривать, так как для того, чтобы производить явления физически невозможные, он обязательно должен плутовать.
– Вы несправедливы, – возмутился барон. – Но позвольте вам возразить, что предвзятое отрицание недостойно разумного человека. Медиумические явления распространяются по всему свету с такой изумительной быстротой, что многие серьезные мыслители и ученые вынуждены были приняться за их исследование и сдались перед очевидностью фактов. На прошлой неделе, например, я видел брата моего зятя, секретаря нашего посольства в Париже. Он был тоже свидетелем необычных явлений, а в одном из тамошних кружков столик не только давал стуком ответы на многие вопросы, но продиктовал даже стихи… Да, постойте, копия у меня в кармане, и я их вам прочту.
– И вы серьезно верите, что столик может диктовать поэтические произведения?
– Да не столик же диктует, а управляющий им дух, который пользуется им, как инструментом. Однако слушайте.
Барон развернул листок и прочел французские стихи.
– Это крайне оригинально, – от души смеясь, сказал Самуил. – Хотя ожидающее нас будущее в потустороннем мире и не особенно привлекательно, по словам поэта-столика, для финансиста и хорошенькой женщины. Но, признаюсь, вы меня заинтересовали. А так как вы любезно пригласили меня на ваше собрание, то я употреблю все усилия, чтобы исследовать, пойдет ли в действительности мой нечистый скелет распевать о современном.
На следующий день, вечером, все приглашенные к барону Кирхбергу были в сборе, когда приехал медиум. Тотчас после чая все перешли в маленькую залу и сели за круглый стол, на который предварительно положили тетрадку белой бумаги, карандаш, колокольчик, бубен и гитару. Окна закрыли шторами, убавили огонь лампы, но не менее, чтобы можно было видеть руки присутствующих и предметы, находящиеся на столе.
С одной стороны медиума сидел Кирхберг, с другой – Самуил, и они держали его крепко за руки. Составилась цепь и водворилось глубокое молчание. Минут через десять стол начал колебаться. Затем стали раздаваться удары то в стол, то в стену, то в другую мебель, потом колокольчик и музыкальные инструменты поднялись в воздух и, как птицы, стали летать над головами присутствующих. Было довольно светло, чтобы следить за прихотливым полетом поднявшихся предметов. Наконец, гитара остановилась на расстоянии около метра над столом, невидимая рука артистически сыграла народную песню.
– Невероятно! Удивительно! Превосходно! – кричали присутствующие.
«Ловкий фокусник, – думал Самуил, – несмотря на то, что мы держим его руки, он проделывает такие фокусы! Ведь нельзя же допустить, что это духи. Быть может, нас обманывает наше воображение, настроенное ожиданием чудесного!»
– Желают ли духи сказать мне, – спросил один из графов, – есть ли между нами еще кто-нибудь, кроме мистера Элингтона, одаренного спиритическими способностями?
Тетрадка зашевелилась, послышалось царапанье карандаша, а затем один листок оторвался и лег на руку хозяина дома. Тогда раздались три удара.
– Духи просят зажечь огонь, – сказал медиум.
Зажгли свечку, и барон прочитал:
– Самуил очень сильный медиум. Его сила будет содействовать сегодня замечательным явлениям. Дух Авраама хочет вступить с ним в общение.
«Какой плут! – подумал Самуил. – Именем отца он хочет победить мое неверие и заставить меня пригласить к себе мага. Удвою внимание…»
– Я прошу духов, – насмешливо сказал он, – не утруждать себя, изображая моего отца. Я не верю в бессмертие души, следовательно, не могу допустить, чтобы то, что раз уничтожено, могло говорить, а для бесплотных существ будет приятнее обратиться к тем, кто достойнее может оценить их послание.
При этих словах стол начал сильно колебаться и условным числом ударов потребовал грифельную доску. Доску принесли и погасили огонь.
Вскоре Самуил почувствовал, что рука медиума вытянулась и застыла в его руке, затем, глубоко вздохнув, англичанин откинулся на спинку кресла, и присутствующие увидели, что по телу медиума забегали световые искорки, сливаясь в облако на его груди. Колыхаясь и расширяясь, облако дошло до середины стола, и тогда из его середины показалась фосфорически светящаяся рука, отчетливо выделывающая на более темном, окружавшем ее облачном фоне, знак, в то время как доска поднялась над столом и остановилась в воздухе, в уровень с лицом банкира.
Светящаяся рука же приблизилась к ней и пальцем стала чертить фосфорические знаки, в которых Самуил тотчас же узнал еврейские буквы.
– Это слишком! – прошептал он, прочитав имя Авраама.
Он знал, что никто из присутствующих, исключая разве англичанина, совершенно ему неизвестного, не знал еврейского языка. Но по мере того, как он читал световое письмо, буквы которого затем исчезли, от беспокойства и ужаса у него выступил холодный пот на лбу. «Безумный! Ты думаешь, что со смертью тела может уничтожаться и то, что в тебе мыслит и страдает! Я знаю все и жалею тебя. Я действительно Авраам, твой отец, и чтобы показать тебе, что свободный дух продолжает видеть и слышать, могу тебе сказать, что мне известно про подмен детей».
Глухо вскрикнув, Самуил вскочил со стула, выпустив руку медиума.
Грифельная доска с грохотом упала на стол и фосфорическая рука стрелой вонзилась в грудь мистера Элингтона, который стал корчиться и глухо стонать.
– Что вы делаете, Вельден, – воскликнул граф Хартиц. – Так не поступают в подобных сеансах, вы можете так убить медиума. Скорей садитесь и составляйте снова цепь.
Как скоро цепь была восстановлена, спавший медиум слабым голосом приказал одному из графов делать над ним пассы, пока он не проснется и не прекратит сеанс. Когда мистер Элингтон проснулся, и общество перешло в залу, все заметили смертельную бледность Самуила и его расстроенный вид.
– Он получил какое-нибудь подавляющее доказательство, – шепнула баронесса Кирхберг своему зятю.
– Вы правы, маман. Я видел на доске буквы, которые принял за еврейские. Надо полагать, что доказательство было такое, что он убедился.
Но они ошибались. Самуил был убежден лишь в одном: что его страшная тайна каким-то образом стала известна «шарлатану», который будет его эксплуатировать и ценой золота заставит купить свое молчание. Фосфорические письма были лишь, по его мнению, прелюдией к шантажу, направленному, быть может, даже Мартой и Стефаном, которые не смогли действовать открыто и взяли себе в сообщники этого проходимца.
Он подошел к медиуму и прямо спросил его: