Крестики-нолики. Рассказки о прошлом и настоящем

Не шагает дружно в ряд…

Непостижимым образом забавные и не очень истории всплывают вдруг в памяти, поднимаются на поверхность как листы старых газет или школьных тетрадей, вытолкнутые со дна волей случая. Эта Рассказка сложена из наших с Гариком «Прайсом» обрывков воспоминаний и посвящается орденоносной Советской Пионерии.

* * *

В Гурзуфе, кроме Всесоюзной пионерской здравницы «Артек», находились и другие пионерские лагеря, так сказать, районного значения. С существенно меньшей территорией и без собственного пляжа они располагались, как сейчас говорят, на второй и третьей линиях к морю. Как правило, водные процедуры пионеры принимали в обустроенных в лагерях бассейнах, но раз в день по графику и под строгим приглядом вожатых, воспитательниц и физруков ходили купаться в море.

Разновозрастные обитатели «Жемчужного берега», небольшого лагеря, поджатого со всех сторон санаториями и домами отдыха в первой половине дня организованными отрядными колоннами следовали на городской пляж, протянувшийся параллельно аллеям прибрежного парка. Не доходя до моря, ответственные вожатые и педагоги решили разбить вверенных их попечению детишек на пятерки в целях лучшего подсчета и контроля. Для этого они выбрали дальний от пивного павильона край аллей, относительно свободный от отдыхающих.

На самих же аллеях, проходящих среди Гурзуфских завсегдатаев как «пьяные», каждый день с раннего утра задорно праздновали жизнь и любовь молодые и не очень персонажи обоего пола различной степени трезвости. Гарик «Прайс» в компании приятелей восседал на одной из лавочек, мирно обсуждая широкий круг насущных вопросов: от последних веяний в современной рок-музыке до влияния аптечного «Раствора пустырника на спирту» на мужское либидо.

В плавное течение негромкой беседы внезапно вторгся звонкий, хорошо поставленный голос пионервожатой: «Отряд стройсь! Смиррна! Рассчитайсь на первый-второй!». «Вольна! Разойдись!», – Гарик среагировал мгновенно. Второй набор команд грянул существенно мощнее, а, главное, повелительнее, и пионеры послушались именно его. Следующая попытка вожатой по построению и расчету снова потерпела фиаско, несмотря на то, что прозвучала существенно громче. Немедленный отклик Прайса «Напра! Нале! Кругом! Шагом марш!» ввёл детишек в ступор. Хорошо памятные Гарику с детства навыки армейской муштры, перенятые у Отца-офицера, вкупе с редкой силы тренированным голосом похоронили дальнейшие потуги педагогического персонала его переорать.

Мне эта схватка немедленно привела на память эпизод из замечательной книги Э. М. Ремарка «Три товарища», которой зачитывался сам и все друзья юношеских лет. Хотя в приведенном ниже отрывке повествовалось о более взрослых материях.

«Этот поединок был форменной потехой. Армии спасения было известно, что кладбищенские скамьи служат прибежищем для любовных пар. Поэтому богобоязненные «армейцы», задумав нанести по кладбищу решающий удар, устроили воскресную облаву для спасения душ. Необученные голоса набожно, старательно и громко гнусавили слова песни. В знак протеста быстро организовался контрхор. В нем, видимо, участвовало немало бывших военных. Маршевая музыка Армии спасения раззадорила их. Вскоре мощно зазвучала старинная песня «В Гамбурге я побывал – мир цветущий увидал…» Армия спасения страшно всполошилась. Они вновь попытались перейти с контратаку. – «О, не упорствуй, умоляем…» – резко заголосил хор аскетических дам. Но зло победило. Трубные глотки противников дружно грянули в ответ:

Свое имя назвать мне нельзя: Ведь любовь продаю я за деньги…»

Задорные эпикурейцы4, как и в книге, снова взяли верх, и обескураженные вожатые вместе с подопечными шустро покинули «опасные» аллеи под дружное веселье их обитателей.

* * *

В семидесятые, самый расцвет «Брежневского застоя» и пик борьбы с инакомыслием категорически не следовало вслух поминать Деникина и прочих господ белогвардейцев! Но на «Прайса» накатило чудесное настроение после «литра выпитой», и он мощно и радостно, так, что было слышно на отдалённых Гурзуфских пляжах, протрубил с парапета: «Гаспада-а-а! … Деникин… взял Орёл!!!».

Безусые юнцы, загоравшие в тот день на пляже, уже давно стали взрослыми дядями, в период возмужания активно посещавшими замечательный поселок. Но, до сих пор, при встречах в Крыму или Москве всегда весело приветствуют Гарика: «Деникин уже взял Орёл?!».

* * *

Спуститься в Гурзуф с Симферопольской трассы можно несколькими путями, но самых популярных было два: извилистая шоссейная дорога с маршрутом единственного поселкового автобуса и напрямки – опасная и почти отвесная тропа, петляющая через дикие колючие кустарники, огороженные хозяйские огороды и прочие множественные препятствия. Примерно на середине стежка упиралась в территорию уже упомянутого «Жемчужного берега», змеилась дальше вдоль ограды и шагов через триста ныряла в мало кому известную лазейку военного санатория. Покружив по субтропическому парку-дендрарию здравницы, осмелев и увеличившись в ширину дорожка через красивую охраняемую калитку выводила прямо на променад к морю.

Как-то возвращаясь с удачного «аска5» в Ялте Гарик с друзьями вторглись на территорию «Жемчужного берега», то ли не заметив в сумерках поворота, то ли перепутав лазейки в заборе. Удивленные и обрадованные неожиданным визитом нестандартно выглядевших посетителей, пионеры окружили вожака с вопросом «Дяденька, вы кто?». На что, одетый в знаменитую кожаную жилетку на голое тело и кожаный же картуз «немецкого легионера», Прайс «ничтоже сумняшеся» представился турецким шпионом, приплывшим с противоположного берега моря. И объявил, что его задание – выяснить как можно больше про корабли Советского флота, базирующиеся в акватории Южного Берега Крыма. За сообщенные сведения он пообещал награду в виде иностранной «жувачки».

Как позже рассказывал Игорь, в 1967году он и сам «пионерил» в лагере «Юность» в Севастополе. Однажды к забору здравницы подошёл незнакомец, иносказательно и завуалировано интересовавшийся подводными лодками в гавани города. Пионеры отреагировали мгновенно и адекватно, сообщив вожатому и директору лагеря об обнаруженном шпионе.

Припомнив этот инцидент, Прайс надумал проверить реакцию детишек в 1980 году. Эксперимент показал, что они, почему-то, готовы выдать любую информацию неизвестному персонажу за ничтожный гонорар.

«Не поверишь!», – с застарелым удивлением и искренним потрясением в голосе делился давними воспоминаниями Гарик: «Вместо того, чтобы тут же сдать меня вожатым или ещё, кому следует, пионеры как один, взахлёб, перебивая друг друга, стали рассказывать обо всем замеченном и увиденном. Готовые Плохиши на службе Буржуинов!».

Мы с Игорем веселились, вспоминая былое, и заключили, что наше поколение, выросшее на приключениях эпического Майора Пронина и легендарного пограничника Никиты Карацупы, существенно непримиримее и, главное, бдительнее относились к подозрительным персонажам, что подтверждает текст популярной детской песни того времени «Коричневая пуговка6».

«Ребят тут похвалили за храбрость и сноровку

И долго жал им руки отважный капитан

Ребятам подарили отличную винтовку,

Алешке подарили гремучий барабан.

Вот так она хранится, Советская граница.

И никакая сволочь её не перейдет!»

Японское – значит отличное!

Летом 75-го стечение необычных обстоятельств определило дальнейшие судьбоносные интересы в жизни моего одноклассника Антона. Мама его, трудившаяся тогда во Внешнеторговом Объединении «Совэкспортфильм», пристроила непоседливого подростка подхалтурить (типа подай-принеси) на съемках советско-японского фильма «Дерсу Узала». Весь следующий учебный год вдруг повзрослевший Антоха занимал нас историями про тайгу, дебри Приморского края, актеров и съемки. Но самое сильное впечатление на него произвело знакомство с японским режиссером Акиро Куросавой7. Зародившийся интерес Антона к Стране восходящего солнца креп все сильнее, тяга к Японии плотно вошла в «плоть и кровь». Успешно поступив в ИСАА МГУ, активный студент, естественно, выбрал востоковедение с прицелом на Фудзияму. А увлечение киноискусством так и осталось любимым хобби на всю жизнь.

На старших курсах Антон удачно и продолжительно пару раз съездил в Японию на лингвистическую практику, впоследствии обернувшуюся полноценной работой. Окончив институт, перспективный выпускник, не без помощи родителей, распределился в одно из Внешне Торговых Объединений, от которого скоренько отправился в командировку в Токио. Там он успешно возобновил отношения с существенно разросшейся компанией, где проходил практику, и ему предложили долгосрочный контракт. Советский Союз уже разваливался, времена наступили смутные, и препонов в зарубежном трудоустройстве Антону никто не чинил. Плодотворно и вполне прибыльно потрудившись в далеких палестинах, он возвратился в уже совершенно другое государство.

Молодой человек вполне безболезненно и успешно вписался в новую реальность, чему в значительной мере поспособствовала привезенная в товарном количестве выдающаяся японская аудио и видеоаппаратура. Бо́льшую часть он реализовал за очень неплохие деньги среди приятелей, а чуть ли не единственная тогда в столице мультиинструментальная мини-студия «с мозгами» привлекла длиннющую очередь музыкантов, желавших записать демонстрационные кассеты высочайшего японского качества.

За проведенное вдали от Родины время приятель истосковался по раздольному отдыху на ЮБК8, полюбившемуся еще в институтские годы. И сразу рванул в Гурзуф, где неумеренным употреблением Массандры и активными «романтическими знакомствами» постарался восполнить пропущенные удовольствия. Мы вволю покуролесили на «пьяных» аллеях, в «Спутнике» и коктейль-холле.

Свободное владение японским языком очень помогло Антону обустроиться в кардинально изменившейся Российской действительности. Он взялся активно опекать открывающиеся во множестве японские компании и служил их владельцам «прислугой за всё»: переводчиком, водителем и секретарем-референтом. Нигде не числясь официально, «зарплату» вездесущий «Фигаро» получал в красочной японской валюте или привозимых под заказ новейших образцах дорогостоящей умопомрачительной техники, «отрываемых с руками» множественными знакомцами по зашкаливающей цене.

Антошка по-прежнему проживал вместе с родителями в малогабаритной хрущевской двушке на Керченской. В его комнатке господствовала трехспальная тахта, вокруг которой удалось втиснуть телевизионную тумбу с видеоаппаратурой и небольшой платяной шкаф. Связывать себя узами брака перспективный жених не собирался, но и не особо монашествовал. Наиболее часто находившаяся при нем девица проходила среди знакомых как «тусовщица Настя», из-за веселого нрава и перманентного чрезмерно-вечернего макияжа.

Наиболее удачные свои «бизнес-проекты» Антон «Японист» всегда отмечал с размахом несколько суток. Заскочив как-то к нему в середине дня, я застал товарища в сильно болезненном состоянии «со вчерашнего» и томимого иссушающей жаждой. На предложение сгонять за оздоровительным пивом он откликнулся с охотой, но проявил снобизм и настоял на импортном баночном из продуктовой «Березки». Достав из-за отставших обоев пухлую пачку красных купюр, Антон вызвонил соседа- «трезвого водителя» и отправил меня в валютный магазин около Новодевичьего монастыря. Присутствовала легкая опаска относительно нежданной встречи с «товарищами в штатском», на чьи вопросы о происхождении иеновых банкнот крупного номинала я вряд ли смог бы вразумительно ответить. Визит в «валютку» прошел без сучка и задоринки, но возвращение вызвало у меня нешуточное негодование: я обнаружил Антона на кухне за ополовиненной банкой низкопробного и сильно разбадяженного разливного пойла, принесенного случайно заскочившим «на огонек» приятелем. «Уж очень трубы горели!», – оправдание Япониста прояснило ситуацию и умерило мое недовольство.

* * *

Начало 90-х Антон ознаменовал женитьбой на совсем молоденькой девчушке из артистической среды, ей едва исполнилось восемнадцать. Юная супруга быстренько сделала его папой, что не очень пришлось заядлому эпикурейцу по вкусу, и благоверная, забрав ребенка, вернулась к отчий дом. Японист, хотя вида не показывал, сильно переживал семейную коллизию. Сначала пытался заливать развод вином и «свободной» любовью, а затем с головой ушёл в предпринимательство, в коем весьма преуспел.