Академия падших

Пролог: Пепел

Два года назад

Кириан никогда не думал, что запах родного дома может стать запахом смерти.

Он лежал в придорожной канаве, зарывшись лицом в прошлогоднюю листву, и смотрел, как горит деревня. Было холодно. Так холодно, что он перестал чувствовать пальцы на ногах еще час назад, но боль в груди была такой горячей, что, казалось, прожигала снег под ним.

Дом горел красиво.

Это была первая мысль, которая пришла ему в голову, и от нее тут же стало тошно. Языки пламени лизали черное небо, вырывая из темноты силуэты крыш, и его крыша — та, под которой он прожил шестнадцать лет — горела ярче всех. Солома вспыхнула мгновенно, как трут.

Отец учил его: «Хорошая солома — сухая солома. На зиму надо крыть плотно, тогда и тепло держит, и дождь не берет».

Отец всегда был прав. Солома была сухой.

Не думай о соломе. Не думай о крыше. Думай о том, как бежать.

Но ноги не слушались. Они примерзли к земле, или просто отнялись от страха, или от того, что он прополз последние полмили на животе, когда понял, что бежать прямо — нельзя.

Они пришли на закате.

Кириан тогда колол дрова во дворе. Отец возился с плугом у сарая — старый плуг совсем развалился, а чинить его было нечем, но отец все равно пытался, потому что весна должна была прийти, даже если они умирали с голода эту зиму. Мать месила тесто в доме. Пахло ржаной мукой и теми травами, которые она тайком собирала в лесу, хотя лес считался заповедным и принадлежал барону.

Кириан занёс топор над очередным поленом, когда услышал звук.

Сначала он подумал, что это гром. Но небо было чистым, холодным, выцветшим до белесой синевы, и гроз в такую погоду не бывает. Звук повторился — тяжелый, ритмичный, от него вибрировала земля под ногами.

Лошади.

Много лошадей.

Он поднял голову и увидел их на холме.

Черная лента всадников разворачивалась вдоль старого тракта, стекая вниз, к деревне. Их было не меньше двух дюжин. Над ними колыхались знамена — белые, с алым пламенем, вышитым золотой нитью. Солнце клонилось к закату и било в знамена так, что они казались охваченными настоящим огнем.

Глаза.

Глаза Ордена.

Кириан никогда не видел их так близко. Только на ярмарке, когда они проезжали через город, и мать тогда затащила его в лавку и зажала рот рукой, шепча: «Не смотри на них. Не смотри, сынок, отведи глаза».

Но сейчас прятаться было некуда.

Топор выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал в снег.

— Отец, — сказал он, и голос прозвучал чужим, тонким, как у ребенка. — Отец, это они.

Отец выпрямился. Ему было всего сорок, но спина уже сгорбилась от работы, а в волосах медового цвета, которые Кириан унаследовал от него, серебрилась седина. Он посмотрел на холм, потом на дом, потом на сына.

— Иди в дом, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. Таким голосом он говорил только тогда, когда волчица утащила ягненка прошлой осенью — тихо, ровно, но Кириан видел, как дрожит его кадык.

— Отец…

— Иди в дом, я сказал. И мать не выпускай.

Кириан сделал шаг к крыльцу, но замер. Ноги не слушались. Он стоял посреди двора, как вкопанный, и смотрел, как всадники въезжают в деревню.

Первым ехал тот, кого называли Чистильщиком.

Он был без шлема, и Кириан запомнил его лицо на всю жизнь — узкое, бритое, с глубокими глазницами, в которых чернела пустота. Не глаза, а дыры. Губы тонкие, бескровные, сложены в подобие улыбки, которая не имела отношения к радости. На груди — тяжелый доспех, посеребренный, с тем же символом пламени. В руке он держал не меч, а жезл — длинный, черный, с шаром на конце, внутри которого клубился дым.

Чистильщик поднял жезл, и деревня замерла.

Кириан не понял, что произошло. Просто звуки исчезли. Лай собак, который до этого разрывал тишину, оборвался на полуслове. Куры перестали кудахтать. Даже ветер, кажется, перестал дуть.

Тишина накрыла мир тяжелой плитой.

— Служители Света ищут скверну, — произнес Чистильщик. Голос у него был негромкий, но Кириан слышал каждое слово, будто тот говорил ему прямо в ухо. — Скверна прячется в темных углах. Скверна принимает облик людей. Мы здесь, чтобы выжечь ее.

Он повернул голову и посмотрел прямо на Кириана.

Или не на него. Сквозь него.

— Начнем с этого двора.

Потом было много всего.

Крики соседей, которых выволакивали из домов. Всхлипы женщин. Рев скота, которого резали прямо в стойлах, потому что «скверна может прятаться и в животных».

Но Кириан запомнил другое.

Он запомнил, как мать выбежала из дома.

Она всегда была красивой. Соседки завидовали, мужики провожали взглядами, а отец только посмеивался и говорил: «Моя-то кровь с молоком, не чета вашим клушам». Темные волосы, заплетенные в косу, синие глаза, которые в сумерках казались фиолетовыми, тонкие руки, умевшие и тесто месить, и раны зашивать, и колыбельные петь.

Когда она выбежала, коса расплелась, и волосы разметались по плечам черным крылом.

Она бежала к отцу.

— Не троньте его! — закричала она. — Он ничего не сделал! Мы ничего не сделали!

Чистильщик повернулся к ней. Пустые глаза скользнули по лицу, по волосам, по фигуре.

— Красивая, — сказал он. Не ей. Просто сказал в пространство. — Такая красота не бывает чистой. В ней точно есть порча. Проверим.

Отец рванулся вперед.

Кириан никогда не видел, чтобы отец двигался так быстро. Старый кузнец, у которого одно колено не гнулось после того, как его придавило бревном, вдруг стал молнией. Он врезался в ближайшего всадника, сшиб его с лошади, вырвал меч из ножен...

Чистильщик даже не повернул головы.

Он просто щелкнул пальцами.

Отец замер на полпути. Его ноги оторвались от земли, тело выгнулось дугой, руки раскинулись в стороны. Он висел в воздухе, и Кириан видел, как под кожей отца начали двигаться тени. Черные, извивающиеся, они ползли по венам, собирались в груди, в горле, в глазах.

— Смотри, мальчик, — ласково сказал Чистильщик. — Смотри, как Свет очищает тьму.

Отец закричал.

Так кричать не должен человек. Так кричат звери, попавшие в капкан. Так кричат души, которые разрывают на части. Крик длился вечность, и за это вечность Кириан успел забыть, как дышать.

А потом отец вспыхнул.

Изнутри.

Пламя вырвалось из его рта, из глаз, из ушей, из кончиков пальцев. Оно было белым, ослепительным, как солнце, и Кириан зажмурился, но все равно видел его — отпечаток огня горел под веками. Когда он открыл глаза, отец лежал на снегу.

Черный, обугленный, скорченный.

От него пахло горелым мясом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего желудок Кириана подпрыгнул к горлу.

Мать закричала.

Она упала на колени рядом с телом, и ее крик был хуже отцовского. Тот крик умер быстро. Этот длился, длился, длился, пока один из всадников не спешился и не оттащил ее за волосы.

— Не шуми, баба, — сказал он равнодушно. — Щас проверим твою кровь.

Чистильщик подъехал ближе. Он смотрел на мать сверху вниз, и на его лице не было ничего. Ни злости, ни похоти, ни даже любопытства. Пустота.

— Раздеть, — сказал он.

Кириан не помнил, как оказался рядом.

Просто вдруг земля кончилась под ногами, и он уже бежал, бежал, бежал, сжимая в руке топор — тот самый, который выронил, когда увидел всадников на холме. Он бежал к матери, к этим людям, к пустоглазому чудовищу на коне, и хотел только одного: всадить топор в эту пустоту, разрубить ее, уничтожить.

Его остановили на полпути.

Удар в спину — древком копья, плашмя — бросил его лицом в снег. Кто-то наступил сапогом на спину, придавил к земле, как жука. Он пытался ползти, грызть снег, царапать мерзлую землю ногтями, но сапог был тяжелым, а сил почти не осталось.

— Ма-а-ама! — заорал он. — Мама, не надо! Не троньте!

Мать повернула голову.

Их глаза встретились.

Она улыбнулась ему.

Сквозь слезы, сквозь кровь на разбитой губе, сквозь ужас — она улыбнулась. Одними губами, беззвучно, но он прочитал:

«Не смотри, сынок. Закрой глаза».

Он не закрыл.

Он смотрел, как ее раздевают. Смотрел, как ее валят в снег. Смотрел, как Чистильщик спешивается и подходит к ней. Смотрел, как всадники вокруг смеются. Смотрел, как пустоглазый расстегивает ремень на штанах.

Он смотрел, пока она кричала.

А когда она перестала кричать, Чистильщик достал нож.

— Скверна гнездится в чреве, — сказал он задумчиво, будто объясняя что-то студентам на лекции. — Если баба родила такого здорового щенка, значит, носила в себе порчу давно. Надо вырезать, пока не расползлась.

Мать уже не кричала. Она только смотрела на Кириана и улыбалась той же улыбкой — разбитыми губами, сквозь боль, сквозь кровь.

«Не смотри».

Он смотрел.

Нож вошел легко, как в масло. Чистильщик работал умело, быстро, даже с каким-то остервенением. Кириан видел, как взрезают живот матери. Видел, как кровь заливает снег — черная в свете заката. Видел, как Чистильщик запускает руку внутрь и что-то там ищет, копается, выворачивает.

— Чисто, — сказал он разочарованно через минуту. — Пустая. Ладно, добить.

Кто-то из всадников ткнул мать мечом в горло, чтобы не мучилась.

Кириан перестал видеть.

Перед глазами была только пелена. Красная, черная, серая — он не различал цветов. Звуки ушли. Он не слышал, как его пинают, как переворачивают на спину, как Чистильщик склоняется над ним.

— А этот, — сказал пустоглазый, — этот все видел. И ничего. Не плачет даже. Злой щенок. Из таких вырастают упыри, если не дожечь сразу.

Сапог придавил горло.

— Жгите его. И деревню дотла. Чтобы ни одной твари не осталось.

Кириан смотрел в пустые глаза и видел там отражение пламени.

Деревня уже горела.

Он почувствовал, как его хватают за шиворот, тащат к костру. Он не сопротивлялся. Тело стало чужим, ватным, не его. Он даже не вздрогнул, когда его швырнули на солому рядом с горящим сараем.

— Жги, — сказал кто-то.

Над ним занесли факел.

А потом что-то случилось.

Старуха, которая жила на краю деревни и которую все считали сумасшедшей, вдруг оказалась между Кирианом и всадниками. Откуда она взялась — никто не понял. Только что не было, и вот она стоит, сгорбленная, седая, в лохмотьях, и смотрит на Чистильщика.

— Этого не тронь, — сказала она. Голос скрипучий, как несмазанная телега, но в нем была сила, от которой лошади попятились. — Он не ваш.

Чистильщик прищурился.

— Ты кто, бабка?

— Я? — старуха усмехнулась беззубым ртом. — Я никто. Я пустота. Я ветер в поле. А ты — ходячий мертвец, только сам еще не знаешь. Убирайся, пока я добрая.

Всадники засмеялись. Кто-то тронул лошадь, чтобы оттеснить старуху.

Лошадь не пошла.

Она встала на дыбы, заржала дико, бешено, и рухнула на бок, придавив всадника. Остальные кони заметались, захрапели, начали сбрасывать седоков. Чистильщик едва удержался в седле, вцепившись в гриву побелевшими пальцами.

— Ведьма! — заорал кто-то. — Это ведьма! Жги её!

Старуха засмеялась — каркающе, жутко.

— Жгите, — сказала она. — Попробуйте.

Она наклонилась к Кириану, и ее лицо вдруг стало другим. Не старушечьим. Спокойным. Почти молодым.

— Жить хочешь, мальчик? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал.

Кириан не мог говорить. Он только смотрел на тела родителей — два черных пятна на белом снегу.

— Хочешь отомстить? — переспросила старуха. — Тогда бери это и иди, куда камень поведет. А они меня не тронут. Не успеют.

Она сунула ему в руку что-то холодное, гладкое. Камень. Черный, как ночь, как та пустота, что теперь поселилась у него в груди.

— Беги, — сказала старуха. — Беги и не оглядывайся. Придет время — камень позовет. А сейчас — живи просто. Живи назло им.

Кириан побежал.

Он бежал, не разбирая дороги, через поле, через лес, падал, вставал, снова падал. За спиной полыхало зарево. Крики затихали. А в руке пульсировал камень — в такт сердцу, в такт ненависти, в такт единственному слову, которое билось в висках:

Отомстить. Отомстить. Отомстить.

***

Он очнулся в канаве.

Сколько прошло времени — час, ночь, сутки? — он не знал. Деревня догорала. От нее остались только угли и черный дым, который тянулся к небу, будто души сгоревших искали дорогу наверх.

Кириан лежал в снегу, сжимая в кулаке черный камень, и смотрел на пепел.

Ему было шестнадцать лет.

Его родителей убили у него на глазах.

Мать улыбалась ему, пока ей вспарывали живот.

Отец сгорел заживо.

А он, Кириан, сын кузнеца, лежал в канаве и не мог даже заплакать. Слез не было. Внутри поселилась пустота — чернее этого камня, холоднее зимней ночи.

Где-то вдалеке завыли волки.

Кириан поднялся на дрожащие ноги и побрел прочь от пепла. Прочь от прошлого. Прочь от себя прежнего.

Он не знал, куда идет. Он знал только одно: он выживет. Он выживет назло им. И когда-нибудь он вернется.

Камень в руке чуть заметно пульсировал, согревая ладонь.

Придет время — камень позовет.

Кириан сжал его крепче и сделал первый шаг в темноту.

Глава 1: Черный камень

Два года спустя. Город Торн, трущобный квартал.

Он научился не чувствовать холода.

Это было первое умение, которое Кириан освоил в новой жизни. Холод — это просто отсутствие тепла. Тело можно обмануть. Если думать о чем-то другом — о том, как ровно бьется сердце, как движется кровь в жилах, как сокращаются мышцы при каждом шаге, — можно заставить себя забыть, что пальцы на ногах давно онемели, а щеки горят так, будто их натирают песком.

Вторым умением было терпение.

Голод терпел. Боль терпел. Унижения терпел. Внутри него выросло что-то твердое, как камень, который он носил на шее. Камень всегда был холодным, даже в самые жаркие дни, и Кириан привык к этому холоду. Он стал частью его.

Третьим умением была ненависть.

Ненависть грела, когда не хватало дров. Ненависть поднимала с рассветом, когда не было сил встать. Ненависть заставляла есть гнилые объедки и пить затхлую воду, потому что он должен был выжить. Выжить назло им. Выжить, чтобы вернуться.

Кириан сидел на корточках в подворотне между лавкой мясника и домом, где обитали шлюхи, и смотрел на улицу. Ноги затекли. Спина ныла после ночи, проведенной под мостом. Но он не шевелился. Сейчас было самое время — рыночный час, когда торговцы заканчивают раскладывать товар, а стража еще не вышла на первый обход.

Напротив, через грязную мостовую, лоток с пирогами выставляла толстая баба с красным лицом. Пироги были с капустой, с репой, изредка — с кусочком сала. Запах от них тянулся такой, что сводило челюсти.

Кириан давно перестал считать дни, когда ел нормально. Вчера была корка хлеба, выброшенная в помойку. Позавчера — горсть вареных очистков, которые удалось выпросить у поварихи в таверне «Веселый кабан». Та повариха, старуха с бородавкой на носу, иногда подкармливала его за то, что он колол для нее дрова. Но вчера она была не в духе и прогнала его поганой метлой.

Сегодня очередь была за пирогами.

Кириан ждал. Краснолицая баба отвернулась, чтобы перекинуться парой слов с соседним торговцем — тот продавал дешевые гребни и ленты, и баба, кажется, приценивалась к синему банту.

Краем глаза Кириан заметил движение справа. Мальчишка лет десяти, такой же грязный и тощий, как он сам, крался вдоль стены, целясь в тот же лоток. Кириан узнал его — Крот. Местный. Жил под полом сгоревшего склада, воровал где придется, но обычно мелко — яблоко, горсть орехов, обгрызенную кость.

Кириан не шелохнулся.

Крот подобрался к лотку, протянул руку...

Баба обернулась быстрее, чем Кириан ожидал. Она успела схватить Крота за ухо раньше, чем пальцы мальчишки коснулись пирога.

— Ах ты, погань вшивая! — заорала она, и ее голос прокатился по улице, как удар колокола. — Я тебе руки-то обломаю! Я тебя стражникам отдам! Я тебя...

Крот извивался, пытался вырваться, но баба держала крепко. Ее пальцы, толстые, в кольцах, впивались в детское ухо, и по щеке Крота уже текла кровь — ноготь прорвал кожу.

Кириан смотрел.

Он мог бы встать. Мог бы подойти и отвлечь бабу — например, стащить что-то с другого конца лотка. Мог бы просто крикнуть что-нибудь, чтобы она выпустила мальчишку.

Он не пошевелился.

Не твое дело. Ввяжешься — привлечешь внимание. Запомнят лицо. Потом не подойти. А тебе надо выжить.

Крот вырвался, оставив в пальцах бабы кусок уха, и метнулся в переулок. Бава погналась было, но быстро сдалась, отдуваясь и ругаясь на чем свет стоит. Пироги остались без присмотра ровно на три секунды.

Кириан скользнул к лотку, схватил два пирога — с капустой и с салом — и исчез в подворотне, даже не хрустнув гравием под ногами.

Он ел на ходу, заворачивая в лабиринт узких проходов между домами, где дневной свет почти не проникал, а вонь стояла такая, что у непривычного закружилась бы голова. Пирог с капустой он съел сразу, почти не жуя. Пирог с салом припрятал за пазуху — на вечер, на случай, если сегодня не повезет больше.

Камень на шее был теплым.

Кириан остановился. Это было странно. Камень всегда оставался холодным, даже когда он спал вплотную к нему, чтобы согреться. Сейчас он лежал на груди тяжелым, пульсирующим комком, и от него исходило тепло — не жар, но заметное, живое.

Он вытащил камень из-за рубахи.

Черная галька, гладкая, размером с крупный орех, ничем не примечательная на вид. Никто бы не обратил на нее внимания. Но сейчас внутри камня, в самой его глубине, что-то двигалось — серебряная искра, похожая на звезду, зажатую в кулаке ночи.

Кириан замер.

Он не забыл слов старухи. Он не забыл их никогда. «Придет время — камень позовет».

Два года камень молчал. Два года он висел на груди мертвым грузом, и Кириан иногда начинал сомневаться, не померещилось ли ему все — и старуха, и ее слова, и то, как лошади падали замертво. Может быть, это была просто галька, которую он подобрал, убегая от костра, и держался за нее, как утопающий держится за соломинку?

Но сейчас камень звал.

Искра внутри пульсировала в такт сердцу. Кириан чувствовал это всем телом — не просто тепло, а тягу. Камень тянул его куда-то. Туда, за город, за пределы трущоб, туда, где кончались грязные улицы и начинался лес.

Он встал.

Ноги слушались плохо — долгое сидение на корточках дало о себе знать, но Кириан заставил себя двигаться. Он шел по переулкам, не выбирая дороги, просто повинуясь тому, что тянуло его вперед. Камень вел. Прямо, налево, в обход площади, через разбитый мост, к окраине.

На окраине Торна было не лучше, чем в центре трущоб. Здесь селились те, кто был слишком беден, чтобы платить даже за угол в ночлежке, — бродяги, беглые каторжники, нищие, прокаженные. Дома здесь были не домами, а лачугами, слепленными из чего попало — досок, жести, старых бочек, обрывков парусины. Между ними вилась тропа, грязная, скользкая, и камень вел Кириана по этой тропе к старому кладбищу.

Кладбище забросили лет пять назад, когда земля просела и старые гробы выперло наружу. Теперь здесь торчали покосившиеся кресты, зияли черные дыры склепов, и воздух пах сырой землей и чем-то сладковатым, от чего хотелось дышать ртом.

Кириан остановился у склепа, которого раньше не замечал.

Он был старым — камень оброс мхом, ступени стерлись, дверь, окованная железом, проржавела насквозь. Но на двери была ручка. Новая, блестящая, чугунная, с выбитым на ней символом — круг, внутри которого извивалась змея, кусающая себя за хвост.

Кириан протянул руку.

Камень на шее дернулся, будто живой, и коснулся ручки.

Раздался щелчок. Глухой, тяжелый, как удар грома под землей. Дверь склепа, которая должна была весить не меньше сотни фунтов, бесшумно отворилась внутрь, открывая черный проем.

Оттуда пахло древностью. Плесенью, пылью, сухими костями — и еще чем-то, от чего волосы на затылке встали дыбом. Там, в глубине, что-то ждало. Или кто-то.

Кириан сделал шаг внутрь.

И провалился во тьму.

***

Он не упал.

Шаг оказался в пустоту, но вместо падения он ощутил, как земля уходит из-под ног, а потом возвращается — мягко, будто он ступил на перину. Тьма вокруг сгустилась, стала плотной, почти осязаемой. Она обволакивала, давила на уши, на глаза, на грудь.

Кириан сделал второй шаг. Третий.

Тьма расступилась.

Он стоял в длинном коридоре, вырубленном в скале. Стены были гладкими, черными, с едва заметной серебристой прожилкой, которая тянулась вдоль потолка и уходила вперед, в темноту. Воздух здесь был сухим и холодным, но не затхлым — кто-то заботился о том, чтобы в этом подземелье была вентиляция.

Кириан пошел вперед.

Камень на шее больше не дергался, не звал. Он лежал спокойно, почти невесомо, будто сделал свое дело и теперь отдыхал. Шаги Кириана гулко отдавались в пустоте, и ему казалось, что он слышит не только их, но и чужое дыхание — далеко впереди, где коридор терялся во мраке.

Он шел долго. Может, час. Может, всю ночь. Время здесь текло иначе, и Кириан перестал его замечать. Ноги болели, но он продолжал идти, потому что назад дороги не было — дверь склепа закрылась за ним с тем же глухим щелчком, и он даже не попробовал открыть ее.

Коридор кончился аркой.

За аркой открылся зал.

Огромный, круглый, с куполообразным потолком, который терялся где-то в вышине. По стенам горели факелы — черное пламя на черных стержнях, дававшее ровно столько света, чтобы видеть очертания, но не больше. В центре зала стоял длинный стол, а вокруг него — кресла. Массивные, резные, с высокими спинками. Большинство кресел были пусты.

В одном сидела старуха.

Та самая.

Она была не в лохмотьях, как тогда, в деревне. На ней было длинное платье из темной шерсти, с высоким воротником, седые волосы убраны под платок, и лицо ее казалось моложе, чем Кириан запомнил. Или это свет факелов скрадывал морщины?

— Ждала тебя, — сказала старуха. Голос у нее был не скрипучий, как тогда, а ровный, спокойный. — Думала, раньше придешь. Но ты упрямый. Упрямство — это хорошо. Плохо то, что ты одичал. Волчонком вырос. Шкуру нарастил, когти отрастил. А ума не набрался.

Кириан молчал.

Он сжимал камень в кулаке и смотрел на старуху. Слишком много вопросов роилось в голове, чтобы вычленить хоть один.

— Кто ты? — спросил он наконец. Голос прозвучал хрипло — он почти не разговаривал последние два года, только переругивался иногда с такими же бродягами.

— Я та, кто дала тебе шанс, — ответила старуха. — А кто я на самом деле — узнаешь, если захочешь остаться.

— Остаться? — Кириан оглядел зал. Пустые кресла, черные факелы, каменные стены. — Здесь? В могиле?

Старуха усмехнулась.

— Это не могила, мальчик. Это Академия. Академия Падших. Самая старая школа темной магии на этом континенте. И, возможно, последняя. Светлые нас почти дожали. Но мы еще дышим. И мы ищем новых учеников.

— Я не маг, — сказал Кириан.

Старуха подняла бровь.

— А это мы проверим. Камень, который ты носил два года, не для всякого откроет дверь. Только для тех, в ком есть дар. Искра темной крови. Он привел тебя сюда. Значит, ты не пустой.

Кириан посмотрел на камень. Тот лежал на ладони, темный, холодный, и внутри снова шевельнулась серебряная искра.

— Зачем мне это? — спросил он. — Зачем мне ваша магия?

Старуха посмотрела ему прямо в глаза. И в ее взгляде Кириан увидел то, чего не ждал: не жалость, не сочувствие, не холодное равнодушие Чистильщика. Она смотрела на него как на равного.

— Затем же, зачем ты вставал каждое утро последние два года, — сказала она. — Чтобы отомстить. Хочешь силы, мальчик? Мы тебе ее дадим. Научим убивать, не оставляя следов. Научим разрушать жизни тех, кто разрушил твою. Научим делать так, чтобы враги твои молили о смерти, прежде чем мы позволим им умереть.

Она помолчала.

— Но за это придется платить. Ты станешь нашим. Будешь учиться нашему ремеслу. Будешь выполнять задания. И когда придет время, ты выйдешь на поверхность и покажешь Свету, что Тьма еще жива.

Кириан молчал долго.

Он думал о матери, которая улыбалась ему, пока нож входил в ее живот. Об отце, который сгорел заживо, и от его тела пахло горелым мясом и чем-то сладковатым. О пустоглазом Чистильщике, который сказал: «Злой щенок. Из таких вырастают упыри».

— Я согласен, — сказал Кириан.

Старуха кивнула, будто не сомневалась в ответе.

— Тогда добро пожаловать в Академию, мальчик. Теперь ты — один из нас. Твоего имени я не спрашиваю, потому что тот, кем ты был, умер в снегу два года назад. Здесь ты заслужишь новое имя. Или не заслужишь. Посмотрим.