- -
- 100%
- +
1.
Такого не должно случиться, но оно случается. Влад Королёв, подозреваемый в отравлении жены Регины Королёвой, протащил в здание комитета пистолет. Когда я заканчиваю читать ему постановление о задержании, Королев срывается.
Посмотрев на меня совершенно безумными глазами, Влад достает черный Макаров и направляет на меня. Молодой охранник Пчелкин у двери белеет и хватается за кобуру.
— И? — спокойно глядя в глаза слизняку Королёву спрашиваю я. — Выстрелишь — и живым точно не уйдешь.
У мужика начинают дрожать руки. Он явно не ожидал такой реакции. Да где ему меня напугать? Кто только меня, Оксану Попову, за годы службы на мушке ни держал! А я в следствии, на минуточку, с девяностых и, в общем-то, на пенсию не собираюсь.
Меня там никто не ждет. Ни дети, ни муж. Нет у меня личной жизни. Я замужем за работой. Хотя даже в свои под пятьдесят сохранила точеную фигуру и черную косу без единой седой волосинки.
Королёва начинает трясти, он вот-вот зарыдает. Я продолжаю сверлить его взглядом, как кобра. Еще немного — и он положит пистолет и сдастся.
У Пчелкина недавно родился сынишка, наверное, от недосыпа охранник не соображает. Или ему просто неймется погеройствовать. Он делает какое-то неловкое и очень шумное движение. Влад соскакивает с крючка, резко разворачивается к Пчелкину с пистолетом.
Я перелетаю через стол с тигриной скоростью и хватаю Королёва за руку, в которой оружие. Начинается борьба. Я натренированнее и ловчее, но отчаяние и звериный ужас заставляют Влада драться с остервенением смертника.
Раздается выстрел. Грудь пронзает обжигающей болью. Тело немеет, перестает слушаться. Я оседаю на пол. Затем наступает темнота. Финальным аккордом в сознании звучит выстрел из пистолета охранника. Я ж предупреждала Влада…
Какое-то время онемение держится. Затем желтая вспышка — и я делаю судорожный вдох. Маленький, чахлый, словно котенок. Еще один. Еще. По рукам струится тепло. В груди постукивает сердце.
Открываю глаза. Я окружена темнотой. Но вскоре, привыкнув, понимаю, что лежу… в холщовом мешке типа как от картошки. Я что, в морге? Почему в мешке? Наверное, мою могучую фигуру просто не втиснули в холодильник, вот и выкручиваются как могут.
Я ощупываю себя и, честно говоря, впадаю в крайнее удивление. Под пальцами вместо крутых бедер и богатырских мускул — тонкая сухая кожа, через которую прощупываются кости. На месте твердого накачанного пресса — впадина с торчащими тазовыми костями…
Слышу размеренные шаги. Жизнь научила не привлекать внимания, поэтому я прекращаю шевелиться и затаиваюсь.
— А тут у нас мертвецкая, — поясняет трескучий старческий голос.
— Понятно, — подхватывает молодой тенор. — Сюда свозят трупы преступников, заключенных в Тенебре.
— Верно, — соглашается первый. — Трупы случайно погибших, умерших от болезней и старости и казненных, как вот этих вот.
Ощущаю похлопывание по плечу.
Ну обалдеть! Я, следователь с безупречной выслугой, и вдруг — в числе казненных преступников? Что тут происходит?!
— И что теперь с ними будут делать? — спрашивает молодой.
— Кремируем, — спокойно говорит старик.
— Прямо сейчас? — юный голос звенит от предвкушения.
А у меня все напрягается от озвученной перспективы.
— Через полчаса примерно, — осаживает старый. — Подожди, пока разгорится драконье пламя. Оно должно стать белым. Иначе процесс кремирования затянется.
— И что мы эти полчаса будем делать? — растерянно спрашивает молодой.
— Поминать! — хмыкает старый. — Хоть кто-то должен выпить за этих несчастных. Особенно за эту, за младшую Бишоп, — меня снова мягко похлопывают по плечу. — Ей ведь сегодня только двадцать один исполнился. Жить бы и жить.
— А-а-а-а… — тянет молодой, — так это ее кормилица у ворот уже пару дней топчется? Требует вернуть молодую госпожу…
— Да-а, — вздыхает старый. И я слышу, что он удаляется. — Вот только даже тела мы ей не можем отдать. А всё почему?
— Потому что государственные преступники…
Дальше я не слышу, оба покидают помещение.
Ну всё, Оксана, нечего разлеживаться! Надо выбираться, а то еще кремируют, как казненную преступницу.
Я быстро исследую чуткими тонкими пальцами мешок изнутри, нахожу дырку и начинаю ее растягивать и крутить. Вскоре я расковыриваю небольшую прореху, в которую запросто входят две ладони.
Я тяну края материи в разные стороны. Слышу треск. Ткань расходится, и прореха превращается в большую дырку, как в советских пододеяльниках. Я пролезаю в нее.
Оказываюсь на узком прозекторском столе. Рядом еще несколько мешков, в которых угадываются человеческие формы. Обвожу взглядом выложенное каменными блоками помещение.
Отсутствие окон и приземистые сводчатые потолки, как в старых зданиях в моем родном городе, намекают, что мы в подземелье.
Одна часть комнаты занята огромным стеллажом с глубокими ячейками. Напоминает холодильники для трупов в моргах. По центру столы для тел.
Другая часть помещения отведена под огромное глубокое кострище, напоминающее бассейн в небольшой сауне.
И оттуда шпарит жаром и видны красные отблески. Осмотрев обстановку, я перевожу взгляд на себя. И хоть я уже постаралась морально подготовиться к некоторым изменениям, такого я точно не ожидала.
Во-первых, я в платье. Платье в последний раз я надевала для новогоднего фото… в детском саду. Во-вторых, в черном длинном платье, как у викторианских героинь. В-третьих, это не мое тело. Я тощая, руки бледные, сама я вся какая-то короткая. Щупаю лицо и волосы. Они тоже совсем незнакомые.
Зеркала тут нет, освещение тусклое. В мозгу воет сирена, что надо выбираться и разбираться. Но как? Минут через двадцать придут служители мертвецкой и кинут меня в огонь.
Выбираться надо как можно незаметнее. А то еще догонят и казнят снова. В любом случае, вряд ли обрадуются при виде живого трупа.
В поисках выхода я панически верчу головой и замечаю то, что может пригодиться.
2.
Ну естественно! Чем-то же драконьему пламени питаться надо. И сухой корм лежит у стены. Дрова.
Я поспешно рву нижнюю юбку на полосы. Нетренированные руки с трудом справляются. Быстро нахожу несколько бревен, обматываю и скрепляю их ошметками платья, формируя мумию буратино. Запихиваю конструкцию в мешок вместо себя.
Пока это проворачиваю, я уже мокрая насквозь от пота, в боку колет.
Рядом с прозекторским столом нахожу нитки и дратву и зашиваю свое недавнее пристанище. Если не щупать мешок, а просто взяться за его концы и швырнуть в пламя, то сложенное из чурбанчиков нечто вполне сойдет за тело.
Затем прыгаю головой вперед в свободную ячейку для трупов и замираю. У меня неплохой обзор прямо на огненный бассейн.
Как раз вовремя. Потому что возвращаются служители покойницкой. Теперь я могу их рассмотреть. Их двое, одеты в черные накидки с капюшонами, которые закрывают лица.
Старший проверяет жар рукой, одобрительно крякает.
— Пламя белое, — наставляет он ученика, — значит, можно начинать кремацию.
И они начинают кидать в пламя тела. Огонь вспыхивает, словно живой. Странно, но ужасного запаха, который обычно сопровождает сожжение плоти, нет.
Тем временем меня начинает промораживать. Хотя ни льда, ни льдогенератора тут нет, но неведомая сила жжет холодом ступни, пальцы, нос и щеки. Забирается под платье по струйкам пота. Служители закинули в огонь еще не все тела, а я уже закоченела и вот-вот начну икать от холода.
Держусь из последних сил, чтобы не начать дрожать. Перед носом зависает облачко пара. Да когда же они закончат?!
Парочка тем временем добирается до мешка с моим буратиной. Я задерживаю дыхание. Но на удивление, всё проходит гладко. Мой мешок с содержимым скармливают жадному пламени.
Кое-как дожидаюсь конца кремации.
— Ну что, неплохо потрудились, — говорит старший и потягивается. — Можно и помянуть бедолаг. Идем. Все остальные уже ждут.
— Помянуть?.. — радостно подхватывает молодой.
— И отметить твое посвящение в служители Тенебры, — хлопает старший новичка по спине. — А то не по правилам оставаться трезвым в первый день службы!
— А мы успеем? Через час домой… — с тревогой замечает новичок.
— Да хоть через два. Главное, скажи на выходе: “Чешуя и коготь”. Сегодня такой пароль.
— Странный… — замечает новичок.
Я с ним полностью согласна.
— Просто администрация хочет выслужиться перед властями, — сплевывает в огонь старый служитель, — вот все пароли и крутятся вокруг драконов. Ну всё, хватит болтать, а то без нас всё выпьют.
Они уходят. Я с трудом вылезаю. Не чувствую тела. Оно словно из камня или льда. Подползаю к яме с огнем и пару минут лежу отогреваюсь. Затем начинаю действовать.
Выхожу из мертвецкой и попадаю в длинный узкий коридор, погруженный в темноту, которую не разгоняют натыканные по стене через каждые метра два факелы. Они ничего толком не освещают, лишь чадят и бросают вниз черные тени.
Куда я попала? Везде открытый огонь, узкие проходы и ни единого плана эвакуации! Тут явно ничегошеньки не знают о технике безопасности. Или об электричестве…
Коридор пуст, с одного конца доносятся мужские голоса и взрывы смеха. Крадусь вдоль стены подальше от гулянки, но натыкаюсь на глухую стену. Тупик. Значит, мне всё-таки в противоположную сторону. Туда, где в самом разгаре веселье.
Я медленно пробираюсь обратно, стараясь не издать ни звука. Но оно и не важно — служители шумят так, что если я проедусь тут на мотоблоке, они не услышат. Я почти добираюсь до покойницкой, откуда вышла, как в коридоре возникает шатающаяся фигура новичка.
— Я только по нужде схожу и вернусь, — заплетающимся языком бросает он. — И вы меня проводите, а то я, ик, на ногах не… Ик…
— Сопляк, — летит ему в спину. — Совсем молодежь пить не умеет.
А он быстро скользит в мертвецкую, растеряв по пути весь хмель. Движения быстрые и четкие. Оглядываясь воровато, ныряет в комнату с покойниками. Я заглядываю следом и вижу, как парень деловито шарит по ячейкам с телами, выдвигает одно, проходится по нему руками, довольно хмыкает и что-то прячет в карман.
Э-э-э… Да у нас мародер! И очень кстати он один, и очень кстати — ростом и комплекцией дрыщ. Ненавижу таких. Покойник, даже если это бывший преступник, не может постоять за себя. Так что воровство у него — удел слизней и червей, никак не представителей хомо сапиенс.
Пока мародер занят, я подкрадываюсь сзади, по пути прихватив с прозекторского стола тяжелый предмет с удобной ручкой. Для чего он на самом деле, я не знаю. Но уж я найду этой штуковине применение.
К сожалению, в темноте я задеваю какую-то железяку на полу. она гремит. И новичок резко оборачивается.
Увидев меня, он белеет, приседает. Крик застревает в горле, губы дрожат. Глаза становятся размером с советский пятак. Смотрит с таким ужасом, будто увидел живой труп.
— Я… я верну, что взял… — блеет он, заслоняясь от меня вытянутой рукой, второй шарит в кармане. — Ох праотцы драконы, простите меня!
Я решаю получить от ситуации максимум. Поэтому плотоядно улыбаюсь.
— О… Ты вернешь… — тянут тихо и с трудом удерживаюсь, чтобы не поморщиться: такой у меня нежный и мягкий голос. — И еще извинишься как следует.
Он отворачивается, протягивает мне старый ключ на простой цепочке.
— Из-звините, — булькает жалобно…
— По имени, со всем уважением… — шиплю я.
— Прошу простить меня, госпожа Аксана́ Бишоп, дочь рода Бишопов.
Забираю цепочку с подвеской из трясущейся руки и замахиваюсь тяжелой штукой, которую держу в руке.
— Сладких снов, слизняк!
Но не успеваю обрушить удар на бедолагу, как он закатывает глаза и падает мне под ноги безвольным мешком лицом вниз. Я успеваю лишь отпрыгнуть. Замечаю, как по полу от мародера растекается лужа.
— Эй-эй! Не смей! — злобно цежу и задираю разошедшиеся полы балахона, чтобы они не намокли.
Ну что ж, еще немного — и я выберусь из этого душного подземелья.
3.
Испытываю сильное желание наказать мародера и затолкать его в одну из холодных ячеек. Но с трудом стянув с него балахон, понимаю, что мои силы на исходе. Я уже едва держусь на ногах.
Накидываю балахон, закрываю лицо. Оставляю мерзавца на полу и направляюсь к выходу. Оборачиваюсь и убеждаюсь, что отсюда его не видно. Иду на звуки вечеринки.
Влетаю, словно споткнувшись, в помещение, по центру которого простой деревянный стол с бедной закуской и бочонком. Вокруг стола человек семь. Все уже изрядно навеселе.
— Ну как, новичок? — подмигивает и мне наставник. — Все получилось?
Взрыв хохота. Я отшатываюсь, держась за стену. Мычу на пониженных тонах. Это вызывает новый приступ всеобщего веселья.
— Пойдем, бедовый, выведу тебя отсюда, — наставник поднимается и нетвердой походкой направляется ко мне.
Пытается взять под локоть, но мне совсем не надо, чтобы он нащупал под балахоном что-нибудь лишнее. Поэтому я издаю бульк и сгибаюсь, будто меня тошнит.
Служители снова хохочут, наставник ругается и отскакивает.
— Ладно, — тянет с отвращением, — сам дойдешь. Я лишь прослежу, чтобы ты не забрел куда не надо.
Он гонит меня по темным коридорам, подталкивает в спину, приговаривая: “Направо, налево”. Даже на трезвую голова я быстро теряю ориентиры, такой тут лабиринт…
Вскоре он выводит меня к деревянной двери, у которой скучают два стражника.
— Пароль! — ревут они
Я хриплю, будто у меня гнойная ангина:
— Чешуя… и… коготь…
— Да ты едва на ногах стоишь, пьянь, — с отвращением цедит страж, отходя в сторону и открывая дверь в дождливую ночь.
— Мальчик первый день на службе… Каждый переносит боевое крещение по-своему, верно, Дэн? — с увещеванием голосе говорит наставник и, похлопав меня по спине, награждает смачным пинком напоследок.
Я послушно выкатываюсь из тюрьмы прямо в мокрую грязь. Мужики они везде мужики. Чувство юмора как в детском саду. Что в средневековой тюрьме, что в совете директоров крупного завода.
Я жду, когда закроется дверь. Услышав стук, поднимаюсь и осматриваюсь. Я в десятке метров от… кажется, это называется барбакан — каменное усиление стен у ворот. В любом случае мой путь на широкую дорогу лежит мимо них.
Я быстро иду на нее. Но засматриваюсь на высокие каменные стены исполинской тюрьмы и натыкаюсь на женщину. Она роняет корзинку. Седые волосы промокли, ее старая накидка совсем не защищает от дождя. В водянистых глазах решительный блеск.
Пытаюсь извиниться, но она хватает меня за плечо, дергает к себе.
— Молодой человек, вы не видели?..
От ее резких движений с меня слетает капюшон. Женщина ахает и отпускает меня, закрывает рот руками. Я судорожно накидываю капюшон обратно и готовлюсь дать дёру. Но собеседница вдруг опускает руки и воодушевленно шепчет:
— Госпожа Аксана! Вы всё же выбрались! Но… Делаем вид, что мы не знакомы. Следуйте за мной, держитесь на расстоянии, чтобы никто не понял, что мы знакомы.
А это, вероятно, та самая кормилица… Я на миг замираю, не понимая насколько честно будет злоупотреблять ее доверием и любовью к Аксене. Но все же иду следом, когда она оказывается шагах в десяти от меня. В конце концов, эта женщина — мой шанс разобраться, что произошло.
Под ногами хлюпает грязь, мы шлёпаем прочь от страшной Тенебры. Холодный дождь быстро мочит насквозь мою накидку. Местность пустынная, ни дерева, ни строений кругом. Когда мы удаляется достаточно далеко, женщина ставит корзинку посреди дороги и идёт дальше.
Я подхожу к корзинке и обнаруживаю в ней большой шерстяной плащ. Скидываю накидку и заталкиваю ее в корзину, оборачиваюсь в простой плащ и продолжаю путь. Корзину несу в руках. Не стоит, наверное, оставлять одеяние служителя Тенебры на дороге.
Наконец мы собираемся до поселения. Приземистые дома и низкие заборы, тусклые фонари вдоль выложенных брёвнами тротуаров. Я словно на съемки фильма о средневековом городке попала.
Послушно следую за старушкой, пока она не скрывается в одном из двориков, обнесенных каменным забором. Я ныряю следом и оказываюсь в ее крепких объятиях.
— Жива… Жива… — со слезами в голосе повторяет она.
Точь-в-точь моя мама после того, как я участвовала в задержании криминального авторитета, который кошмарил наш родной город. Я обнимаю незнакомую женщину с благодарностью и теплом, которое не тратила ни на кого со дня смерти мамы.
Та отпускает меня наконец, берет мое лицо в ладони, вглядывается в тусклом свете далёкого фонаря.
— Акса… Что они с тобой сделали? На себя не похожа. Взгляд чужой, как у древней старухи… Ну идём ко мне.
Она заводит меня в дом и начинает хлопотать.
— Я поехала за вашей семьёй в эту глушь, сняла домик… Верила, что смогу вытащить тебя. Ты же ещё совсем юная ни в чем не виновата… И по закону нельзя было тебя задерживать… Но из-за этого Прозекуре… Мало он бед принес нашей семье, вот снова объявился… Бессердечный дракон!
Я ощущаю себя, словно турист в Казахстане, читающий вывески. Вроде буквы знакомые, а ничего непонятно. Моя спасительница говорит известные мне слова: дракон, закон… Но как-то они не складываются в единую картинку.
— Бедная моя, Акса… — причитает тем временем женщина, раздевает меня, укутывает в мягкий плед, усаживает на скрипучий стул и расчесывает волосы. — Совсем потерянная. Раньше, как птичка, щебетала. Сейчас молчишь, словно не узнаешь, словно я тебе чужая… Будто забыла старую Якубу в страшной тюрьме…
Я просто кладу ладонь ей на руку и шепчу:
— Спасибо, Якуба.
Лицо Якубы разглаживается, глаза сияют. Она кормит меня печёной картошкой и поит теплым молоком. Укладывает, как маленькую, спать. Даже одеяло подтыкает. Тихо спрашивает:
— Госпожа Акса, ну а это… с вами? Удалось спасти… реликвию?
И смотрю в ее белесые глаза и не понимаю, о чем она.
4.
И тут вспоминаю про ключ на цепочке, который я впопыхах спрятала в карман.
— Посмотри в платье… — бросаю я из последних сил и проваливаюсь в сон.
Это долгий темный сон без сновидений. Но он наполняет меня энергией. Когда утром меня будит солнечный луч, проникший через дырку в занавеске и гуляющий по моим щекам, я просыпаюсь здоровой и полной сил.
В доме одна комната, и Якубы в ней нет. Я сажусь на кровати и свешиваю ноги. Сегодня надо понять, что происходит и кто я. Я уже смирилась с мыслью, что прежней жизни не будет.
Там, в моем прошлом одиноком существовании, был один неоспоримый плюс, которого нет тут, — предсказуемость. Я знала правила игры и игроков. А тут для меня всё вновинку. И самое новое и непонятное — магия. Иначе, как ею, я не могу объяснить работу холодных полок в морге и свое внезапное переселение в это слабое тело.
Скрип двери.
— Вы уже поднялись? — воркует Якуба, которая несет в руках какой-то сверток. — Лежите-лежите, я пока уберу и завтрак приготовлю. Или вот, платье новое примерьте. Ваше старое носить уже нельзя, поистрепалось всё.
Вместо того чтобы разлеживаться, я подскакиваю и делаю махи руками, приседаю. Делаю короткую утреннюю гимнастику и заодно привыкаю к новому телу.
— Прародители-драконы! — всплескивает руками Якуба, на ее морщинистом лице расцветает улыбка. — Неужто решила все же укрепить здоровье? И правильно! А то ходила бледная, как моль, от сквозняка качалась, не ела ничего…
— Да, Якуба, — киваю сокрушенно. — После заключения нужно восстановиться.
Укрепить это тело действительно не помешает. И лучший способ для этого — физическая работа. Ею я и занимаюсь: убираю в домишке, подметаю. Якуба поначалу протестует, бегает за мной, молитвенно сложив ладони.
— Негоже барышне ручки белые марать! — едва не плачет старушка.
— Якуба, какая я теперь барышня? — бодро отшучиваюсь. — Посмотри на меня!
— И то правда, — качает головой старая кормилица. — В Тенебре с вас вся косметическая магия сбежала… Вон, кожа розоветь начала, веснушки высыпали. А как они вам идут все-таки! Волосы тоже почти к родному виду вернулись… Медные… Волнами… А то ввели моду на черно-белых девок, и вы туда же…
После уборки я принимаюсь за приготовление завтрака. Тут как у моей бабушки в деревне. Большая печь с нишей и плитой для чугунков и сковородок.
Я беру нож. Якуба бледнеет.
— Госпожа, что вы собрались делать? — изумленно спрашивает она.
Пожимаю плечами:
— Картошки почищу, сварим. Можно потолочь потом.
— Ироды! — злобно ворчит старушка. — Что они с вами в Тенебре делали? Заставляли готовить, поди? Это благородную-то барышню! Да еще для пьяных стражников.
Я прячу улыбку и ловко орудую ножом.
— Якуба… Я столько времени провела в этой тюрьме, что, кажется, всё забыла. Даже кто я. Только и делала, что чистила картошку… Лишь тебя помню. А всё остальное из головы выветрилось. Наверное, вместе с краской слезло.
— Ох, госпожа-госпожа… — горестно бормочет кормилица. — Оно и видно. Совсем вы на себя не похожи. Сидите не так, говорите не так… Не как Бишопы.
— А как сидят и говорят Бишопы?
— Уже никак… — выдыхает Якуба. — вы последняя остались. Извел черный дракон Прозекуре весь ваш род… Мало ему было вашей тёти Офелии.
— А что с ней?
— Бросил он ее. За неделю до свадьбы. Предпочел родовитой девице простолюдинку. Офелия затосковала, истончилась вся, не ела, ни пила… Так и ушла вскоре. Да только и зме́ю проклятущему счастья не стало, — в голосе Якубы горечь и печаль.
— А что случилось? — спрашиваю как ни в чем не бывало.
— Э, госпожа… — тянет кормилица. — Совсем вас там замучали, если вы о таком забыли… С этого же и пошли все ваши беды. Прозекуре этот, значит, женился на своей простой, она забеременела, да только в карете тогда и погибла.
Якуба совсем не рассказчик. В какой карете? Когда погибла? И кто такой этот Прозекуре? Но ничего. Я и не таких на показания раскручивала.
— М-м-м… А… Поняла… В той карете, которая… — тяну последнее слово.
— В той самой, — кивает старушка, — которая взорвалась…
По коже проносится ледяная волна. Звучит ужасно…
— А взорвалась карета… — подталкиваю рассказ Якубы в нужное русло.
— Да кто ж знает, отчего? Да вот свидетели говорят, что видели перед взрывом рядом с каретой вашего дядюшку, отца Офелии. Как сейчас вспоминаю и от страха вся сжимаюсь. Ночью в ваш особняк фамильный завалились стражники, всех вас вывели, погрузили в повозки и увезли… Два месяца о вас ни слуху ни духу. А потом приходят в дом и говорят, мол, все вы виноваты и казнят вас, а дом и шахту отдадут государству.
— Шахту? — вырывается невольно.
— Да. Ту, где камни красные добывают. Ключ от которой у вас на цепочке болтается. Батюшка ваш сразу вам повесил, говорил, что вы несовершеннолетняя, да еще девица. По закону не должны вас наказывать. Только ошибся он… Проклятому Прозекуре законы не писаны.
Как раз в этот момент картошка заканчивается. Я меняю воду в чугунке и ставлю его в печь. Молча кручу в голове полученную информацию.
Выходит, мою семью обвинили в убийстве жены высокопоставленного дракона. Интересно, это образное выражение, титул, воображаемый тотемный предок или?.. Что-то подозрительно часто в речи местных упоминаются драконы….
Итак, в наказание, всю мою семью, включая несовершеннолетнюю меня, казнили — вопреки закону. Всё имущество конфисковали и обратили в доход государства… Любопытные вводные.
А главное, есть тут какая-то тайна… Что-то не вяжется. Но как ни бьюсь, не могу понять, что меня беспокоит. Кроме того, что я оказалась в мире, где помимо магии есть еще и драконы.
Может быть, со временем, когда я больше узнаю об этих землях, о магии и местных законах, я смогу понять, что не так… Остается надеяться на это.
В домике мы обитаем еще несколько дней. Я не высовываюсь на улицу. На всякий случай. Жду, когда с моей головы окончательно слезет черный цвет и когда улягутся сплетни о казни моей семьи.
Но вот, когда проходит неделя, Якуба возвращается поздно вечером. Вид у старушки таинственный. Она что-то прячет под накидкой и заговорщически улыбается.
5.
— Смотрите, что у вас теперь есть! — говорит Якуба, подходя вплотную и вытаскивая из-за пазухи небольшой перехваченный металлическим кольцом свиток.
Она бережно передает его мне. По привычке сначала изучаю его внешний вид. Мысленно пишу протокол осмотра:
“Бумага плотная, качественная, белая. На свинцовом кольце оттиск сложного витиеватого узора, который частично переходит на свиток и полностью совпадает с ним. Кажется, это способ подтверждения подлинности”.
Стало быть, передо мной документ. Интересно, я знаю местную грамоту?