Производственный роман. Коллективный сборник

Дело о хищении

(отрывок)

Часть 1

Брошенка выросла на окраине города за лето, отделив промышленную застройку от спальных многоэтажек. Рабочие торопились освоить бюджеты, отчего как могли гнали стройку. Администрация планировала здесь детский сад, но на приёмке возникли вопросы, да и постоянные протечки крыши устранить к сроку не смогли. Многие годы здание пустовало. Так к нему прилипло это небрежное – Брошенка. А в двухтысячных провели небольшой косметический ремонт, и в помещения полным составом заехал третий отдел милиции.

Когда Жека пришёл в розыск молодым подтянутым лейтенантом, кадры обещали: «Ещё годик, ну максимум полтора, и под нас сделают современный отдел в центре. Просторные кабинеты, комната отдыха, парковка. Всё как на западе». Жека был идейным, оттого в неустроенности быта видел особый колорит, что непременно должен сопровождать непростую во всех отношениях работу.

С тех дней милиция успела стать полицией. Жека получил майора, сменил юношеский задор на зрелый рационализм, а привычное «Жека» – на режущее слух Джонни. Это прозвище однажды сорвалось с языка оперативного дежурного Василича. Его взбесила непонятно откуда взявшаяся назойливая привычка Жеки на каждую поставленную задачу отвечать – «а почему я?» или «я не понял».

«Значит, снова не понял? – взорвался Василич. – Ты вообще русский? Может, ты не Жека, а Джонни?»

Новоиспечённый Джонни безразлично улыбнулся.

Только Брошенка с нулевых не изменилась и так и глядела в затянутое облаками небо дырявой кровлей. Разве что на окнах дежурной части появились массивные ставни с бойницами да в актовом зале поставили громоздкую кофемашину – на неё сбрасывались всем составом.

Сегодня Евгений Сергеевич, или, как его теперь знала Брошенка, Джонни, заступал на сутки. Дежурства в понедельник он не любил особо – много «хлама» приходилось разгребать с выходных. Джонни свыкся и принимал такие смены как данность. Теперь на очередной понедельник в графике разве что устало вздыхал, поправляя под нависшим брюхом джинсы. Вздыхал Джонни и на встревоженных заявителей, на режим усиления по выходным, на бумагу для принтера за свой счёт, ещё и ещё вздыхал.

Обычно Джонни приезжал на дежурство к восьми: пробежаться по сводке и выпить кофе – времени с лихвой. Но с четверга, вот уже как чёртовы три ночи, из-за того странного, пьяного звонка от Белого он почти не спал. И сегодня опять ворочался в дреме. Наконец решил не дожидаться будильника, принял душ и оказался в Брошенке около пяти утра.

Прапорщик из дежурки1 самодовольно ухмыльнулся Джонни и, как только тот поравнялся с окошком, пискляво окликнул:

– Мужчина, у нас закрыто. Вы к кому?

– Оригинально, – сухо парировал Джонни. Прапорщик Полищук ещё с сержантов тужился острить. Выходило топорно. С годами лучше не стало. – Василич где? Сегодня ж его смена.

– Дежурный прилёг. Передать что? Передам всё, кроме денег, – вновь усмехнулся Полищук.

– Не, пусть отдыхает. – Джонни пристально оглядел стенд с надписью «Внимание! Розыск!», затем поинтересовался осторожно, словно боясь услышать неверный ответ: – Ты, случаем, Белого не видел?

– Белого? – переспросил Полищук. – Так Миху ведь отстранили.

– Не посадили же! – огрызнулся Джонни.

– Не видел, – обидчиво выдавил прапорщик. – Если кого потерял, форму заявления знаешь. Только не в мою смену. По потеряшкам в этом квартале перебор, – хотел он прикрыть окошко, но Джонни остановил жестом:

– Ладно тебе. – Он натянул дежурную улыбку. – Молодой на выезде?

– Аркаша у себя. В 412-м. – Затрещал телефон, и прапорщик отвлёкся. – Третий отдел полиции, Полищук. Говорите. Записываю адрес.

Часть 2

Ранним утром Брошенка всегда виделась Джонни уютной. Безлюдная и прохладная. Свет горел лишь на первом, в дежурке, и на четвёртом, где жили по кабинетам розыск да пара следователей. Джонни остановился у 412-го и прислушался.

– Деньги! – требовал из-за двери бас. Затем раздались пара глухих шлепков, словно гоняли по стене юркую муху.

«Работает Аркаша, – подумал Джонни. – Только не пережал бы».

Аркадий был самым молодым на этаже, да и во всей Брошенке, пожалуй. После армии сразу в полицию. Просился в дорожную службу, уж очень любил авто, но, глядя на его кувалды вместо рук, кадровики восторженно резюмировали: «Только в розыск! В ГАИ, увы, штат заполнен. Годик, максимум два, проявишь себя, а там, глядишь, и освободится местечко».

Аркаша во всём тянулся за старшими, но подводила его врождённая мягкость и полная бесхитростность. Ещё Аркаша был крайне доверчив и вёлся на всякий развод Полищука, из-за чего прапорщик уже имел неприятный разговор с Джонни. А ещё Аркадий оставался единственным, кто продолжал называть Джонни по-старому, по отчеству.

– Где деньги? – вновь донеслось настойчивое из 412-го.

Едва Джонни приоткрыл дверь, как Аркадий с размаху обрушил на стол набухший том дела. В кабинете разило вытрезвителем: смесь перегара, табака и пота. Джонни откашлялся:

– Ты продолжай. – Он поймал удивленный взгляд Аркаши и опередил расспросы: – Не спится что-то.

– Вот, Евгений Сергеевич, – Аркадий ткнул мясистым указательным пальцем в сидящего у стены мужика, – надежурил краженку.

Мужик согласно кивнул. Печать благодати на лице выдала степень его опьянения.

– Мужик-то положительный, из рабочих. Правда, в запое. Нам его в тот четверг, аккурат в День строителя, как потеряшку заявили.

При слове «потеряшка» мужик нахмурил густые косматые брови и сжал губы, словно вот-вот выдаст о себе важное, но снова обмяк.

– А ночью его в общаге на Советской приняли, – продолжал Аркаша, расправляя собранный материал. – Евгений Сергеевич, смотрите. – Он нашёл среди бумаг нужную и бегло принялся читать, проводя огромным колбасным пальцем по тексту. – Заявила гражданка. Ранее незнакомый. Напросился в гости. Выпили. Она уснула, а как встала, из кошелька пропала наличка. Где деньги, а?! – внезапно выкрикнул Аркадий, но мужик лишь пожал плечами.

– И много ушло? – равнодушно уточнил Джонни.

– Сама не помнит, но заявляет, взял всё, что было. Да его и нашли за каких-то десять минут. В отрубоне на лестнице в соседнем подъезде. Мужика жалко, – Аркаша перешел на шёпот, – он же не воровской, из рабочих. Потому и вспоминаем, где деньги. Да?! – Аркадий снова прикрикнул.

Мужик кивнул и сипло выдохнул.

– Мне кражу зарегистрировать на раз, но понимаешь, там заявительница сама ни того. Я ей: «А сколько пропало? Может, вы ему в долг? Может, вы его сами за спиртным отправили?» А она мне: «Не знаю, не знаю. Всё украли».

– Уверен, разрулишь, – прервал Джонни. – Скажи, Белый не появлялся? Может, звонил?

Джонни взял с сейфа кружку, поддел мизинцем подсохшие на дне чаинки и стряхнул на пол.

– Миха? Его как отстра… – Аркаша осёкся. – Он как с работы ушёл в том месяце, больше его не видел.

Джонни налил из чайника воды и залпом выпил. Мужик заёрзал на стуле.

– Дежурный стакан где у нас?

Аркадий осмотрелся.

– Ясно, нигде. – Джонни наполнил кружку ещё и протянул. Мужик с аппетитом зачавкал.

– Ладно, вспоминайте, – похлопал Джонни мужика по плечу и вышел. – Я к себе.

Часть 3

Настенные часы с дарственной надписью «220 лет МВД» никогда не показывали точно. Смена батарейки и даже усердная встряска не спасали. Дотошный Белый по утрам подводил стрелки по Москве, но вот уже больше месяца они шагали как вздумается, и теперь показывали шесть утра. Джонни сверился со своими наручными и изумился:

– Чтоб добиться правды, достаточно было оставить часы в покое. Дать им время прийти в себя. – Джонни напряжённо улыбнулся случайному каламбуру. – Дать часам время, – повторил он.

С пропажей Белого времени, как догадывался Джонни, оставалось всё меньше. Он откинулся на стуле, разглядывая кабинет, знакомые каждой трещинкой потолок и стены. Стол напротив, как всегда, захламлён: стопки кодексов и исписанных ежедневников, пыльные архивные дела, черновики, мятые пластиковые стаканчики. При этом стол казался непривычно пустым, покинутым, что ли. И кожаное кресло, что дарили Белому на юбилей, кто-то уже стащил.

Джонни хотелось думать, что годы в одном кабинете сделали своё дело, раз он оказался единственным, кому Белый позвонил, прежде чем… Прежде чем что? Джонни не знал. В четверг вечером Белый набрал ему. Был излишне пьян, нудно и протяжно завывал в трубку, что с обеда отмечает День строителя. Динамик уловил шум дороги, и Джонни подумал тогда: Миха, походу, нацелен упиться в ноль, раз бродит ещё по городу. Белый затянул плаксивое, что отец его всю жизнь пахал на стройке, а заработал только грыжу. Гнусавил про тех, кого вечно не ценят, про одарённых, но не замеченных, оттого нужно брать своё, а не ждать подачек. Джонни презирал взрослых мужиков, которые вот так откровенно ноют, а потому убавил в телефоне громкость, отвлёкся и принялся листать каналы кабельного ТВ.

– Подельник, чтоб твою! Ты вообще тут?! – заорал Белый, и Джонни едва не выронил мобильный. – Джонни, запомни! – Это «запомни» Белый выдал отчётливо хлёстко, как на допросе. – Последние пару лет – это всё ты. Ты, – нахальные смешки в трубку. – Я наконец решил, как с тобой рассчитаться.

Звонок прервался, и Джонни обрадовался тогда, видимо, батарея села. Устал от нытья. Однако радость быстро сменилась ноющей болезненной тревожностью. Слова Белого он запомнил. Что значило: «Пара лет. Это всё ты»?

Ни утром, ни позже Белый не отвечал, телефон так и не включился. Они не были напарниками, разве что делили один кабинет. Джонни отвечал за имущественные, Миха за НОН2. И не общались особо. Здесь не столько разница в возрасте (Белый был лет на десять старше Джонни), сколько сам Миха – вечно в себе, напыщенный, даже барский. Жил бобылём и дружбы не водил. Только под пенсию, уже как пару лет, немного оттаял, что ли. Вступил в «Динамо», стал отмечаться на общих пьянках. Раз затащил Джонни к себе. В тот вечер они чертовски нарезались, и, кажется, впервые Белый заговорил о личном:

– Ты что-то за меланому слыхал?

– Это такие родинки?

Миха отмахнулся и перевёл тему. А еще, как показалось Джонни, Белый стал излишне сентиментальным в последние годы. Откопал где-то эти сувенирные часы и такую же подарочную Zippo с гравировкой «220 лет МВД». Пытался всучить зажигалку Джонни – дескать, на долгую память, но Джонни не курил, да и не любил в карманах лишнего, отчего даже ключи всегда привычно выкладывал на стол. В один из дней Белый совсем без причины обклеил стену в их кабинете грамотами. Откопал все, что были. Среди прочих ведомственных юбилейных Джонни с удивлением отметил несколько за шахматы, пусть по юниорам, но первые места. В коридоре послышалась жизнь. Насвистывая, кто-то зашаркал к туалету.

– Петров. – окликнул Джонни, и звуки стихли. – У тебя дом есть?

Под конец каждого месяца, в пору отчётных показателей Сева Петров – старший следователь Брошенки – по нескольку дней ночевал в отделе. Кряхтел невнятное, что живёт далеко и ему проще лечь в кабинете. Но Брошенка знала, Сева постарел. Цокал по этажам выгнутой дряхлой гончей. Хвастался новой диетой. На деле зеленел, сдаваясь язве. Пальцы его побелели морщинистой тонкой кожей и потеряли ловкость. Теперь он вынужден был подолгу сидеть над клавиатурой, запрокинув больные руки. Полковника ещё не давали по должности, должность уже не давали по возрасту. Мог хоть сейчас уйти на пенсию, но продолжал приходить. Признался как-то, привык настолько, что не может бросить Брошенку.

– Дежурка звонила, – хрипло отозвался Сева. – С Белым у нас, походу, ЧП.

– Что стряслось? Он жив? – Джонни сорвался к аппарату и набрал дежурку.

Оперативный дежурный Василич сонно и тяжело, точно остатки крема из тюбика, выдавил из себя:

– Обратились соседи. Трупный запах из-за двери. Ты сам-то давно Белого видел?

– С месяц, наверное. – Джонни перевёл взгляд на часы. Без пяти семь. – Василич, давай я на выезд. Ты же знаешь, мы с Михой… Прикрой на разводе. Выручай!

– Валяй, – лениво зевнул дежурный. – Только в темпе, машинка на улице.

Однажды в цехе

Первый день после выходных нечасто бывает лёгким. Вот и в это тягучее утро цех, грохоча всеми станками, как-то особо неласково встретил Максима. Вдобавок за парнем, шедшим к рабочему месту, ещё и Петрович увязался. Бригадир токарей-фрезеровщиков, стирая капельки пота со лба, на ходу вразумлял подопечного:

– Молод ты ещё, Максик, можешь таких дров сгоряча наломать. А мы ведь тут не сардельки штампуем! Навыдумывал, понимаешь, всяческой ерунды…

– Не навыдумывал я, Петрович, а так всё и есть, – отвечал Максим. – Докапывается до меня Эдуардыч. Но пусть не умничает, настоящую причину я знаю! Спуску ему не дам. Не посмотрю, что он тут начальник.

– Ты, Максик, это… полегче на поворотах.

– Никакой я тебе не Максик! И вообще! Лучше, Петрович, не лезь не в свои дела!

Вот такой получился разговор с бригадиром. Не самое лучшее начало рабочей недели.

А вышел сыр-бор этот весь, конечно же, из-за девушки. Да-да, Максим влюбился окончательно и бесповоротно в их новенькую сотрудницу – Людочку из отдела технического контроля. Максим и сам-то недавно устроился на этот, самый большой в городе, оборонный завод (только в прошлом году отслужил он срочную в ВДВ).

Влюбившись, пару дней Максим повитал в облаках, но вскоре кончилась эйфория. Понял, что не один он питает нежные чувства к молоденькой красотульке. Сам Герман Эдуардович – начальник цеха – положил на девчонку глаз.

«Да ему же за сорок, виски, вон, седые! – мысленно возмущался Максим. – К тому же семья у него: жена, дети школьного возраста!» Но сердце начальника – оно ведь не рядовой ВДВ, которому можно приказывать. Не крикнешь ему: «Отставить!» Не услышишь в ответ: «Так точно!»

Сильнее всего возмущало Максима то, что и Людочка вроде как не чуралась общества Германа Эдуардовича. Внимание руководителя ей, кажется, даже льстило. Издали наблюдая, как эти двое непринуждённо болтают, Максим вскипал: «И что там так долго может втирать видавший виды мужик молоденькой девушке, да ещё приобнявши её якобы невзначай?»

Из-за всех этих грустных помыслов работа в последнее время у парня не ладилась: то сменную норму не выполнит, то деталь на ровном месте запорет. Однако Максим держался как мог. До сего дня держался. В этот же раз, получив нагоняй от Германа Эдуардовича, парень сдержаться уже был не в силах. На первом же перерыве, увидав, что в кабинке контролёров ОТК Люда осталась одна, он ворвался туда как ошпаренный.

– Чего это вы с Эдуардычем тут всё время шушукаетесь? – без обиняков начал Максим.

– Производственные вопросы решаем, – удивлённо подняв глаза, ответила Людочка, а после, загадочно улыбнувшись, прибавила: – И не только производственные.

– Ах вот как?! Тогда ты, наверное, в курсе, чего это вдруг наш начальник так неравнодушен ко мне в последнее время? Всё докапывается и докапывается!

– Так ясное дело: работать ты, Максик, стал хуже. Один раз брак, другой, третий…

– Какой ещё третий?! Две детали пока что я запортачил…

– Пока что! – передразнила Людочка. – Разве не понимаешь, что у тебя за детали? Обстановка сейчас какая? Не сардельки ведь наш завод штампует!

– Значит, и ты туда же! Тоже песочить меня решила? Не сарде-е-ельки, не сарде-е-ельки!.. И вообще! Никакой я тебе не Максик!.. – задохнувшись от обиды и не договорив, он выскочил из кабинки.

– Да что с тобой? Эй, куда ты? – понеслось ему вслед, но голос Людочки утонул в шуме станков.

Оставшееся до обеда время Максим чувствовал себя хуже некуда. Пытался сосредоточиться на работе, да какое там? Пробовал медитировать, глядя, как эмульсия омывает крутящуюся заготовку, как из-под резца выкручиваются спиралевидные стружечные завитушки. Домедитировал! Только каким-то чудом не запорол он очередную деталь.

Умяв в заводской столовке гороховый суп и пюре с сардельками, Максим подуспокоился, а после мороженого и вовсе остыл. Да, аппетит у токаря-фрезеровщика, отпахавшего за станком полсмены, даже несмотря на переживания, оставался завидным. И решил тогда он спокойно поговорить со своей зазнобой, чтобы расставить уже наконец-то все точки. Заглянул в кабинку ОТК, а там ему тётя Маша:

– Герман Эдуардович вызвал к себе в кабинет твою Людочку, она и ушла с четверть часа назад.

– А-а-а, – только и смог выдавить из себя Максим.

И снова нахлынуло на него, да так, как никогда прежде. От сытого спокойствия не осталось следа. Ноги сами собой понесли Максима в кабинет этого великовозрастного женатого ловеласа. Картинки в голове рисовались самые безобразные. Плохо соображая, Максим толкнул дверь без стука. А там… Нет, выглядело всё вроде бы как пристойно… на первый взгляд. Вроде бы! Но…

Кофейник на столике, овсяные печенюшки в вазочке, две малюсенькие чашечки ароматно дымятся. Максим знал, что Людочка – большая любительница хорошего кофе. И про её любовь к овсяному печенью он тоже был в курсе. «Ну вот и всё!» – бухнуло в голове Максима, и кулаки (на правом виднелась наколка «За ВДВ!») сжались сами собой.

Герман Эдуардович и Людочка так и застыли. Немая сцена чуть затянулась. Первым нашёлся, конечно, начальник цеха. Самоуверенным и, надо отдать должное, хорошо поставленным голосом спросил:

– Ты по какому вопросу, Максик?

– По личному! – зловеще ответил Максим. – И вообще! Никакой я вам не…

– А чуть позже нельзя?

– Нельзя, – твёрдо ответил он и, быстро глянув на Людочку, добавил: – Это, вообще-то, мужской разговор.

Герман Эдуардович посмотрел вместе с Максимом на Людочку, посмотрел на столик с кофе и печенюшками, посмотрел в окно и, протяжно вздохнув, вдруг растянул рот в улыбке:

– Ты вот что, племянница, про вашу с мамкой поездку в другой раз мне дорасскажешь. А пока… топай уже на рабочее место. Видишь, у меня тут с нашим передовиком производства мужской разговор намечается.

– Хорошо, дядя Гера, – ответила Людочка, собираясь подняться.

– Э-э-э… Дядя?.. Племянница?.. – еле слышно переспросил Максим, поглядывая исподлобья то на Германа Эдуардовича, то на Людочку. Он настолько растерянно хлопал глазами, что начальнику пришлось даже уточнить:

– Люда – дочь моей старшей сестры. Соответственно, она моя племянница.

– Извините, – хрипло вымолвил Максим. Он густо покраснел и, пятясь к двери, поспешно прибавил: – Извините, я, кажется, что-то напутал.

Выпорхнув из кабинета начальника цеха, лёгкой походкой Максим шёл к рабочему месту. Станки – токарные, фрезерные – приветливо шумели вокруг. И даже Петрович вдали чему-то ласково улыбался. А впереди была целая рабочая неделя. Да, нужно собраться, время сейчас такое, всё-таки не сардельки штампует завод! Максиму снова хотелось работать, давать норму. Снова хотелось жить!

Ночной перекус

Погода в нашу вторую смену сегодня выдалась морозной, на первом полигоне завода ЖБИ всё густо парило: и самосвалы, подвозящие бетон, и сам бетон, не успевший остыть после подвоза с бетонного узла.

А запарочные камеры, куда устанавливались заливаемые бетоном марки 100 формы под фундаментные блоки СП, так те вообще были покрыты густо клубящимся белым паром. Приходилось даже включать дополнительные прожектора, чтобы крановщица, белокурая Люся, которую сегодня было не разглядеть на верхотуре, без промашки подавала «туфлю» с бетоном прямо к рукам дяди Вани Тучкова, бетонщика пятого разряда.

Он хватал этими руками в верхонках поверх тёплых рукавиц отполированную до блеска рукоятку замка «туфли», сипло кричал Люсе наверх: «Ещё чуток на меня!» – и, широко расставив ноги в серых валенках по краям маслянисто поблескивающих ячеек стальной формы, с коротким хеканьем дёргал рукоятку замка на себя и вниз. Жидкий бетон серой лентой с шумом устремлялся в форму, дробно стучал по её стенкам мелкой щебёнкой.

Дядя Ваня на несколько секунд включал прикреплённый к туфле вибратор, и тот начинал с сердитым гулом мелко-мелко трясти туфлю, вытряхивая из неё остатки бетона.

Тут за дело брался я, семнадцатилетний бетонщик пока только третьего разряда: с чмоканьем погружал в серую массу ручной вибратор весом с полпуда, включал его и, держась за рукоятку, уплотнял этим зудящим, старающимся вырваться из рук механизмом расползающийся по ячейкам формы бетон.

Наш бугор, по совместительству мой дядя Равиль (его называли на русский манер почему-то – Саша), в это время армировал деревянные формы для колонн, периодически сверкая голубым огоньком электросварки. Это была сложная работа, и занимался ею только он сам.

Но вот все три тонны бетона разлиты по формам, утрамбованы и разглажены сверху до блеска, из них торчат свежеустановленные петли из толстой проволоки. Когда блоки сутки пропарятся и будут готовы к отправке на стройки краснотурьинских объектов, кран вынет их за эти петли.

На полигоне стало тихо – можно перекурить в просторной столярке, где готовятся деревянные детали для опалубки форм, перекусить – у кого что с собой, – поиграть в теннис, погреться. Пощёлкивающие трубы парового отопления всегда держали в столярке высокую температуру.

Сухо стучащим пластмассовым белым шариком сразу же стали перекидываться через сетку стропальщик Коля Овсянников и электрик Юрий Шервуд.

А мы с дядей сидели – он на лавке, я на широком подоконнике – и с наслаждением курили и отогревались.

И тут даже через табачный дым мои ноздри защекотал знакомый дразнящий аромат – чеснока, укропа и ещё чего-то невероятно вкусного и сытного.

Сало! Это было сало домашнего посола. Его, небольшой такой, но толстенький брусок, пошуршав газетой, разложил у себя на верстаке столяр Михаил Колодный и стал нарезать большим складным ножом на аккуратные белые, чуть-чуть розоватые пластинки.

Мне до конца вечерней смены оставалось часа полтора – несовершеннолетнему по КЗоТу разрешалось работать только до десяти вечера, смена при этом у меня начиналась в три часа дня, в то время как вся «взрослая бригада» подтягивалась к пяти.

И вроде бы перед выездом на завод я неплохо пообедал в столовой рядом с нашей общагой, но довольно тяжёлая работа на морозе быстро сжигала все калории, и потому я был уже зверски голоден.

Дома, в общежитской комнате, меня в лучшем случае ждала припасённая на ужин банка кильки с полбулкой хлеба. А в худшем – если двое соседей затеяли выпивку без меня, они уже нашли эту несчастную кильку в моей тумбочке и сожрали её.

А тут этот невозможно аппетитный, прямо с ума сводящий запах.

И без того плоский живот тут же свело от голодных спазмов, он самым бессовестным образом громко заурчал и прилип к позвоночнику, показывая, что и мне пора бы того… что-нибудь в него кинуть существенного.

Я поспешно затянулся «Примой» и с деланым равнодушием отвернулся к промёрзшему окну, за которым стояла трескучая морозная уральская ночь. Туманную темень с трудом рассеивали мощные светильники и прожектора, которыми был утыкан наш первый полигон со всех углов и с крыши столярки.