Из-под стола

Глава 1

День выдался весёлый, солнце слепило глаза. Мать волокла Лёку за собой, маленькие ножки не поспевали за торопливой походкой молодой женщины, и та время от времени оглядывалась на дочь, с раздражением понукая:

– Быстрее, надо торопиться, можем опоздать. Ну же, меня еле отпустили с работы взять тебя, время на исходе. Смотри, в следующий раз не получится. Сама же всегда упрашиваешь прийти за тобой после обеда!

Девочка счастливо улыбалась: она редко видела маму, радость встречи погасить не сумел бы никто в целом мире. Сегодня начальнику матери потребовалось срочно перепечатать какие-то документы, тот, собираясь на экстренное совещание, лично попросил свою секретаршу об одолжении немного задержаться. ОРС, где трудилась женщина, находился недалеко от детского сада, что сыграло на руку: ребёнка из группы удалось забрать гораздо раньше, дабы позже не отвлекаться от важной работы. Вот только сразу поспешить на вокзал да уехать домой вовремя, пока не начался час пик, не удастся.

Массивные двери учреждения даже взрослые открывали с усилием. Кроме загадочного названия, у девочки эта организация не вызывала интереса. Большая, плавно изгибающаяся полукругом лестница с витыми чугунными перилами вела куда-то наверх, по ней туда-сюда шныряли скучные серые люди с объёмными чёрными портфелями да кипами бумаг. Они вошли в неприметный проём при входе, означенный потускневшей дощечкой на стене с блёклыми полустёртыми буквами, добежали до самого конца узкого длинного коридора, тут же неприметная дверь, выкрашенная в тон грязно-жёлтых стен, резко распахнулась, поджидающая их секретарша кинулась навстречу вошедшим:

– Зоюшка, наконец-то! Давай, лети к НЕМУ, он совсем разнервничался. Я с твоей дочкой сама разберусь.

Маленькая тесная комната для машинистки всегда вызывала у малышки скуку. Мать сорвала с девочки пушистую белую шапочку, наскоро провела расчёской по своим растрепавшимся после берета волосам, на ходу скинув с себя пальто на стул, проскользнула в соседний кабинет. На мгновенье в открывшейся щели показалось просторное помещение, наполненное светом, куда ребёнку ход был заказан.

– Ну, как зовут такую хорошенькую маленькую принцессу? – слащаво заулыбалась оставшаяся с ребёнком сослуживица.

– Лёка… – тихо пробубнила девчушка, она не любила, когда её принимали за малышку посторонние люди.

– Давай разденемся, Лёка! Меня зовут тётя Римма. Снимай пальтишко, тут тепло, запаришься скоро. Залезай на стульчик! Вот тебе бумага, карандаши, твори, рисуй! Жаль, цветные нам не положены на рабочих столах. Мама твоя скоро вернётся. У меня тоже дел невпроворот. Сиди здесь, не шуми, никуда не ходи. Ты же послушная деточка? Если Борис Николаевич рассердится, нам всем мало не покажется. Поняла?

Девочка молча мотнула головой. Секретарша начальника выбежала за дверь. Немного поводив по бумаге тонко отточенным грифелем, малышка проколола листы в нескольких местах, ей стало неинтересно. Подперев голову руками, уставилась в маленькое оконце, выходящее во двор, но там ничего не происходило, будто замерла жизнь. Время тянулось долго, захотелось спать, ресницы слипались, но засыпать нельзя – вдруг мама освободится, увидит её уснувшей да оставит в этом скучном месте или попросту забудет её здесь. Малышка боролась с дрёмой изо всех сил.

Наконец в тишине приёмной раздались голоса. Раскатистый рокот «страшного» Бориса Николаевича наполнил пространство. Выпорхнула мать, белозубо сверкая довольной улыбкой, быстро собрала дочь, накинув себе на плечи пальтецо да чёрный беретик на короткие колечки тёмных волос в шестимесячной завивке, распрощалась с сослуживицей, по пути напомнив девочке, чтоб та не забыла сказать тёте Римме положенное «до свидания», потянула ребёнка к выходу.

Они вновь бежали – необходимость успеть на электричку придавала скорости, хорошо Белорусский вокзал в пяти минутах ходьбы от здания ОРСа. Лёке с трудом удавалось поспевать за длинноногой матерью, времени оставалось в обрез, женщина нервничала. Вскочив в последнюю дверь последнего вагона, Зоя с облегчением вздохнула. Народу в салон набилось много, сквозь толпу, сцепившись ладошками, парочка с трудом пробиралась из вагона в вагон. Кто-то из мужчин, пожалев кроху, уступил им место. Зоя посадила малышку на колени, прижав к себе.

О! Как обожала Лёка чудесный аромат своей матери: запах дешёвеньких духов «Серебристый ландыш», дополненный ненавязчивыми нотками персиковой пудры да помады, буквально околдовывал, расслаблял; она, наслаждаясь, закрыла глаза, тут же задремала. Девочка проснулась оттого, что мама передвинулась к окну, народу поубавилось, значит проехали достаточно, люди потихоньку выходили на своих остановках.

– Нам долго ещё? – соблюдая привычный ритуал, сонно спросила дочь.

– Не очень, – обычный ответ показался резким, голос – надломленным, раздражённым.

Кроха сбоку вопросительно взглянула на молодую женщину, зоркие глаза Лёки заметили мокрый след слезы на раскрасневшейся щеке, она не придала значения всему этому, мало ли что – у взрослых всё странно.

– А оленей проезжали?

– На следующей остановке будут, вовремя проснулась.

– Я писать хочу, ещё на твоей работе захотела, не у кого спросить было.

– Сейчас нельзя. Потерпи немного! Не думай об этом. Хочешь семечек?

Лёка кивнула. Она любила семечки. Мать, пальчиками очищая от шелухи, вкладывала ядрышки в раскрывающийся нежный ротик, будто птенчика кормила. Соседка, сидевшая рядом, искоса наблюдавшая за парой, умильно улыбалась.

Проскочили скульптуру оленя с оленихой, момент всегда восхищал – лес раздвигался, животные казались живыми и будто приветствовали девочку еле приметными кивками, она в ответ махала им ладошкой.

Женщине надоело чистить семечки для вертящейся непоседы; сунув в ручонку всё, что осталось, велела учиться добывать зёрнышки самостоятельно. Дочь занялась делом. Зоя, глядя остекленевшим взглядом на проносившиеся мимо знакомые пейзажи, задумалась о чём-то своём, настроение у неё окончательно испортилось, грустное лицо приобрело выражение беззащитной потерянности.

Лущить у малышки получалось плохо, она вся вымазалась слюнкой, пальчики стали липкими, семечки скользили по ладошке. Ей вскоре тоже надоела возня, хотелось съесть всё сразу, так казалось вкуснее, да и легче; отвернувшись к окну, она, скрывая шкоду, впихнула всю оставшуюся горсть неочищенных зёрнышек в рот, торопливо разжевала, с усилием проглотила. Мать не заметила хитрой уловки своей озорницы. Дело слажено, вышло отлично! Заниматься стало нечем. Попробовала покататься на гладких деревянных скамьях, скользя шароварами по скользкой прохладной поверхности, чуть не упала, выходило не очень.

Вагон почти опустел. Наконец-то Усово! На конечной остановке из поезда вышло совсем мало людей. Спустились с платформы. Мать отвела Лёку к кустикам, дав уже еле сдерживающейся дочери облегчиться. Взявшись за руки, они неторопливо пошли вдоль дороги. До родного дома в Калчуге идти не очень далеко, а вечерком в тишине прогуляться в такую погоду одно удовольствие. Смеркалось, зимой сумерки ранние.

Глава 2

Пройдя в узкий проход между заборами, мать с дочкой вышли к приземистому деревянному дому. Строение с восемью индивидуальными входами, от которых спускались трёхступенчатые скрипучие лесенки, переходящие в протоптанные снежные тропинки, расползающиеся в разные стороны, походило на странное насекомое с множеством горящих, низко посаженных окошек вместо глаз. Маленькие палисадники, огороженные невысокими штакетными заборами рядом с каждой дверью, в воображении девочки служили калошами для лап чудища. По одной из лестниц приехавшие поднялись наверх, прошли на ощупь через маленькие тёмные сени в небольшую комнату в два окна. Девочка придирчиво огляделась, проверяя, всё ли осталось по-прежнему. Сбоку от входа, за выцветшим полотнищем, находилась кухонька, там топилась маленькая печка, отгороженная прикреплённой к стене обтёсанной деревянной доской, служащей полкой и столом одновременно; рядом уместились два крашенных в кирпичный цвет табурета. В красном углу, перед входом, теплился огонёк под образами. У окошек, убранных узорчатыми светлыми занавесками, разместилась лавка; к стене прижалась узкая пружинистая постель, застланная белой простынёй с вышитым подзором. Подушка, установленная рёбрышком вверх, прикрытая тонкой ажурной накидушкой, выглядела чуточку игриво. Напротив угадывалось второе спальное место, отгороженное лёгкой цветастой занавесью, казавшееся намного больше первого, украшенное двумя подушками. К его изголовью вплотную приставили детскую кроватку с опускающимися верёвочными перильцами по бокам. Тут же разместился зажатый койками с двух сторон круглый стол, накрытый зелёной скатёркой, спускающейся до самого пола, а под ним мир Лёки, там все её игрушки. Тесно, свободного пространства почти нет. Вещи висят на гвоздях, под защитой подвешенного на прищепки куска жёсткой ткани. Слева от входа чудом втиснулся светлый лакированный сервант с отделениями для белья и посуды – мамино недавнее приобретение, её гордость. Из-за него старый бабушкин сундук пришлось вынести в холодные сени. Лёке близко подходить к новой мебели запретили, вдруг поцарапает блестящее покрытие. Комнатушка выглядела скромно, привычно, за неделю отсутствия малышки ничего не изменилось.

Девочка соскучилась по родному дому, особенно по бабушке, та выступила им навстречу из кухонного угла, медленно переставляя больные ноги, тепло улыбнулась. Внучка кинулась к ней, старушка ласково провела рукой по разрумянившейся щёчке ребёнка, одновременно снимая пушистую шапочку с взлохмаченной головки. Бабуля, в отличие от других, никогда её не тискала, не прижимала, не целовала, лишь слегка приобнимала и тут же отстранялась. Лёка привыкла, ей казалось, старикам именно так и положено себя вести, она знала – баба души в ней не чает. Старушка выглядела маленькой, худенькой, её сухенькие ладошки с выступившими венками смотрелись по-детски трогательно. Лицо с зачёсанными назад волосами, заплетёнными в две косицы, перетянутыми в корзинку на затылке, прикрывал чистый белый платок, каждая морщинка из-под которого лучилась добром, светом улыбки. Обыкновенная, правда очень любимая, бабушка, в деревне таких много.

Мать торопливо расстегнула на дочери зелёное пальтишко, стянула валеночки с маленькими блестящими калошками, тёплые шаровары, вязаные серые носочки, оставив в коротеньком вельветовом платьице да в коричневых чулочках на резинках.

Тем временем бабуля разложила по тарелкам варёную картошку, политую пожаренным на растительном масле, мелко искрошенным луком, с краю уместила по половинке солёного огурчика, порезала хлеб на кусочки. Поели быстро, чай ребёнок только отхлебнул – тот оказался горячим.

Лёка торопилась – под столом хозяйку ждали соскучившиеся игрушки. Девочка отползла подальше, вглубь, там она становилась незаметной снаружи; сидя в своём убежище, тихоня аккуратно перебирала ребячьи сокровища: деревянную лошадку, завёрнутого в пёстрый лоскут пупса, семицветный мяч, зелёную прыгающую лягушку на воздуховоде, раскрывающийся цветок с девочкой внутри, шумную металлическую юлу, пластмассовую ванночку и другие мелочи. Каждому предмету уделялось внимание, нашёптывались ласковые слова, привычный ритуал являлся обязательным после недельного отсутствия. В это время её никто не трогал, не отвлекал, игра считалась забавной, немного чудной.

Взрослые забывали о её присутствии, не опасаясь разговаривали обо всём на свете, а малышка слушала, открывала какие-то тайны, узнавала много нового, интересного, захватывающего, делала собственные выводы. Любопытные глаза глядели на мир сквозь длинную бахрому скатерти не по-детски серьёзно.

– Когда Шурик домой вернётся? – прополаскивая посуду, тихо спросила бабушка.

– Поздно будет, работы много, в воскресенье на смену опять пойдёт!

Красивый голос матери звучал раздражённо.

– Много трудится. Ребёнка совсем не видит; не заметит, как вырастет дочка, узнавать перестанет.

– По мне хоть пусть совсем не приходит!

– Нельзя так! Расстроил кто? Утром птичкой щебетала!

– Я опять ЕГО видела в электричке, с друзьями сидел. Взглядом проводил, когда по вагону пробирались, дочку разглядывал. В Раздорах вышел, в окна смотрел, меня выискивал. Грустный очень. Сердце остановилось, в жар бросило.

– Забудь, не твой он! Жизнь разрушишь, себя погубишь. Женатый ведь! Зачем замуж выскочила, раз не любила? Разве гнал кто?

– Мам, ты тогда сама все уши прожужжала, мол, за Саньку выходи, семья у парня не бедная, пропасть не дадут, что тебе недолго осталось на свете жить, страшно оставлять меня одну. Когда мы с ТЕМ парнем познакомились, он уже посватался к другой девушке, они готовились к свадьбе, иного выхода для нас не существовало. Санёк же в то время прохода мне не давал, ходил по пятам, меня караулил. Как сообщение получила о женитьбе любимого, всё безразлично стало. Тут Шурик подвернулся, гулять позвал. Идём вдоль дороги с ним, навстречу Танька выплывает. Помнишь её? Та, которая в Москву за платьем втайне от родителей улизнула, за ней на вокзале военный увязался, полдня сопровождал повсюду, потом в ЗАГС затащил, вернулась она к вечеру уже с колечком на руке, через два дня за мужем в войсковую часть отбыла. Так вот, приехала Татьяна погостить на лето к своим, у самой уже пузо на носу, чуть-чуть, и родит. Как увидела её, подумала: все подружки при мужиках, с детьми, лишь я одна неустроенной осталась. Мы мимо сельсовета проходили, в окошке огонёк горел, меня будто под локоть толкнули, Сашку подзадорила, мол, пойдём распишемся, тот обрадовался – оказалось, на всё готов пойти ради меня.

Зашли в контору – Петрович сидит, в бумагах погряз. Мы носы кверху держим, нахально заявляем старику о намерении скрепить союз узами брака. Тот, видимо, подумал, что ребятки ребёночка нагуляли, решил услужить, приказал утром приходить, раз такое дело – распишет сразу. Получилось очень неловко, шутка жизнью обернулась, дать задний ход, казалось, уже нельзя. За Шуриком сколько девчат бегали, он же ко мне присох намертво. Наутро явились, Петрович записал нас в книгу по-быстрому, бумагу выправил. Тебе словом не обмолвилась, посчитала, как-то обойдётся, выкручусь. Сашкину родню очень разозлили скоропалительной выходкой, там месяца не прошло со свадьбы старшего сына, молодые жили с ними, для нас места не нашлось. Деваться некуда, к нам в каморку молодого мужа привела. Помню твой гнев, что не по-людски как-то вышло, некоторую растерянность, но свою радость ты утаить не сумела, она по глазам угадывалась. Легла я с мужем, а удовольствия нет, притворяться плохо выходит, не нравится парень совсем. В тот день перетерпела, ради ребёночка один раз помучиться решила, думала, всё произойдёт быстро, как у нашей козы Катьки, когда её на случку водили. Ан нет, люди по другим законам живут, одним разом не отделаться, до сих пор вот терплю.

Подруги свадьбу потребовали, в долги пришлось влезть. Накупили снеди, наготовили, сами резали, жарили-парили, лишь бы не опозориться. Соседка платьице одолжила светленькое, а больше никто ничем не помог. Ты слаба, стоять не можешь, ноги болят. Родня мужа ни в грош жену младшего сына не ставит. Они посчитали, мне помогать необязательно. Санька, получив своё, успокоился, все хлопоты на меня свалил. У подружек срочные проблемы возникли, лишь Светка сподобилась прийти да помочь столы накрыть. Хорошо хоть не все о свадьбе знали, гостей немного собралось, наскоро организованное торжество надолго не затянулось, посидели немного. Свёкор с женой зашли отметиться да убрались восвояси, но для галочки сошло. Не так, не с тем мечтала я свадебку сыграть, сама себе проблемы создала. Зато Лёка теперь есть!

– Зой, что ж другого парнишку не свела в контору? Выбор-то у тебя имелся. Помню ухажёра с Ильинского, который тебя летом пышными букетами задаривал.

– Рыжика не забудешь, весёлый был. Светка сетовала, мол, отдалась бы ему за одни только цветы, меня же от привязы передёргивало до такой степени, что однажды его букет об него же и обломала, когда попытался в кусты затащить. Из двух зол Сашка меньшим оказался.

– Горемычная моя девочка! Может, не так плохо всё. Стерпится-слюбится со временем. Шурик хороший. Любит тебя. Не вороти носа!

– Что толку. Муж не пытается изменить создавшееся положение, помогать не приучен. Ему интереснее на работе засиживаться да мяч по полю гонять. Терпеть слаще, если чувства есть. Только ОН, мой любый, у меня перед глазами, улыбается насмешливо, белые зубы скалит.

Наверху замолчали, бабушка тяжело вздохнула, раздались тихие всхлипы матери. Лёка призадумалась – выходит, папа видел их в электричке, к ним не подошёл, опять на свою работу уехал, мама обиделась, очень расстроилась. Девочка выползла из-под стола, подкралась к матери сзади, с силой обняла за ноги, та подхватила малышку на руки, закружила по комнате, чмокая в пухлые детские щёчки, пахнущие молоком, смеясь от удовольствия, хотя глаза ещё грустили и не успели просохнуть.

Глава 3

Женщины начали готовиться ко сну. Лёка заползла в родительскую постель.

– Ма, займи её, расскажи что-нибудь, пока не уснёт. Мне постирать срочно требуется, к понедельнику необходимо высушить всё, а то в садик отправлять не в чем будет.

Девочка с готовностью подвинулась на койке, освобождая бабушке место подле себя, но старушка никогда не ложилась рядом, в отличие от родителей, устраивалась на принесённой с кухни табуретке и развлекала внучку удивительными историями былой жизни. Надув притворно губёшки, малышка перебралась на свою постельку, оттуда до старушки расстояние сокращалось. Бабуля ласково потрепала капризулю по щёчке, заботливо подоткнув одеялко под бочок, разочарование из-за отказа мгновенно испарилось.

Мать заскочила за хозяйственным мылом.

– Мам, ты ей историями о Всевышнем голову не забивай. Не в то время живём, только отсталые люди в этакие сказочки верят.

– Не говори так, Зоюшка, не бери греха на душу! Бог для меня всё! Он утешает, дарует надежду. Мне больше не во что веровать. Человек по натуре слаб, особенно перед лицом смерти. Боженька не только обо мне печётся, о тебе также, внученьке помогает, защищает вас. О том молюсь беспрестанно!

– Подумай, мам! Как он может помочь? Только испортит всё. Начнёт Лёка в садике про это болтать, ненужные вопросы возникнут, а я комсомолка, до разбора персонального дела довести могут, сюда с проверкой нагрянут, мол, ребёнка неправильно воспитываем, иконы твои увидят. Зачем нам такое? Верь про себя, если помогает, но неприятности не кликай – я работу потерять могу. На что жить будем? Вон книжек детских полно, покажи ей, а о себе не болтай лишнего. Ты меня в детстве своими историями закармливала вместо сказок. Надоело! Теперь за внучку принялась? Она уж их наизусть вызубрила.

– Зоя, как же дитятко потешить? Сказочек не знаю, мне некому в младости рассказывать было, работа утягивала. Читать тоже не обучена, сама знаешь. Пока ты меня не выучила подпись свою выводить, всё крестик на документах рисовала. Помнишь? Дальше наука не пошла нам впрок, у обеих терпения не хватило. Вон книжки покупаешь дочке, сама читаешь редко, а бабка только по картинкам что-то придумать может. Хорошо, девчонка у нас смекалистая родилась, наперёд написанное знает, злится очень, коли ошибусь ненароком. Мне вспоминать трудно, как я в прошлый раз рассказывала! О себе же всегда правильно выходит, да и у Лёки интерес не пропадает, мои истории готова слушать бесконечно.

– Ладно! Делай как знаешь, у меня вода стынет! Пойду. Белья набралось достаточно, успеть до ночи надо.

Мать вышла. Малышка терпеливо вслушивалась в перебранку взрослых: так повторялось из раза в раз и одинаково заканчивалось – ещё один субботний ритуал.

– Погодь, милая! Лакомство тебе припасла! Сейчас сыщу!

Бабушка тяжело встала, лукаво улыбаясь внучке, побрела к серванту, вытащила из самого дальнего уголка мятый бумажный кулёчек, прихватив чугунный утюг, вернулась к кровати. На сухонькую ладонь старухи выкатились с десяток орешков лещины. Пристроившись сбоку у стола, женщина принялась тяжёлым утюгом колоть твёрдые коричневые скорлупки, освобождая ядрышки, впихивала их в открывающийся детский ротик.

– Знаю, малышка, любишь орешки! Матери не говори, что утюг брали, – всегда ворчит, мол, вещь портим. А что с ним будет-то? Чугун, он и есть чугун. Оботрём потом, когда придёт время, поставим на печь, накалим, гладить начнём, не заметит никто ничего, будто не использовали не по назначению, а молоток сейчас не отыщешь, поздно уже. Орешки-то хорошо пережёвывай, да глотай не спеша! Зубки у моей крошки, как у белочки: мелкие, острые, беленькие, – приговаривала старуха.

Покончив с угощением, морщинистые руки собрали шелуху, вынесли на кухню, убрали утюг, пригнули головёнку внучки к подушке.

– Ба! О дедушке расскажи! Тебе нравится вспоминать, и мне любо.

Старая женщина грустно улыбнулась:

– Ах, лисичка моя! Ну хорошо, слушай! Деда твой работал счетоводом, сильно грамотным слыл, сейчас это по-другому называется. Мы ютились здесь.

– Нет! – перебила девчушка. – Бабуля, с самого начала хочу, когда далеко жили! С самого раннего-раннего начала!

– Уговорила! Давай сызнова попробуем…

Глава 4

– Деревенька моя Весёлками называлась, город Тамбов. Туда селяне ездили картошкой торговать по осени, обновы прикупить. Мне восемь годков минуло, матушка занемогла, угасла быстро, месяца не прошло. Батюшка остался один со мной да младшей сестрёнкой Акулинкой, той только четыре года исполнилось. Отец, как жену схоронил, запил с горя по-чёрному, без любимой жизнь стала не в радость.

– Твоя мама красивой была! Правда ведь, бабуль?

– Сама-то не очень помню, давно всё случилось, меня маленькой с ней смерть разлучила, у папки спрашивать не решалась. Люди на деревне поговаривали, мол, мамка моя красоткой слыла, а я в неё уродилась ликом, фигурой тоже. Пьёт, значит, папка наш, мы голодаем. Соседи не оставили в беде, захаживали, из милости кто хлебцем, кто молочком одаривал, батьку принялись стращать, уговаривать:

– Егор! Деток загубишь. Прекращай горевать. Сам не справишься. Бери в дом новую хозяйку, детям мамка нужна!

Молодок сватали, приводили то одну, то другую ему на поглядки. Не хотел отец ни на кого смотреть, сердце о покойнице тосковало.

– Не отдам девчат в руки мачехи! – заявил доброхотам, напрочь отрезал. – В память любушки-супруги, голубушки ненаглядной, сам дочерей подниму!

Так не оженился боле, хотя видным по тем временам мужиком считался, это уж я помню. Пить бросил, когда мне случилось занемочь: под дождь попала, за дровами пошла, батя дверь закрыл на щеколду по недогляду, стучалась долго, да он заснул с похмелья, к окошку бросилась, на грязи поскользнулась, ногу подвернула, обратно до навеса дойти не сумела. Время достаточно прошло, пока Акулинка из своего угла истошным криком пробудила папаню, тот понял – меня нет, на улицу бросился, нашёл-таки, на руках в избу занёс, обсушил, а я мечусь в жару, в бреду. Бабка знахарка с соседнего дома горячим настоем калины отпоила, строго наказала отцу остерегаться такого впредь, в следующий раз не сможет помочь. Тогда батя зарёкся горькую пить, нас растил, берёг, тяжёлую работу по хозяйству справлял, деньжат добывал, столярничал отменно. Я же за старшую по дому управлялась, рано пришлось всему обучиться.

По стране смуты пошли, революции, время непростое, скудное настало. Отцу повезло, лихолетье стороной обошло: жалели вдовца с двумя малолетними сиротами, на фронты не угоняли. После смерти жены он стал быстро сдавать, кашлял сильно, на ноги ослабел, как я сейчас. Достаточно страху в те годы натерпелись, частенько приходилось в подполье просиживать, сухой коркой хлеба обходиться. Всему приходит конец, мало-помалу жизнь налаживаться начала, я подрастала. Акулина с неохотой нам подсобляла, ей с пареньками да подружками на гульках в танцах кружиться, веселиться по сердцу пришлось. Голосистая, боевая, она лицом в батьку пошла, тот жалел меньшую крепко, что ласки материнской не помнила. От меня же много требовал, я старше, за хозяйку числилась. Так и повелось: младшая сестрёнка хороводит с молодёжью, а я в заботах сохну. Ребята гулять кликали сначала, мне же всё недосуг, голову поднять некогда, потом они про меня забыли. Тяжело приходилось, сестрицу упрекала, что в помощи отказывает, даже поколачивала, за косицу трепала, та отцу жаловаться приноровилась, колотушки мне возвращались. Обида копилась, думала, не любима вовсе папкой, плакала втихомолку, тоже хотелось попеть, поплясать, по холмам погулять с ребятами.