О плотницком деле, тайнах и любви

Было уже поздно, когда они, не дойдя одного квартала до гостиницы, попрощались. Костя наклонился к Ирине, чтобы посмотреть ещё раз в её глаза, она подалась к нему всем телом. Долго целовались, как бы замерев в раздумье, стоит ли им расставаться. Для обоих на сегодня впечатлений от встречи было более чем достаточно. Как бы почувствовав это, девушка отпрянула от Кости и быстро пошла в сторону гостиницы по улице Горького, а он стоял и смотрел ей в след. Когда Ирина скрылась из вида, Константин побрёл домой. Первые колючие снежинки уже неслись по улицам, подгоняемые ветром, собираясь в позёмку, которая мела по асфальту, поднимаясь тугой спиралью вверх под арками ворот, ведших к улицам Неждановой, Станиславского. Прохожие, еще не привыкшие к наступавшим зимним холодам, быстро шли, подняв воротники, кутаясь в шарфы. Снег заметно усиливался, «враг вошёл в город…» ‑ молнией пронеслось в голове. Он шёл временами против ветра, шёл неспешно, от Телеграфа к Пушкинской площади, как бы понимая всю неизбежность наступающей зимы, а потому приберегая силы для того, чтобы пережить её. А ещё он думал, что как бы ни свирепствовали холодный ветер и колючий снег, всё это было сущей чепухой по сравнению с тем чувством, которое переполняло его, и чувством этим была его любовь к Ирине. Придя домой, он долго стоял у окна, глядя как всё усиливающийся снег покрывает белыми островами жухлую листву, собранную в кучи на газонах Тверского бульвара. Потом подошёл к столу, открыл дневник и записал в рубрике Ноябрь 85-го: «Я очень счастлив!»

Глава 4

«Мир изменился!» ‑ эта мысль всё чаще приходила в голову Константину. Как истинно влюблённому, ему было невдомёк, что изменился он сам, а мир, в общем-то, остался прежним. Будучи счастливым своею любовью к Ирине и тем, что она отвечала ему тем же, Косте зачастую казалось, что всё вокруг него источает счастье. Они встречались вот уже целый месяц. Из гостиницы Ирина переехала в служебную квартиру недалеко от метро «Киевская». Иногда они встречались в самом начале Тверского бульвара и шли пешком до самого её дома. Прогулка получалась долгой, в конце пути лёгкий морозец начинал пощипывать щёки и кончики пальцев, пытался забраться под одежду. Горячий чай был им хорошей наградой в конце пути, а жаркие поцелуи и объятия рождали бурю чувств, которые они не пытались сдерживать… 24-го декабря Ирина улетела домой, собираясь вскоре вернуться с тем, чтобы вместе с Костей встретить Новый год. Он остался её ждать в надежде, что эти дни без неё промелькнут незаметно.

Тёмным ранним утром как обычно Константин вышел из парадного своего дома. Он не сразу заметил жёлтую Волгу-такси, нагнавшую его невдалеке от подъезда. Удивлению не было предела, когда такси вдруг замигало ему фарами и посигналило коротко и весело. Костя вначале растерялся, неужели это ему? Подошёл неуверенно поближе, дверца машины распахнулась, и из глубины салона показалось улыбающееся лицо Жоры Сумкина.

‑ Здорово, Костька! Вот, проезжал мимо, гляжу ‑ ты выходишь, дай, думаю, тормознусь, всё одно по пути. Ну, давай, вали сюда!

Не переставая удивляться такому утреннему везению, Костя сел на переднее сидение Волги, Жора нажал на педаль, машина тронулась. Несмотря на раннее утро, он был бодр и, как всегда, весел. Рассказал Косте свежий анекдот, с чувством изображая его персонажей. И сам вместе с Костей громко хохотал над ним. Быстро проехали по улице Герцена, свернули на Белинского, и тут Жорик притормозил у тротуара.

‑ Быстро доехали, у тебя же есть время, ‑ весело проговорил Сумкин, ‑ давай покурим, постоим что ли?

‑ Ну, давай, ‑ согласился Константин, хотя, по правде сказать, ему этого не очень почему-то хотелось.

Георгий достал из кармана пачку сигарет «Мальборо», щёлкнул зажигалкой и закурил.

‑ Вот гляжу я на тебя, везучий ты парень, Костька, ‑ всё тем же весёлым тоном проговорил таксист.

‑ Это почему же? ‑ спросил Константин.

‑ Ну как же, ‑ отвечал Сумкин, ‑ с француженкой познакомился, любовь, понимаешь, амур-тужур и всё такое!

‑ Пошёл ты Жора на хер! – резко отреагировал Константин и рванул ручку дверцы машины с желанием выйти из неё.

‑ Сидеть! – стальным, жёстким тоном, внезапно взявшимся непонятно откуда, окрикнул Константина Сумкин. И уже ровным голосом, без тени прежней весёлости проговорил, ‑ я тебе не Жорик, я капитан госбезопасности Георгий Николаевич Паршин, и с тобой тут не просто так прохлаждаюсь.

Удостоверение на фамилию Паршина мотнулось перед Костиными глазами и исчезло во внутреннем кармане куртки таксиста Сумкина так же быстро, как и появилось.

‑ Вы что же это, гражданин Раевский, всерьёз решили, что мы вот просто так вам позволим нарушать ваши должностные инструкции, знакомиться с иностранцами, вступать с ними в интимную связь, вести антисоветские разговоры? А?! Что молчите-то? Ну ответьте мне хоть что-нибудь. Вы ж не мальчик, когда знакомились, понимали, чем это может обернуться для вас.

Сумкин-Паршин смачно затянулся дефицитной сигаретой и пустил колечко дыма в Костину сторону. Последний же, едва справившись с состоянием шока, в которое его повергло откровение таксиста-хамелеона, собрал в кучу всё своё присутствие духа и проговорил:

‑ Никаких антисоветских разговоров я не вёл и инструкций не нарушал! А познакомился с Ириной чисто случайно в городе, когда был не на работе.

‑ Ну, сучёнок, ты меня достал, ‑ проворчал Георгий Николаевич, ‑ он пошарил на заднем сиденье машины, нащупал пачку фотографий и шмякнул их на торпеду Волги, ‑ на, смотри!

Пытаясь по возможности сдержать дрожь в пальцах, Костя взял их в руки. Он увидел на фотографии копию своего письма Ирине!

‑ Ну что, гражданин Раевский, как говорится, «ваши карты биты…», ‑ ерничал Паршин. ‑ Давай так: если не хочешь продолжить этот разговор у нас в Управлении, не хочешь, чтобы мы провели у тебя дома обыск, чтобы «подшили» тебе связь с родителями твоими, антисоветчиками, не хочешь работу свою потерять, а, самое главное, если хочешь продолжать встречаться со своей французской знакомой, то тогда вот что, ‑ Сумкин-Паршин закурил ещё одну сигарету, приоткрыл стекло машины и смачно сплюнул, ‑ будешь мне регулярно рассказывать всё, что сумеешь у неё выспросить, а о чем спрашивать ‑ я тебе подскажу. А суметь выспросить тебе придётся, иначе, брат Костька, на кукан и ‑ того… Мне и так немалых усилий потребовалось, чтобы тебя перед начальством отмазать, они тебя сразу хотели в кутузку, шутка сказать: папаня антисоветски настроенный элемент, из страны высланный, а сынок пытается с Западом контакт установить. А я им говорю, мол, давайте парню шанс дадим искупить и всё такое, ведь сын за отца не в ответе, одним, словом, можно сказать, я за тебя поручился, так что ты брат Костька меня не подводи и мне помоги. Да не переживай ты так, ‑ Сумкин хлопнул Костю по плечу, ‑ ну не ты первый и не ты последний!

Раевский слушал всё, что говорил капитана КГБ и пытался лихорадочно сообразить, что же ему сейчас делать, что ответить. Но ничего путного в голову ему не приходило.

‑ Я не буду этого делать, ‑ вдруг выпалил он решительным тоном, мотнув головой.

‑ Что ты сказал? – переспросил Паршин, ‑ «не буду?!». Что, ложная щепетильность взыграла?! Все советские люди готовы выполнить свой долг перед Родиной, а этот отщепенец ‑ «не буду». Я смотрю, жизнь-то тебя ничему не учит! Не надоело по конюшням да столярным мастерским щемиться?! А? Да ты вообще дышишь, пока тебе Родина позволяет, мы же всё про тебя знаем, всё! И потом, ты работаешь в гостинице, которая у нас считается объектом повышенного контроля. Мы же знаем, как именно ты туда попал, и что тебя предупреждали, что можно делать, а что категорически запрещено. Да и тебя же никто не заставлял переться в чужой номер в нарушение всяких инструкций. И откуда такая наивность? Ты пришел в коллектив, где все на виду и все друг про друга всё знают! И ‑ на тебе!

Внезапная мысль пронзила Костю: «Неужели и дядя Ваня стучит им?! Если это правда, то и про меня он им тоже всё рассказывал? А что, собственно, именно «всё»? Не про Маркса же шутки. Хотя кто их разберёт, что у них шутки, а что ‑ нет».

‑ В общем, так, гражданин Раевский, ‑ вновь жёстким, но теперь спокойным и уверенным тоном подытожил Паршин, ‑ или Вы добровольно согласитесь на сотрудничество с нами, и тогда мы поможем вам восстановиться в институте, сменить со временем место работы, вы даже сможете жениться на вашей русской француженке, если, конечно до этого дойдёт! Или же, в случае вашего отказа, вас, как, впрочем, и госпожу Ирину Токмину, ждут очень большие неприятности! Подумайте обо всем спокойно на досуге, не рубите с плеча. О себе не хотите подумать ‑ ваше дело. Но подумайте о любимом человеке. К чему ей-то карьеру ломать. Тем более многого мы от вас требовать не станем, будете нас информировать так, для порядка. Вы свободны, идите пока, думайте, я с вами сам свяжусь – Лжетаксист затушил сигарету, повернул ключ зажигания, заводя мотор и давая тем самым понять Косте, что беседа окончена, и он может выходить из машины.

Раевский вышел из такси, машина сорвалась с места и на скорости, помигав жёлтым огоньком поворотника, скрылась за углом выходившего на улицу Горького дома.

Серая муть московского зимнего утра проступала всё более явственно, пошёл снег, было холодно и снежинки, падая на только что очищенный сгорбленным дворником асфальт, не таяли, а вновь покрывали его тонкой пеленой. Дворник всё сметал и сметал снег с тротуара, а тот всё падал и падал, усиливаясь и засыпая не только асфальт, но его шапку, плечи и спину. Раевский медленно брёл по улице Белинского в сторону, противоположную той, куда уехало жёлтое такси. Он уже успокоился и мог думать. Костя знал, что посоветоваться не с кем, что решение он должен принять сам. Для него оно очевидно. Нужно лишь собраться с мыслями и духом, чтобы сделать этот шаг, столь трудный и нежданный именно сейчас, когда как ему казалось, что мир вокруг изменился, наступили те самые перемены, которых он так ждал. И вдруг вспомнился опустевший город, захотелось укрыться в нём, пройтись по улицам, заглянуть в окна домов, постоять во двориках. Быть может туда стали возвращаться люди в надежде, что скоро враг отступит и начнется новая, счастливая жизнь…

Глава 5

Выгибаясь дугой, фирменный скорый поезд «Москва-Волгоград» медленно крался у подножия Мамаева кургана к центральному вокзалу. Пассажиры вышли в коридор купейного вагона посмотреть на величественный монумент «Родина-мать зовёт». Проходивший в это время проводник понимающе кивал головой. Молодые немцы, шумевшие в своем купе накануне вечером, теперь, притихшие, смотрели во все глаза в окна, вцепившись в вагонные поручни. Рядом с ними выделялся пожилой немец в светлом костюме, с седой шевелюрой аккуратно зачёсанной назад копной волос, открывавшей высокий лоб. Правая щека его была обезображена шрамом, шедшим от нижнего века к подбородку. Когда он положил руки на поручень у вагонного окна, стало заметно, что на левой руке отсутствуют два пальца. ‑ Gott zei dank, Schön wider, schon wieder bin ich da… ‑ тихо повторял он. Молодой человек, стоявший рядом, с удивлением взглянул на него. Заметив его взгляд, пожилой немец произнес довольно сносно по-русски:

‑ Я говорю, слава Богу я вновь здесь. Я опять приехал сюда, ‑ он смахнул слезы и продолжил уже более твердым голосом, ‑ я воевал тут, я был в Сталинграде, в том котле, в окружении. Мне повезло, я выжил, моим товарищам ‑ нет. Они все погибли. Все мои боевые братья. Вот уже почти десять лет, каждый год, я приезжаю сюда. Пока жив, буду приезжать! Русские, в отличие от нас, немцев, знают здесь, где могилы их солдат… Мы ‑ нет. Для меня Мамаев курган ‑ тоже место, где лежат мои товарищи. Я преподаю в университете. Вот, везу с собой группу. Эти ребята со мной едут, чтобы почтить память моих погибших братьев. Не нацистов, не воевавших за Рейх, а просто убитых на войне людей, чьи родственники оплакали их, но не забыли и чтут их память. И мне важно, чтобы эти молодые ребята знали и помнили весь тот ужас, что творился тогда. Понимаете ли вы меня?

Молодой человек утвердительно кивнул головой.

‑ Я понимаю ваши чувства, и тоже считаю, что память об ушедших людях должна жить в сердце оставшихся живых.

Седой немец протянул руку,

‑ Я рад, что вы понимаете мои чувства. Меня зовут Томас Гингер, я родом из Бремена.

Молодой человек протянул свою ладонь в ответ и слегка помедлил с ответом.

‑ Мое имя, ‑ секундная заминка ускользнула от внимания собеседника, ‑ мое имя Иван, Иван Конышев.

‑ Очень приятно, ‑ пожилой немец улыбался открыто и искренне.

Произносить новое имя пока что давалось с трудом. И еще его все время беспокоил вопрос, каким был тот, чье имя теперь приходилось носить. Иван Петрович Конышев. Все, что случилось после декабрьского раннего утра, после встречи с Паршиным, бывший Константин Раевский вспоминал часто и на разные лады. Но по какому бы кругу ни бежали мысли воспоминания о случившемся, итог был неизменен. В той ситуации выбор был невелик, да и времени рассуждать особенно не было. Он сумел не поступиться совестью, что было очень важно для него, но заплатил непомерно высокую цену. Отношения с Ириной пришлось прервать, и, судя по всему, надолго. И это не давало ему покоя, тяжелым камнем лежало на сердце, отодвигая на задний план переживания, что теперь ему предстояло начинать свою новую жизнь с абсолютного нуля при полной неопределенности перспективы будущего. Самым любопытным для Кости в его размышлениях был очевидный факт, что все произошедшие позже события, как оказалось, были предопределены много раньше! А началось все с того, что только что поступивший на должность плотника в гостиницу «Интурист» Раевский, помог сбежать от милицейской облавы двоим фарцовщикам, один из которых приходился близким другом Саше Пузыреву или Пузырю, как позже выяснил Костя, называли его приятели. Он вывел их через запасной выход цокольного этажа, припрятав в мастерской вещи, которые те купили у иностранца. Уходя, приятель Пузыря предупредил Костю, что тот зайдет позже забрать «товар». И спустя некоторое время Александр Пузырев появился на пороге плотницкой мастерской.

Невысокого роста, в синей «Аляске» с капюшоном, отороченным мехом, в слегка потертых джинсах, заправленных в финские сапоги на каблуке с подъемом, Пузырь производил впечатление человека, у которого все в полном порядке. Он подмигнул Косте, забрал пакет с вещами, небрежно сунув его в кожаную сумку, которая висела на плече, пожал Раевскому руку и, уже уходя, бросил:

‑ Заходи, сосед, в гости. Бухнем, чутка пообщаемся. Я тут рядом, напротив, работаю, в анатомичке. Зайдешь в дверь слева, на вахте спросишь Пузырева с кафедры анатомии, тебе покажут куда идти. А я предупрежу.

Знакомых в Москве у Раевского было мало, поэтому пренебрегать приглашением он не стал, и после работы отправился в гости. Тот поход Костя запомнил надолго. Длинным коридором первого этажа его направили к двери с маленькой табличкой «Лаборантская». Постучав, Костя толкнул дверь и оказался в небольшой комнате с зарешеченным окном, выходившим прямо на гостиницу, в которой он работал. Справа от входа стоял добротный широкий кожаный диван с высокой спинкой, венчавшейся кожаным же валиком. Прямо перед входом у окна ‑ стол, на столе электрический самовар среднего размера, и что-то еще, что именно Костя не успел разглядеть, так как его внимание привлекла распахнутая дверь слева. В проеме двери виднелись металлические стеллажи с уложенными на них человеческими телами с замотанными бинтами головами и конечностями. Пузырь появился в проеме двери в видавшем виды белом халате и в тех же джинсах, в которых приходил в мастерскую, но без сапог, а в синих кедах.

‑ О, здоров, сосед, ‑ он протянул Косте руку, другой одновременно прикрывая за собой дверь, ‑ а я тут материал готовил, завтра с восьми студенты должны быть. Ну, садись, не стой, сейчас и чаю сварганим и чего-нить покрепче! ‑ Хозяин лаборантской открыл створку узкого шкафчика, стоящего у стены, извлек оттуда пачку чая, бутылку коньяку, лимон и пару яблок. Из холодильника достал жареную курицу, хлеб и свежий огурец. Последнее было поистине чудо, ибо с наступлением холодов, огурцы, как и помидоры, исчезали в Москве с прилавков магазинов напрочь. Тем временем электросамовар уже кипел вовсю, и гостеприимный хозяин деловито щедро насыпал заварку в заварочный чайник и, наполнив его кипятком, водрузил в центр стола.

Александр Пузырев работал старшим лаборантом на кафедре анатомии 1-го Мединститута уже третий год. Как он туда попал, почему именно туда и кто его утвердил в этой должности, никто из его многочисленных друзей не знал. Впрочем, это никого и не интересовало. Помимо работы Пузырь учился на биофаке Педагогического института на заочном отделении. А перешёл он туда из Бауманки. Пообщавшись с Пузырем, становилось совершенно непонятно, почему он стремился получить диплом биолога. Первоначально можно было подумать, что человек находился в поиске самого себя. Или ему просто нравился процесс учебы настолько, что он наслаждался им в надежде сделать его постоянным. Часто, знакомясь с кем-либо, представлялся коротко: «Саша, вечный студент». Но позже, пообщавшись с Пузырем более длительное время, Костя смекнул, что статус вечного студента и, в общем-то, необременительная работа лаборанта давали Александру Пузыреву некие преимущества, которые были так важны для человека, живущего в советском обществе, привыкшему к единообразию мыслей и быта и мало приемлющего людей, старавшихся жить по собственным правилам. Таковых правил у Пузыря было несколько. Первое правило ‑ свобода выбора и мыслей никогда не озвучивалось, но его присутствие ощущалось во всех поступках и суждениях. Второе правило ‑ зарабатывай много, но никогда не жалей о потраченном, иногда прорывалось в звучавшей из его уст поговорке: «Деньги, как навоз ‑ сегодня нет, а завтра ‑ целый воз!» Чтобы соответствовать этой поговорке, Пузырь зарабатывал много, покупая и перепродавая хорошие импортные вещи, некоторые из которых попадали к нему прямиком из той гостиницы «Интурист», в которой работал Костя. В основном это была одежда. Вещи покупали у иностранцев, останавливавшихся там, а иногда и у ее персонала, который сам приобретал их у гостей. Подобный образ жизни подразумевал большое количество знакомых, которым Пузырь перепродавал всё это дальше или через которых делал это. Знакомых было поистине много и практически во всех сферах. Этими знакомствами Пузырь периодически пользовался, так как к нему частенько обращались за помощью. Помогая связями другим, Саша Пузырев также не пренебрегал пользоваться ими и сам, не оставаясь при этом в долгу и тем самым приобретая репутацию «своего человека» во многих слоях общества, что было весьма важно в то время. Со стороны можно было подумать, что подобный образ жизни должен был бы пропитать его насквозь цинизмом и духом потребительства, что было так, но лишь отчасти. Пузырь был обаятельным и остроумным в общении, а еще, несмотря ни на что, от него всегда исходила некая человечность, чего так часто не хватает во многих людях и что так высоко ценится. Раевский быстро уловил это и сразу расположился к Пузырю, стараясь не обращать внимания на все остальное.

Налив чай гостю и себе, Пузырь откупорил бутылку конька, достал небольшие рюмки, разлил и, взяв свою рюмку в охапку огромной ладонью, проговорил, посмеиваясь:

‑ Ну, сосед, за знакомство!

Костя взял свою рюмку, они чокнулись и выпили.

‑ Рассказывай, как ты попал в этот гадюшник, ‑ Пузырь нарезал хлеб и принялся за свежий огурец, ‑ там же все стукачи! И горничные, и швейцары. Суки, нам вещи продают и тут же стучат.

Он громко засмеялся. ‑ Ну, просто бляди! Терпеть не могу ментов, таксистов и стукачей!

Почему все те, кого терпеть не мог хозяин лаборантской, расположились именно в таком порядке, Раевский не спросил. В ответ на вопрос Пузыря лишь пожал плечами. Рассказывать всю предысторию попадания в плотники ему казалось неуместным и долгим. Тем более человеку, которого он видел второй раз в жизни. Поэтому он ответил просто, что, мол, так получилось. Пузырь налил еще по чуть-чуть, откинулся на широком диване, пристально посмотрел собеседнику в глаза, ‑ Ладно, чел, не хочешь говорить ‑ не говори. Дело твое. Главное, мне кажется, что ты не их полета. И поступил с моими парнями правильно. Это ценю. Короче, я тебе должен. По серьезке. Только это хочу сказать.

Они еще выпили. В дверь из коридора постучали.

‑ Да, ‑ громогласно ответил Пузырь.

Стук повторился.

‑ Заипали, ‑ проворчал хозяин, встал и дернул забухшую дверь на себя.

На пороге стояли две девушки и парень.

‑ Ааааа, ‑ Пузырь ехидно заулыбался ‑ будущие звезды санитарии пожаловали, ‑ он отступил вглубь лаборантской, ‑ чего стоим, не проходим, открыто же.