- -
- 100%
- +
Это событие произошло в 1816 или 1817 году. Интерьер и мебель отличались высоким качеством и отражали лучшие достижения вкуса и комфорта той эпохи.
Спальня была полностью задрапирована шёлком бледно-голубого цвета, усеянным маленькими серебряными звёздочками. Греческий орнамент, также серебряный на голубом фоне, обрамлял эту драпировку, призванную подчеркнуть цвет лица блондинки и великолепные пепельные волосы Маргариты. Мебель из лимонного дерева с чёрными прожилками, — самой правильной академической формы, — была обита тканью, похожей на ткань драпировки. Серебряный лебедь с широко раскинутыми крыльями держал в клюве кольцо, из которого струились воздушные потоки занавесок из индийского муслина, вышитых шёлком, которые драпировали кровать своими прозрачными складками. Тройная цепь из красного золота подвешивала к потолку большую и глубокую алебастровую чашу римской формы. Ночник, помещённый в эту чашу, отбрасывал ночью свой мягкий и приглушённый свет, слишком слабый, чтобы отгонять сон, но достаточный, чтобы рассеять тьму.
На камине стояли часы из драгоценной античной бронзы, найденной при раскопках Геркуланума и установленной на белом мраморном постаменте. Эта бронза изображала нимфу, собирающую в букет цветы, которые она только что сорвала. Ковёр, изготовленный на мануфактуре Обюссон и украшенный мифологическими рисунками, был толстым и мягким, как нежная шерсть ягнёнка.
Именно в эту элегантную и изящную комнату ворвался граф, неся на руках свою потерявшую сознание жену. Именно на эту кровать, окружённую облаками муслина, он положил тело, из которого, возможно, только что ушла жизнь.
Конечно, в этот момент всякая мысль о мести исчезла из души господина де Везе.
Мы могли бы даже сказать, что обида, которую он испытал, больше не существовала в нём.
В его сердце было место только для раскаяния за отказ в прощении, — для ужаса перед пролитой кровью, — для отчаяния перед лицом новой катастрофы, неминуемой, если не свершившейся.
Маргарита, всё ещё без сознания, была ледяной.
Господин де Везе набросал на неё одежду, разбросанную по мебели в комнате.
Затем он опустился на колени рядом с кроватью, и его дрожащая рука легла на левую сторону груди жены. Он искал биение сердца. Наконец, нашёл его, но такое слабое, такое прерывистое, что каждую секунду можно было подумать, что оно вот-вот остановится. Однако искра жизни ещё теплилась.
Это было много.
Господин де Везе подбежал к туалетному столику.
Он взял ароматические воды, — флаконы, наполненные самыми сильными солями, самыми резкими духами. Смочил лицо Маргариты этими водами и духами. Поднёс к её носу эти сильные соли. Это лечение оказалось не напрасным. Молодая женщина слегка пошевелилась.
Господин де Везе удвоил свои старания.
Графиня приоткрыла глаза, — приподнялась на локте, — обвела вокруг себя растерянным взглядом.
В этот момент, без сомнения, к ней вернулась мысль, а вместе с мыслью — воспоминание, а вместе с воспоминанием — боль.
Она издала слабый крик, — её голова откинулась назад, — её глаза снова закрылись, и во второй раз жизнь, казалось, покинула это тело, на мгновение оживлённое.
Господин де Везе снова применил те же средства, которые уже однажды принесли ему успех. Его упорство увенчалось таким же успехом.
Графиня пришла в себя и изменила положение; — вместо того, чтобы лежать, она как бы села на корточки на кровати; она спрятала лицо в ладонях; — она горько зарыдала, в то время как конвульсивная дрожь сотрясала её тело, и своего рода хрип поднимался из её груди.
Стоя у кровати, — с неподвижными и сухими глазами, но с истерзанным сердцем, — господин де Везе наблюдал за этим ужасным зрелищем, — созерцал это пугающее отчаяние.
Внезапно рыдания Маргариты прекратились. Она подняла своё искажённое лицо, — устремила на мужа свои заплаканные глаза и сказала, или, скорее, пробормотала:
— Я умру… — если вы не безжалостны… пошлите за священником…
— Умереть!.. — с ужасом воскликнул граф, — умереть!.. Не говорите так, Маргарита… вы не умрёте… я не хочу, чтобы вы умерли…
Молодая женщина зловеще покачала головой.
— Священника… священника… — повторила она слабеющим голосом, — и поторопитесь… иначе… будет слишком поздно…
Затем она снова упала, как будто все силы покинули её.
Господин де Везе понял, что ему нужно уступить этой просьбе, которая, без сомнения, была последней волей умирающей. Он отошёл от кровати и быстро направился к двери.
В тот момент, когда он уже собирался достичь этой двери, он услышал лёгкий стук в панель. Он открыл и в прихожей обнаружил Кайюэ.
— Вот ты… — пробормотал он.
— Господин граф, я беспокоился… я пришёл узнать ваши приказания…
— Мои приказания… — растерянно повторил господин де Везе, — мои приказания…
— Разве у вас нет для меня приказаний? — спросил егерь.
— Да… да… есть… есть…
— Какие?..
Граф не ответил.
В невероятном смятении его мыслей, — в буре, сотрясавшей его разум, — его память дала сбой.
— Какие приказания, господин граф? — во второй раз спросил Кайюэ.
— А! — пробормотал господин де Везе, — я вспомнил… — я вспомнил… — я вспомнил сейчас…
— Я слушаю и жду… — сказал егерь.
— Священника… — воскликнул граф.
— Священника! — для кого? — изумлённо спросил Кайюэ.
— И врача… — добавил граф, не отвечая на этот вопрос егеря.
— Священника и врача!.. — Госпожа графиня больна?..
— Больна?.. — очень больна!.. — умирает… — да, умирает… — она хочет священника… иди скорее!..
Всё это было сказано в смятении.
На грубом лице егеря появилось что-то вроде волнения, и его лицо на секунду показалось менее свирепым.
— Но, господин граф, — сказал он, — я не могу одновременно привести и священника, и врача. — Что делать?
— Беги к кюре, ты, Кайюэ… пусть он придёт, пусть придёт немедленно…
— А врач?..
— Пусть кто-нибудь из моих людей сядет на лошадь… пусть возьмёт мою лучшую лошадь… — мою собственную лошадь… — мою любимую… — Баярда… — пусть убьёт его, если потребуется, но чтобы через час он был здесь с врачом… — через час… — ты хорошо понял, Кайюэ?
— Да, господин граф…
— Если он вернётся через час… пятьдесят луидоров ему… — скажи им всем это, Кайюэ…
— Да, господин граф…
Егерь покинул своего хозяина, чтобы выполнить своё двойное поручение.
Господин де Везе вернулся в комнату Маргариты. Молодая женщина больше не плакала. Её глаза были закрыты.
Можно было подумать, что она умерла, если бы время от времени глухой стон, вырывавшийся из её губ, не свидетельствовал о том, что жизнь ещё не совсем покинула её.
Господин де Везе сел у кровати, — и стал ждать.
Едва прошло четверть часа, как в дверь снова постучали.
Граф встал и пошёл открывать. Кайюэ стоял на пороге. За ним виднелся деревенский кюре, красивый старик с самым почтенным видом, чьи серебристые волосы обрамляли лицо, отмеченное евангельской кротостью и милосердием.
— Господин граф, вот господин кюре, — сказал егерь.
— А! господин кюре; — воскликнул граф; — добро пожаловать!.. с каким нетерпением я вас ждал!
— Господин граф, — ответил старик, кланяясь, — то, что только что рассказал мне Кайюэ, причинило мне глубокую боль, невыразимый ужас… зло не так велико, как он мне предположил, не так ли? ещё есть надежда?..
— Увы! господин кюре, — пробормотал граф, — я не могу вам ответить, я как громом поражён… — идите… вы увидите, сами судите.
Господин де Везе проводил священника к кровати, затем, вернувшись, сказал Кайюэ:
— Ну?.. врач?..
— Господин граф, — ответил егерь, — Жан уехал…
— На Баярде?
— На Баярде.
— Ты сказал ему убить лошадь, если потребуется?
— Да, господин граф.
— Ты обещал ему пятьдесят луидоров?
— Да, господин граф. — Жан не пощадит свою лошадь, и, как только прибудет, отдаст Баярда доктору и сам вернётся пешком…
— Хорошо. — Как только врач будет здесь, ты проводишь его…
— Господин граф, может быть, следует разбудить горничных госпожи…
— Нет… нет… нет… — с каким-то ужасом ответил господин де Везе; — никого не буди… — Подождём до последней крайности, чтобы рассказать другим о том, что происходит этой ночью…
Кайюэ не настаивал, — по крайней мере, внешне, — но он пошёл тихо предупредить любимую горничную госпожи де Везе.
Граф вернулся в комнату Маргариты.
Старый священник опустился на колени рядом с кроватью, на которой лежала молодая умирающая…
— Дитя моё, — сказал он ей, — ты позвала меня… я прихожу к тебе во имя Бога мира, любви и милосердия…
Маргарита услышала и узнала этот голос.
Она сделала усилие, чтобы подняться, — и ей это удалось, хотя и с большим трудом;
Она протянула к священнику свои сложенные руки и сказала:
— Отец мой, выслушай мою исповедь…
VIII. Украденные документы
— Говори, дитя моё, — ответил священник на последние слова Маргариты, — я слушаю тебя, и Бог слышит тебя…
Молодая женщина прерывистым и едва различимым голосом начала свою исповедь.
Эта исповедь длилась долго.
Иногда слова умирали на губах Маргариты, так и не родившись.
Иногда судорожные рыдания прерывали начатое признание.
По мере того как говорила молодая женщина, старый священник бледнел.
Когда она закончила, лицо служителя Божьего было почти таким же мертвенно-бледным, как и у графини.
Ему больше нечего было слышать.
Он произнёс над головой кающейся грешницы священные слова мира и прощения.
Затем, исполнив свою святую миссию, он пробормотал:
— А теперь, бедное дитя, мужайся и надейся… ты будешь жить для раскаяния и искупления…
Маргарита покачала головой.
— Нет, отец мой, — ответила она, — нет, я не буду жить… — я чувствую, что для меня всё кончено в этом мире… рука Божья легла на мою грешную голову… он карает меня, и я благословляю его… но мне осталось выполнить последний долг… принять последнее и торжественное искупление… предупредите, прошу вас, моего мужа… скажите ему, что я умоляю его подойти ко мне…
Старый священник плакал и не мог ответить.
Он только склонил голову, чтобы показать Маргарите, что её просьба будет исполнена.
Он подошёл к господину де Везе, который во время долгой исповеди своей жены упал на стул в глубокой нише одного из окон.
— Господин граф, — сказал он ему, пытаясь сдержать своё волнение, — госпожа графиня зовёт вас к своему смертному одру… Идите… и не забывайте, что, когда Бог простил, никто в этом мире не имеет права быть безжалостным… — Это старик, господин граф… это служитель Господа напоминает вам об этой великой и возвышенной истине… и как священник и как человек умоляет вас быть снисходительным и милосердным…
Господин де Везе поклонился старому кюре и быстро подошёл к кровати. Маргарита приподнялась, схватила его обе руки, сжала их с судорожной силой и воскликнула:
— Простите!.. простите!.. я страдаю и умираю… господин граф, простите меня!
— Я прощаю вас… бедная женщина, я прощаю вас от всего сердца… — пробормотал господин де Везе. — Но, ради Бога, Маргарита, успокойтесь и живите…
— Вы прощаете меня? — спросила молодая женщина с невыразимым удивлением.
— От всего сердца, повторяю вам…
— Просто вы, возможно, не знаете…
— Послушайте… послушайте… я хочу, я должна всё вам рассказать…
Господин де Везе хотел было прервать Маргариту, чтобы помешать ей начать бесполезный и душераздирающий для них обоих рассказ. Ему это не понадобилось.
Глаза молодой умирающей стали неподвижными.
Крик, казалось, вырвавшийся из глубины её груди, сорвался с её сжатых губ.
Её тело напряглось, и она забилась на кровати, охваченная ужасными судорогами, издавая нечленораздельные стоны.
— Что с вами? — Боже мой! что с вами? — пробормотал граф с ещё большим страхом.
Маргарита ответила только более пронзительными криками и более жалобными стонами.
В этот момент послышался быстрый топот лошади, которая резко остановилась перед крыльцом замка.
Через минуту Кайюэ ввёл врача.
Господин де Везе подбежал к нему и подвёл к кровати.
— Ради Бога, — сказал он, — что это за странная болезнь?..
— Преждевременные роды, — ответил врач, осмотрев Маргариту в течение секунды.
Достаточно, а может быть, и слишком много мы останавливались на бедствиях этой ужасной ночи.
Не стоит злоупотреблять самыми мрачными красками, которые только можно найти на палитре романиста.
Опустим завесу перед этими мрачными картинами и скажем только, что через час мучений Маргарита наконец перестала страдать и погрузилась в вечный сон, в то время как врач вручил графу де Везе новорождённого ребёнка, маленькую девочку, первого крика которой её умирающая мать так и не услышала.
Замок Вилёдье находился примерно в одной лье от замка Везе. Это жилище не обладало внушительными размерами того поместья, где до сих пор происходили события нашей истории. Это был небольшой готический замок, к которому были пристроены более поздние сооружения и который возвышался на берегу Луары посреди великолепного леса.
Виконт Арман де Вилёдье жил в этом прекрасном поместье круглый год.
Когда-то он был женат на женщине, к которой испытывал только самую холодную дружбу, без малейшей примеси любви.
После двух лет спокойного, но несчастливого союза виконтесса умерла, оставив своему мужу сына нескольких месяцев от роду.
С тех пор прошло шесть лет.
Ребёнка звали Люсьен.
Господин де Вилёдье сосредоточил всю свою любовь на этом сыне, до того дня, когда его сердце охватила страстная любовь к графине де Везе. Эта любовь, — долгое время безнадёжная, а затем разделённая Маргаритой, — принесла отравленные плоды.
Мы только что стали свидетелями зловещей развязки драмы прелюбодеяния.
А теперь мы, как ночной вор, прокрадёмся к замку Вилёдье, примерно через час после смерти графини Маргариты.
Ураган полностью утих, но ночь всё ещё оставалась тёмной.
Едва ли на востоке бледная полоса, прорезавшая чёрное небо, возвещала о том, что рассвет скоро прогонит тьму. Внутри замка всё было тихо.
Маленький Люсьен и его наставник спокойно спали в двух смежных комнатах.
Слуги, которых раскаты грома держали на ногах большую часть ночи, отдыхали в своих помещениях.
Только лошади, — обеспокоенные долгим отсутствием двух своих товарищей, — били копытами и ржали в конюшнях.
В этот момент из леса вышла человеческая фигура и направилась к замку.
Эта фигура двигалась осторожно.
Очевидно, у ночного путника были самые веские причины желать оставаться незамеченным.
Впрочем, судя по тому, что мы только что сказали о крепком сне всех обитателей замка, страх перед встречей был беспочвенным.
Пришелец, — который, как вы уже догадались, был никто иной, как егерь Кайюэ, — с бесконечными предосторожностями добрался до одной из изящных башен, которые фланкировали старый замок.
В этой башне была небольшая дверь, которую Кайюэ, казалось, прекрасно знал, — чему мы не должны удивляться, поскольку господа де Везе и де Вилёдье обычно охотились вместе, то встречи происходили то в одном, то в другом замке; и слуги графа были тесно связаны со слугами виконта, которых они часто навещали.
Принимая это во внимание, будет вполне понятно, что Кайюэ так хорошо знал особенности поместья Вилёдье.
Егерь избавился от двух предметов, — один из которых он нёс на плече, а другой держал в руке.
Это были глухой фонарь, с которым он спускался в фамильные склепы Везе, — и довольно большой холщовый мешок.
Этот мешок, — когда Кайюэ поставил его на землю, — издал металлический звук.
Егерь развязал верёвку, которая стягивала его горловину. Он вынул из него несколько предметов, в том числе железный лом длиной три фута и толщиной в дюйм. Вставил конец этого лома между порогом и дверью башни и, используя его как рычаг, своей геркулесовой силой выбил дверь из петель.
Сделав это, он положил лом обратно в мешок, взял свой фонарь, вооружился двумя или тремя предметами, о которых мы упоминали, и вошёл во винтовую лестницу, для которой стены башни служили как бы футляром.
На уровне первого этажа находилась закрытая дверь.
Кайюэ направил луч света из своего фонаря, затем с помощью отвёртки отвинтил замок и открыл дверь. Прошёл через две или три комнаты и наконец добрался до покоев виконта Армана.
В спальне стоял небольшой письменный стол, заваленный книгами и бумагами.
Кайюэ сел за этот стол и вытащил из кармана бумажник из чёрной шагреневой кожи, который он должен был доставить в замок Вилёдье. Без особого труда нашёл секрет замка и просмотрел содержимое бумажника.
Как и говорил виконт, в нём были только семейные документы.
Кайюэ положил их обратно в футляр, который поставил на стол, и больше не обращал на них внимания.
Но он ещё не закончил то, что задумал. Какая-то причина, пока нам неизвестная, побудила его осмотреть ящики стола, за которым он сидел.
С помощью щипцов и зубила он взломал первый из этих ящиков. Случайность привела к тому, что в этом ящике оказались ключи от остальных. Эта находка избавила егеря от долгой и трудной работы. Он по очереди открыл и осмотрел все ящики.
В одном из них находилась значительная сумма золотом и банкнотами.
Кайюэ не притронулся ни к одному наполеондору, ни к одной банкноте и продолжил свои поиски.
В конце концов, он обнаружил очень маленькую пачку бумаг, сложенных в виде писем и перевязанных лентой огненного цвета.
Егерь развязал эту ленту, — разложил пачку, осмотрел почерк, прочитал несколько строк и издал, или, скорее, подавил возглас торжества.
— Вот то, что мне было нужно!.. — пробормотал он. — Это и богатство, и месть!
Затем он сделал всё возможное, чтобы вернуть всё в первоначальное состояние.
С замечательным искусством он стёр следы своей ночной вылазки.
Наконец, он покинул покои Армана де Вилёдье, забрав с собой только эту маленькую пачку, перевязанную лентой огненного цвета, находке которой он, казалось, придавал такое большое значение.
Он снова прошёл через пустые комнаты, закрывая за собой двери. Спустился по крутым ступеням винтовой лестницы. Навесил на расшатанные петли массивную дверь башни и быстрым шагом направился к замку Везе.
Сомнительные сумерки, которые сменяют тьму и предшествуют дню, начали окрашивать поля и леса своими неопределёнными оттенками.
Вскоре восходящее солнце должно было залить лучезарным светом всю эту великолепную природу после ночи бурь и мрачных ужасов.
Когда Кайюэ добрался до замка, ему сказали, что господин де. Везе уже два или три раза спрашивал о нём.
Егерь поспешил подняться в комнату своего хозяина.
Граф, полностью одетый, лежал на диване. Он не спал.
Его измождённые черты, его потухший взгляд ясно выдавали полное опустошение всего его существа.
Два часа назад он вышел из комнаты, где лежала покойница, — оставив старого священника молиться у кровати, где покоилось тело Маргариты, завёрнутое в саван.
В тот момент, когда вошёл егерь, в глазах господина де Везе на мгновение вспыхнул свет.
— Господин граф спрашивал обо мне? — произнёс Кайюэ.
— Да…
— Я к услугам господина графа…
— Кайюэ, мне нужно многое тебе сказать…
— Я слушаю и жду…
— Но сначала убедись, что эти двери закрыты… никто не должен нас слышать.
Егерь выполнил приказ своего хозяина.
— Всё плотно закрыто, — сказал он затем, — господин граф может говорить без опасений…
— Откуда ты идёшь, Кайюэ?.. — спросил господин де Везе.
— Я только что выполнил приказания господина графа.
— Мои приказания?.. разве я отдавал какие-то приказания?
— Конечно…
— Какие?..
— Бумажник, — просто сказал Кайюэ.
Граф вздрогнул.
— А! бумажник, — повторил он, — я вспомнил…
Затем он добавил:
— Ну и?
— Сделано.
— Ты отдал его?
— Да.
— Куда?
— На письменный стол покойного господина виконта.
— Как ты это сделал, Кайюэ?
— Это очень просто…
И егерь рассказал подробности той вылазки, о которой мы знаем, не говоря, конечно, ни слова о бумагах, которые он похитил.
— Но, — спросил господин де Везе, — твой план этой ночью состоял в том, чтобы подождать, прежде чем проникнуть в замок Вилёдье, пока известие о вероятном несчастье не посеет смятение и беспорядок во всех умах и не дезорганизует службу… — Разве я ошибаюсь, и разве ты не говорил мне этого?
— Я действительно говорил это, господин граф, но с тех пор я подумал…
— О чём?
— О вероятности немедленного наложения печатей, что сделало бы совершенно невозможным осуществление задуманного… Я подумал, что лучше действовать немедленно, и, как видите, я был прав, поскольку мне это удалось…
Господин де Везе одобрительно кивнул.
— Это всё, что хотел от меня господин граф? — продолжил Кайюэ.
— Нет.
— Что ещё?
Какая-то дрожь пробежала по рукам господина де Везе.
Его губы зашевелились, как будто он хотел что-то сказать, — но ни звука не сорвалось с них.
Очевидно, то, что граф собирался сказать, касалось какого-то ужасного, — даже пугающего, — беспокойства, потому что в его безумном взгляде читался страх.
IX. Предложение
Наконец, он, казалось, принял решение.
Он сделал последнее усилие и пробормотал:
— Кайюэ…
— Господин граф?
— Могила… Кайюэ… эта могила?.. ты знаешь?
— Ну?
— Ты положил мраморную плиту на место?
— Как я мог это сделать, господин граф? — у меня не было сил одному удержать эту плиту и помешать ей разбиться при сильном и неизбежном падении.
— Значит, могила осталась открытой?
— Да, господин граф.
— Значит, всё, что мы предприняли, чтобы стереть следы пролитой крови, теперь бесполезно?..
— Почему же, господин граф?
— Потому что первый человек, который войдёт в фамильные склепы, увидит труп виконта, и тогда подумают не о дуэли… а об убийстве…
— Этого легко избежать.
— Как?
— Нужно, чтобы никто не мог войти в склепы, — и я позаботился об этом… — даже не зная ваших намерений…
— Ты позаботился?
— Да, господин граф.
— Каким образом?
— Час назад я бросил в Луару дубликаты ключей от обеих дверей…
Граф печально покачал головой.
— Ты забыл только об одном, Кайюэ…
— О чём, господин граф?