«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

Об одном текстологическом казусе1

Уже при первоначальном отборе текстов для издания стихотворений П. А. Вяземского в серии «Библиотека поэта»2 наше внимание привлекло следующее загадочное четверостишие:

Впервые этот текст был опубликован в Полном собрании сочинений Вяземского, в цикле из трех стихотворений такого же размера, под общим заглавием «Эпиграммы и заметки»3. В примечаниях к собранию, где фиксировался лишь источник текста, указано, что цикл воспроизведен по «копии 1825 г.»4. В дальнейшем, уже вне цикла, это четверостишие было помещено в сборнике «Избранные стихотворения» Вяземского, подготовленном В. С. Нечаевой5, которая существенно дополнила стиховую часть указанного «полного» собрания (т. е. тома 3, 4, 11 и 12) и снабдила издание развернутым историко-литературным комментарием. Исследовательница уже без всяких оговорок датирует стихотворение 1825 годом, относит его к жанру «эпиграммы» и дает следующее его толкование:

По нашему мнению, она <эпиграмма. – К. К.> направлена против царской семьи и является одним из наиболее резких выпадов Вяземского против самодержавия в эпоху либерализма6.

Понятно, что эта политическая трактовка не только выделила четверостишие из других стихотворений цикла «Эпиграммы и заметки», но и заставила включить его во все последующие научно значимые издания Вяземского7 как особо важное для характеристики мировоззрения поэта 1825 года, оказавшегося, таким образом, апогеем его оппозиционных настроений. Было оно также включено М. И. Гиллельсоном в составленную коллективом авторов антологию «Русская эпиграмма»8; при этом такие серьезные исследователи Вяземского, как Л. Я. Гинзбург и М. И. Гиллельсон, в своих примечаниях без всякого сомнения присоединились к «убедительному предположению» Нечаевой9, что «эпиграмма направлена против царской семьи и является одним из наиболее резких высказываний Вяземского против самодержавия»10. Иначе говоря, за истекшие со времен нечаевского издания десятилетия приведенное в начале заметки четверостишие прочно вошло в круг текстов, относящихся к политической сатире начала XIX века.

Вероятно, магия политического прочтения, а также «сила тайная авторитета» крупнейшего знатока Остафьевского архива (известно, что сам архив долгие годы хранился у Нечаевой дома) были столь могущественны, что никто не обратил внимание на несомненную странность «экспозиции» этой так называемой эпиграммы. Напомним, что в том типе эпиграмм, к которому относится наш текст, построенном на семантическом (а иногда и синтаксическом) параллелизме, в «экспозиции» (или, по классическому определению Н. Ф. Остолопова, – «предложении») воспроизводится обычно нечто хорошо известное читателю своего времени, задается некая банальная ситуация. Например, «экспозиция» может являть собой строки популярного стихотворения, романса, песни, пословицы, эпизоды из хрестоматийных исторических, мифологических, библейских сюжетов и т. д. К этому типу относятся, например, эпиграмма Пушкина «Лук звенит, стрела трепещет…» или эпиграмма Вяземского «Отечество спаслось Кутузова мечом…», в первой из которых «экспозицией» является миф об убийстве Аполлоном дракона Пифона, а во второй – известный исторический факт – победа России в войне 1812 года. Соотнесенность этой ситуации в «экспозиции» с конкретным поводом написания эпиграммы в «пуанте» создает основной или дополнительный комический эффект.

«Экспозиция» настоящей «эпиграммы» как бы тоже отсылает к библейскому сюжету, поскольку словосочетание «семья святая» не может быть ни чем иным, как поэтической инверсией «Святого семейства». Однако эпизод пения Святым семейством (Девой Марией, святым Иосифом и младенцем Христом) «небесной благодати», да еще почему-то «пред хором ангелов», выглядит очевидным нонсенсом. В Святом писании его нет и быть не может. Представляется, по крайней мере, странным моделирование Вяземским этой псевдоевангельской ситуации ради того, чтобы намекнуть в «пуанте» на произвол самодержавия.

Размышления над смыслом четверостишия заставили нас обратиться к поискам рукописного его источника, поскольку именно маргиналии на полях некоторых списков эпиграмм, посылаемых Вяземским своим издателям и библиографам (П. И. Бартеневу, М. Н. Лонгинову и С. Д. Полторацкому), до сих пор были главным источником их расшифровки. Что же касается настоящего стихотворения, то первым и последним, кто видел его рукопись, был Н. П. Барсуков, готовивший тексты в указанном Полном собрании сочинений (2). В. С. Нечаева в примечаниях указывает: «В архиве этой эпиграммы мы не встретили». «Не удалось обнаружить» копии 1825 года и Л. Я. Гинзбург. «Местонахождение копии неизвестно», – заявляет М. И. Гиллельсон11.

Между тем найти архивный источник четверостишия оказалось не столь уж сложно: он хранится в одном из известных рукописных сборников стихотворений Вяземского, которым и Нечаева и Гинзбург активно пользовались для сверки других текстов поэта. Можно предположить, что «копия», находящаяся на одном листе с четырьмя другими четверостишиями12, осталась не замеченной исследователями совершенно случайно.

Итак, что же прояснилось при непосредственном обращении к рукописи? К сожалению, никаких маргиналий комментаторского свойства на ней не оказалось. Но перед нами вовсе не копия, а автограф, точнее – недатированный авторский список. Вероятно, у Барсукова имелись свои резоны датировать его 1825 годом, однако время написания и время снятия сохранившейся авторской копии явно не совпадают. О том, что четверостишие было написано по крайней мере на несколько лет раньше 1825 года, свидетельствует, в частности, его расположение в указанном списке между текстами конца 1810‑х и 1823 годом. И наконец, самое главное: автограф позволил установить аутентичный текст стихотворения. Дело в том, что Барсуков неверно прочел лишь одно слово в приведенных выше четырех стихах, но слово это оказалось ключевым: вместо слова «семья» в автографе не очень четко, но вполне читаемо расшифровывается имя собственное Сесилия. Таким образом, подлинный текст четверостишия оказался следующим:

При таком прочтении уясняется смысл «экспозиции» стихотворения: в первых двух стихах речь идет о католической святой III века Цецилии (или Сесилии), считавшейся покровительницей духовной музыки и с музыкальной атрибутикой изображавшейся в живописных произведениях. В данном случае Вяземский, вероятно, имел в виду знаменитую алтарную экспозицию Рафаэля «Святая Сесилия», хранящуюся в Болонской пинакотеке (в XIX веке она часто репродуцировалась в виде гравюр и литографий), в центральной группе которой изображена святая с «подъятыми долу» очами, то ли внимающая, то ли подпевающая хору ангелов, расположенному со своими музыкальными инструментами на небесах и распевающему там по нотам.

Уточнение текста установило и жанр стихотворения: это вовсе не «эпиграмма», направленная «против царской семьи», а мадригальный экспромт, посвященный какой-то даме, фигурирующей здесь под настоящим или вымышленным именем Цецилии, – может быть, какой-то знаменитой музыкантше (флейтистке?) или просто «великосветской львице». Личность адресата пока установить не удалось: возможно, в дальнейшем при просмотре материалов вокруг Вяземского (например, неописанной части альбомов «пушкинской поры») обнаружится ранний автограф настоящего мадригала, установится адресат, уточнятся время и обстоятельства его создания. Однако уже сейчас текст четверостишия следует изъять из корпуса текстов политической сатиры декабристской эпохи. Это мы и сделали, не включив его в подготовленное при нашем участии новое издание «Русской эпиграммы»14. Остался он и за рамками того самого сборника стихотворений Вяземского в «Библиотеке поэта», о котором шла речь в первой фразе настоящей заметки, как стихотворение «проходное» и не столь значимое в эстетическом и идеологическом отношении, чтобы быть включенным в «избранное издание» (тем более, что в те годы из‑за экономии бумаги объем книг в «Советском писателе» нещадно урезался). Таким образом, за рамками комментария остался и изложенный здесь сюжет.

В качестве постскриптума хотелось бы напомнить следующие слова одного из самых замечательных текстологов XX века – Б. В. Томашевского:

Существует распространенное мнение, что текстологическая работа имеет свой резон только в больших «академических» научных изданиях. В популярных изданиях это часто признается несущественным: редактор может ограничиться перепечаткой «хорошего» издания. Эта точка зрения требует решительного отпора15.

В наш век коммерческих изданий, работа над которыми часто сводится к недоброкачественной «перепечатке» далеко не «авторитетных» изданий, призыв исследователя 1920‑х годов к серьезной подготовке популярных изданий классиков звучит чрезвычайно актуально. На примере изложенного казуса видно, к чему может привести отсутствие тщательной текстологической проверки публикуемого текста. Следует иметь в виду, что дублирование ошибки в популярном издании – это не простой повтор опечатки, а закрепление в сознании широкого круга читателей неверного прочтения, подчас способного исказить картину творчества и эволюции мировоззрения писателя.

История издания поэтического сборника Вяземского «В дороге и дома»16

Судьбу единственного прижизненного поэтического сборника П. А. Вяземского «В дороге и дома» (М., 1862) нельзя назвать счастливой. Вызвав несколько едких пародий в сатирических журналах 1860‑х годов, это собрание избранных стихотворений было прочно забыто. Среди поредевшего круга друзей и почитателей поэта оно возбудило лишь недоумение и досаду. «Неужели все богатство этого таланта, все разнообразие ума, искренность, благородство должны были привести к такому концу», – грустно констатировал свое впечатление от книги один из них17. Безжалостней всех отнесся к сборнику сам Вяземский, записавший 15 июня 1878 года на титульном листе авторского экземпляра: «Тяжело и скучно, и неловко держать книгу в руке»18. В чем же причина неудачи этого издания? В последние годы жизни Вяземский склонен был всю вину возложить на издателя. «Участия в этом издании не принимал, был за границею и хандрил, предоставляя Лонгинову выбирать и печатать, что хочет, – записал он в 1878 году на сборнике. – Кажется, только на второй, если не третий год увидел я книгу свою»19. Менее категорично, но в том же роде излагается история издания в автобиографическом введении к Полному собранию сочинений поэта:

Оно составлено по почину и главному распоряжению покойного Лонгинова. Я был тогда за границею по болезни моей и, признаюсь, остался довольно равнодушен к исходу этого предприятия. Вполне благодарен я ему за труд, добросовестно и с умением им исполненный; но скажу откровенно, что я не совершенно согласен с ним относительно выбора его из моих стихотворений. Иного не внес бы я в избранное собрание, другое, как, например (исчисляю их по памяти): «Уныние», «Первый снег», «Послание к Денису Давыдову» и некоторые другие стихотворения, по сочувствию моему, имели бы более права на перепечатание, нежели другие, попавшие в книгу20.

Эти авторские свидетельства легли в основу установившегося в науке мнения о текстологической неавторитетности сборника. Включенные в него тексты во внимание не принимались и печатались по предшествующим ранним публикациям, а за отсутствием их – по рукописям в архиве поэта. Между тем ряд вновь обнаруженных материалов заставляет пересмотреть вопрос об участии поэта в подготовке книги. Среди них в первую очередь отметим указание П. И. Бартенева, человека близкого к изданию, научная добросовестность которого не позволяет заподозрить его в пристрастности.

Это издание autorisé par l’auteur, – сообщал он Я. К. Гроту в письме от 10 ноября 1862 года. – Он <автор. – К. К.> сам занимался выбором и расположением стихотворений, и потому многое опущено прекрасного и помещено слабого21.

Ответ на вопрос, кто был повинен в неудачном составе сборника, следует искать в истории его издания, а для ее реконструкции обратиться к архивным материалам, до сих пор не привлекавшим внимание исследователей.

Выходу в свет сборника «В дороге и дома» предшествовали торжества по случаю пятидесятилетней годовщины литературной деятельности Вяземского. Они состоялись 2 марта 1861 года. Выступавшие на юбилее с приветственными речами Д. Н. Блудов и Я. К. Грот упомянули о необходимости издать, наконец, полное собрание сочинений поэта, чьи произведения до сих пор «лежат под спудом», неопубликованные или разбросанные в малодоступных для современного читателя изданиях. Сам Вяземский в ответной речи заметил, что «предстал» перед собравшимися «без документов налицо, без полновесных книг и книжек»22.

Обстоятельство это действительно вызывает недоумение. Дожив почти до семидесяти лет, пятьдесят из которых были посвящены литературному труду, поэт не успел не только подготовить собрание сочинений, но и выпустить хотя бы один объемный поэтический сборник. Нельзя сказать, чтобы он совсем не думал об этом. В письмах Вяземского и в переписке его друзей зафиксировано несколько попыток поэта собрать и издать свои стихотворения. Об издательских замыслах свидетельствует и множество подборок стихотворных текстов (иногда уже в виде готовых рукописных сборников), сохранившихся в Остафьевском архиве. Однако ни одно из этих предприятий до конца доведено не было.

В преддверии будущего юбилея два крупных библиографа того времени – приятель Вяземского С. Д. Полторацкий и почитатель его поэзии М. Н. Лонгинов – предложили поэту «возложить» на них издание полного собрания его сочинений.

Благоволите сообщить нам… собранные Вами материалы, которые дополнятся нами, – писали они Вяземскому 20 августа 1856 года. – Позвольте нам составить программу издания и представить все, нами собранное, на Ваше рассмотрение. Наблюдение за печатанием и корректурой мы тоже готовы принять на себя23.

Однако и это конкретное предложение не возымело последствий: долгие подступы и промедления сопровождали все издательские начинания Вяземского. На этот раз его бездействие выглядело особенно странным, поскольку большая библиографическая работа по сбору опубликованных стихотворений была уже проведена. Мы имеем в виду хранящиеся в фондах Вяземского три объемистые тетради рукописных копий, составленные В. И. Межовым и датированные 1855 годом. В них собраны стихотворения поэта, напечатанные в журналах, газетах, альманахах и сборниках 1810–1850‑х годов24.

Так или иначе, но до юбилейных торжеств никакого издания стихотворений Вяземского осуществлено не было. Как известно, чествование поэта вызвало отклики в журналах либерального и радикального направления, содержавшие сатирические высказывания в адрес юбиляра. Не в пользу Вяземского трактовался и тот факт, что произведения его остались почти не известны публике.

А насчет сокровищ, лежащих под спудом, – иронически заметил обозреватель «Русского слова», – можно только сказать одно: да кто же им велит оставаться под спудом?.. Такие сокровища, как ум, талант и образованность, не остаются в тени, как бездарность и невежество25.

Первым в защиту поэта выступил М. Н. Лонгинов, который в обширной статье «Из современных записок» обрушился на критиков за небрежение культурными традициями, или, как он выразился, «литературной генеалогией»26. Выступление Лонгинова вызвало новую волну полемических откликов. Откликнулся на нее и Вяземский – письмом к критику 12 мая 1861 года. В нем кроме слов благодарности содержалось, наконец, и конкретное предложение стать его издателем.

В течение лета надеюсь быть в Москве и еще раз лично поблагодарить Вас за Ваши великодушные обо мне подвиги, – писал он. – Между тем надеюсь привезть с собою и тетрадку стихов, которую отдам в Ваше распоряжение и которую можно будет издать отдельно и предварительно в виде закуски перед обедом, если суждено моему обеду состояться при мне…27

Итак, решение поэта издать сборник стихотворений, возникшее в разгар полемики вокруг его поэтического наследия, диктовалось, по счастливому выражению Лонгинова, желанием самому выступить «адвокатом в своем деле»28.

Встреча Вяземского с будущим издателем состоялась довольно скоро. «Возвратился из Москвы», – пометил поэт в записной книжке под 16 июня 1861 года29. О совместной его работе с Лонгиновым в этот приезд в Москву дают представление некоторые документы, сохранившиеся в архиве издателя.

Прежде всего, это большое количество автографов и авторизованных копий, которые Вяземский привез с собой. Частично они рассыпаны (в виде небольших подборок или отдельных стихотворений) в различных единицах лонгиновского фонда, но большая часть авторизованных копий влита издателем в объемную рукопись, которая в каталоге озаглавлена «Оригинал книги П. А. Вяземского „В дороге и дома“»30. Копии в подборке сделаны в разное время, разными почерками, на разных по формату листах бумаги, иногда имеют ранние даты цензурных разрешений, но, судя по пометам Лонгинова для наборщиков, эта единица представляет собой наборную рукопись книги с небольшими лакунами.

Папка с наборной рукописью открывается листами большого формата, вложенными в нее позже. Так, например, сюда попал титульный лист, на котором каллиграфическим почерком выведено: «Стихотворения кн. Вяземского», а сверху рукою самого поэта помечено: «Нумерация от 1 до 67». Судя по всему, перед нами титульный лист самой ранней подборки текстов, с которой начал складываться сборник. Установить ее состав удалось благодаря сохранившимся на авторизованных копиях (в лонгиновском фонде) следам стертых номеров (от 1 до 67), сделанных тем же корявым старческим почерком Вяземского, что и процитированная запись на титуле.

Первоначальная подборка состояла из шестидесяти семи стихотворений, отбор и расположение которых сделаны без всякой системы и плана. Большинство из них представлено неопубликованными текстами «позднего» Вяземского: пейзажной и медитативной лирикой и стихотворными фельетонами, направленными против «обличительной литературы». Лишь четырнадцать стихотворений в подборке относятся к 1820–1830‑м годам. Среди них преобладают тексты на «дорожную» тему – две «Тройки», «Коляска», «Прогулка в степи», три «Дорожные думы» и «Памяти живописца Орловского»; впрочем, сюда попали и стихотворения иного содержания: «Балтийское видение», «Море», «Нарвский водопад», «Звезда на Волге», «Черные очи», «Дружеская беседа». Следует особо отметить, что из всей поэзии 1810‑х годов Вяземский привез в Москву только одно стихотворение – «Ухаб», вероятно выбрав его по «дорожному» признаку. Ни «Первого снега», ни «Уныния», ни послания «Д. В. Давыдову», в отсутствии которых поэт упрекал Лонгинова, сам он включать в сборник не собирался. Зато кроме указанной подборки он захватил с собой большое количество поздних стихотворений, автографы которых были у него под рукой.

Ориентируясь на все эти тексты, переданные автором в распоряжение издателя, последний набросал первоначальный план книги, который сохранился в той же папке с наборной рукописью. Это большой двойной лист, содержащий следующую запись рукою Лонгинова:

Россия

    Степью 2

    Полтава. – Очерки Москвы.

Море – и все, что к морю. – Рыбак

    Стамбул – На Босфоре

Прага

Италия, Венеция, Ницца.

Германия

Швейцария

Таким образом, поначалу Лонгинов предлагал назвать сборник «Дневник», разбить материал на отделы («Россия», «Море» и т. д.) и дополнить подборку несколькими стихотворениями из привезенных поэтом в Москву (два под заглавием «Степью», «Полтава», «На Босфоре»)31.

Вероятно, к этому времени относится недатированная записка Вяземского Лонгинову, написанная карандашом на клочке бумаги и хранящаяся среди других писем поэта в архиве издателя: «Благодарю и разрешаю. Я предлагаю назвать „В дороге и дома“. Впрочем, все равно». На лист же с предварительным планом Вяземский вписал, в соответствующие места, заглавия двух частей книги: «В дороге» (перед названием первого отдела – «Россия»), «До́ма» (под последним – «Швейцария») и ниже – заглавие отдела второй части: «Заметки». Внизу поэт пометил: «По нумерации здесь всего 67», что говорит о просмотре им (одновременно с доработкой плана книги) первоначальной подборки. На ее листах сохранились авторские указания о помещении текста в тот или иной раздел, сделанные тем же карандашом, что и пометы на плане. Так, на авторизованной копии «Коляски» он пометил: «вместо предисловия», на текстах стихотворений «Черные очи» и «Горе» – «дома», на копии «Моря» и «Звезды на Волге» – «Россия», на стихотворении «Горы под снегом» – «Швейцария», на копии стихотворения «Старость» – «заметки» и т. д. В верхней части плана поэт, обращаясь к издателю, написал: «Восток дополнить из маленькой книжки. Также вставить в состав и напечатанное в Карлсруэ». Речь идет о шести стихотворениях, автографы которых вошли в привезенную Вяземским небольшую по формату рукописную книжечку32, и о двенадцати текстах, опубликованных в брошюре «За границею» (Карлсруэ, 1859). Очевидно, Лонгинов выполнил указание Вяземского и вложил в подборку автографы, а под авторской пометой об объеме приписал: «дополнено до 80». Помета автора для издателя свидетельствует не только о тенденции расширения объема книги, но и о дальнейшей доработке ее структуры. Отдел «Море» Вяземский заменил отделом «Восток». Таким образом, первоначальный план книги, разработанный совместными усилиями автора и издателя, приблизился к структуре сборника «В дороге и дома». Напомним, что печатная книга имеет две части, первая из которых, под заглавием «В дороге», состоит из шести отделов («Россия», «Восток», «Германия», «Швейцария», «Италия», «Франция и Англия»), а вторая – «Дома» – из двух: «Разные стихотворения» и «Заметки».

Следующий документ, сохранившийся от совместной работы Вяземского и Лонгинова в Москве, – список стихотворений, содержащий уже 128 текстов33. Он имеет авторское заглавие «В дороге и дома» и карандашную помету неустановленной руки: «Порядок, в котором сложены стихотворения (нужно пронумеровать, как они должны следовать одно за другим в печати)». Можно предположить, что помета сделана под диктовку Вяземского и адресована Лонгинову. Список этот интересен тем, что фиксирует почти все рукописные тексты, привезенные поэтом в Москву в первый приезд. Три названия взяты здесь в скобки. Стихотворения эти не вошли в книгу и не осели в архиве Лонгинова; возможно, тексты их сразу были вынуты Вяземским из подборки. Не вошли в книгу и три «заметки», которые в указанном списке не имеют никаких значков. Однако на авторизованных копиях этих стихотворений сохранились карандашные пометы типа: «Я бы этой пьесы не поместил в собрание» (рукою Лонгинова) и рядом ответ Вяземского: «Согласен»34. Вероятно, издатель вынул их из подборки позже, но изъятие это также было одобрено автором.