Ведьмин Дом

Пролог. Похороны

Арабеллу Ньюмун предали земле двадцать второго ноября, ровно в полдень. Похоронную процессию сопровождали колючий ноябрьский ветер и громкое карканье серых ворон, похожее то ли на хриплый смех, то ли на кашель.

Утром вместо дождя пошёл не снег, который все с предвкушением ждали, а крупный град. Верхушки деревьев царапали навалившееся на землю небо. Морган всегда считал пасмурные дни уютными, а не мрачными. Небо казалось ему мягким одеялом, которым кто-то заботливо укутал мир. Кто-то намного сильнее любой из ведьм.

Морган чувствовал себя защищённым. Реальность в такие дни становилась меньше, более понятной и простой. И ему было хорошо и спокойно. Даже несмотря на то, что град размером с перепелиное яйцо грозил порвать его видавший виды зонтик, а гроб с телом его матери погружался во влажную землю.

Кладбище на холме рядом с Марш Мэриголдом – маленькое, полное корявых сосен и полуразвалившихся чугунных оград. Здесь редко кого-то хоронили просто потому, что жителей в городке было совсем немного. Иногда умирал какой-нибудь старик или старуха и это становилось настоящим событием. Морган мог только представлять, какой ажиотаж поднялся в городе после вести о смерти Арабеллы Ньюмун.

И всё-таки людей на кладбище собралось совсем немного. Другого он и не ожидал. Для простых зевак оно сегодня было закрыто, а старые друзья и знакомые не почтили последнее прощание с Арабеллой своим присутствием.

Морган посмотрел на сестёр. Ровена стояла рядом с безразличным видом. Впереди, у самой могилы, тихонько всхлипывала Каролина. Джорджина обнимала её за плечи. Она тоже выглядела грустной, но он знал, что Каролина – единственная из них, кто действительно скорбит по матери.

Морган не любил её, только боялся. Ровену мать боялась сама, а та вела себя так, будто легендарная Арабелла Ньюмун – пустое место. Джорджина отчаянно добивалась жалких крох любви и внимания. Иногда мать их давала, но обычно их самую младшую сестру ждали только безразличие и, в лучшем случае, походя брошенная похвала.

Всё, что было в их матери хорошего, того, что делало её матерью, а не просто женщиной, живущей с ними в одном доме, вся её любовь, достались Каролине. Никто из них не винил сестру за это. Все понимали причину. Если кого-то и стоило винить, то только Арабеллу.

Но вот она мертва. И отец уже двадцать лет как скончался. Перед Морганом встал вопрос, частенько встающий перед осиротевшими старшими детьми, которым остаётся в наследство дом, груз заботы о младших и родительские долги: что делать дальше?

В его случае долги матери не были денежными. Однако они стали причиной того, почему ни он, ни одна из его сестёр не смогли преуспеть в мире ведьм.

Взгляд Моргана остановился на Каролине. Нет, она ещё сможет. И он искренне надеялся, что ей представится шанс. А ему нужно позаботиться о Ровене и Джорджине. И о себе.

Арабелла Ньюмун

Всю жизнь Арабелла Ньюмун была лучшей. И всю её жизнь завистники утверждали, что она всего лишь родилась талантливой. Арабелла никогда не отрицала, что магия у неё в крови. В конце концов, она происходила из знаменитых Ньюмунов. В честь её семьи назвали одно из общежитий Голден-Хауса. Она гордилась своими корнями.

Но этот талант, эта магическая искра, горевшая ярче, чем у других, превратилась бы в ничто, если бы не многолетний изнурительный труд, который Арабелла прикладывала, чтобы дать ей как следует разгореться.

И она добилась своего. Она стала лучшей. Сильнейшей ведьмой в своём поколении. Одной из сильнейших в истории. Верховной Королевского Ковена в тридцать три года.

А потом её прокляли.

Всю свою жизнь вплоть до последнего вздоха, Арабелла будет помнить тот день, когда она родила первенца. Конечно же, все думали, что это будет девочка. Она была в этом уверена. Как же иначе? Мальчики у ведьм рождались редко и обычно уже третьим или четвёртым ребёнком. Считалось, что чем сильнее ведьма, тем меньше у неё шансов родить мальчика.

Мальчиков не принимали в Голден-Хаус. Мальчики всегда были магически слабее девочек. Мальчики не могли претендовать на место в Королевском Ковене. Мальчики годились только для того, чтобы удачно сосватать их какой-нибудь выдающейся юной ведьме.

У Арабеллы было готово имя. Моргана Ньюмун. Она представляла её, свою дочь, своего первенца, лучшей выпускницей Голден-Хауса. А потом Верховной Королевского Ковена. Она станет ещё лучше, сильнее, чем Арабелла. Она об этом позаботится.

Она помнила момент, когда ребёнок оказался на руках у акушерки. Арабелла ждала, когда девочку отдадут ей, чтобы покормить, и она услышит поздравления. Пожелания, чтобы дочь стала такой, как она.

Но вместо этого акушерка прочистила горло, словно пыталась выиграть немного времени, и тихо сказала.

– Леди Ньюмун… у вас мальчик.

Сначала Арабелла подумала, что ей послышалось. Ведь она прошла через свои первые роды – то ещё удовольствие. Пусть создание новой жизни и считалось божественным процессом, но бог, или кто там ещё за это в ответе, мог бы постараться и получше, когда работал над технической частью.

Но нет. Акушерка повторила, на этот раз громче и увереннее:

– У вас мальчик. Как вы его назовёте?

Конечно, Моргана уже не годилось. Арабелла печально усмехнулась и махнула рукой, как привыкла делать, отдавая приказы в Королевском Ковене.

– Пусть будет Морган.

В конце концов, какая теперь разница?

В первый раз её жалели. Хотя, конечно, нашлись и те, кто распускал слухи. Один из них Арабеллу особенно злил: очевидно, кто-то из ведьм считал, что она проклята. А проклятие для сильной ведьмы, особенно такой известной, как Арабелла – пятно на репутации. Не говоря уже о том, что среди ведьм сильно было суеверие: кто якшается с проклятым, тот сам будет проклят.

Только одним способом она могла заставить их замолкнуть и восстановить свою репутацию. Родить второго ребёнка. И обязательно дочку.

Об этом Арабелла не беспокоилась: ещё ни одна ведьма не была настолько неудачлива, чтобы родить двух мальчиков подряд.

Однако в момент, когда маленькая Ровена открыла глаза и Арабелла увидела затянувшую радужки и зрачки белёсую плёнку, которой через несколько месяцев предстояло исчезнуть, она не удивилась и не разозлилась.

Перед ней было неопровержимое доказательство правдивости слухов. Она, Арабелла Ньюмун, проклята, и пора это принять. Её первая дочь родилась видящей, и теперь её репутацию не спасёт никакое чудо.

Арабелла не стала дожидаться, когда её попросят оставить пост Верховной Королевского Ковена – такого унижения она бы не пережила. Она ушла сама. Вместе с детьми и мужем Арабелла уехала в место, где началась история семьи Ньюмун – полуразвалившийся дом на болотах рядом с городком Марш Мэриголд. Ведьмин Дом, как называли его местные, стал логовом, где Арабелла зализывала раны на своей гордости. Так далеко от столицы, как только могла.

Её собственный ковен распался очень быстро. Пожалуй, даже слишком быстро – не прошло и двух лет после рождения Ровены. Арабелла почти наверняка уверилась в том, что проклявшая её завистница – кто-то из сестёр, которых она поклялась любить и защищать до конца жизни. Что ж, нарушались клятвы и серьёзнее.

В конце концов, клятву, данную самой себе, Арабелла тоже нарушила: она поклялась наказать предательницу, но так и не смогла выяснить, кто именно её предал. Её загубленная жизнь осталась неотомщённой.

Когда Ровене исполнилось шесть, Арабелла с огромным облегчением отправила дочь в специальную школу. Ей становилось не по себе всякий раз, когда взгляд Ровены останавливался на ней. А когда та звала её мамой, всё внутри сжималось от отвращения.

Видящих среди ведьм рождалось немного, так что это маленькое учреждение было одно на всё королевство. Возвращалась домой Ровена дважды в год: на две недели зимой и на месяц летом. Рассказывая о планах дочери, Арабелла боялась, что та откажется, закапризничает, заплачет. Но Ровена приняла новости с ненормальным для шестилетнего ребёнка спокойствием.

Арабелла думала, что сдалась, но прошли годы, и она решилась попробовать ещё раз.

После рождения Моргана жизнь не баловала Арабеллу счастливыми моментами. Сын всегда служил ей напоминанием о том, с чего началось её низвержение, приведшее в старый дом на болотах, в этот медвежий угол. Но, держа на руках маленькую Каролину, Арабелла вспомнила, что такое счастье.

Девочка смотрела на мать пронзительно-голубыми глазами. Точно такие же смотрели на неё в ответ. Арабелла уже забыла о своих амбициозных планах: о лучшей выпускнице Голден-Хауса и Верховной Королевского Ковена, которую когда-то рисовала в своём воображении. Теперь она готова была заплакать от счастья, потому что ей есть кому передать свои знания, обучить магии. Наследие рода Ньюмунов не умрёт вместе с ней.

Конечно, по меркам Ньюмунов, Каролина была очень слаба. И всё-таки магической силы в ней чувствовалось больше, чем в среднестатистической ведьме. Теперь Арабелла осталась довольна и этим. Она научит дочь всему, что знает. Каролина станет трудиться не покладая рук. Трудом, упорством, с наставлениями Арабеллы и гримуаром Ньюмунов, она сможет стать чем-то большим, чем одной из многих ведьм.

Арабелла с самого начала знала, что носит двойняшек. Это её волновало, ведь такие дети обычно или делили силу между собой, или кто-то один забирал всё или почти всё. Она молилась о втором варианте, и её молитвы были услышаны.

Вторая девочка, названная Джорджиной, родилась обычным человеком, без крупицы магии. Как ни парадоксально, но именно за это Арабелла готова была полюбить её: за то, что она дала дорогу Каролине, не стала требовать свою часть магии. Если порассуждать, думала Арабелла, глядя на Джорджину, то именно ей они обязаны тем, что главная ветвь рода Ньюмунов не прервётся.

Морган Ньюмун

То, что мать не очень-то его любит, Морган понял довольно рано. Поначалу, как и любого нормального ребёнка, это его расстроило. Но он быстро свыкся. В конце концов, у Моргана оставался любящий отец и младшая сестра, которую он обожал.

Мать он всё равно почти не видел: та постоянно была в разъездах или запиралась у себя в кабинете. Он отдавал себе отчёт и в том, что ему повезло больше, чем Ровене. С ним мать хотя бы говорила по-доброму, пусть и в своей манере. А иногда даже брала с собой на долгие конные прогулки. При условии, что Морган будет молчать большую часть времени – на этих прогулках мать Думала.

Когда Ровену отправили в школу, он скучал. Но они каждый месяц обменивались длиннющими письмами, и как только очередное письмо отправляли, следующие тридцать дней превращались для Моргана в увлекательную игру. Он собирал все маленькие происшествия, все свои впечатления и детские открытия, чтобы рассказать сестре в будущем письме.

Потом родились Каролина и Джорджина и следующие два года, до смерти отца, стали самыми счастливыми в жизни Моргана. Мать повеселела и подобрела. Всё своё время она уделяла Каролине, почти перестала куда-то уезжать. Она стала ласковее с Морганом и даже смирилась с существованием Ровены. Больше мать не делала вид, что её не существует, и вела себя с ней спокойнее. Больше не выглядела испуганной, глядя на Ровену, и не смотрела с отвращением.

Смерть отца не стала для Моргана ударом, хотя и опечалила его. Мать заранее всех предупредила, рассказав о том, что увидела в зеркале во время гадания. Медленно Морган свыкался с мыслью, что отца не будет рядом, и старался напоследок провести с ним побольше времени.

Случай, навсегда изменивший его отношения с матерью, до этого довольно неплохие, произошёл, когда Моргану исполнилось шестнадцать.

Она попросила его принести что-то из кабинета, он уже и не помнил что. Морган взял нужную вещь, но его взгляд невольно задержался на гримуаре. Мать давно объяснила, что он не может претендовать на него и на её магическое наследие в целом. Когда маленький Морган набрался смелости и спросил почему, Арабелла покачала головой.

– Он не откроется. Ты стал бы неплохим ведьмаком, я в это верю. И научу тебя кое-чему. Но в мужчинах слишком мало магических сил. Увы, так определила природа. В конце концов, мужчины физически сильнее, не истекают кровью каждый месяц, и их роль в рождении детей весьма скромная. Пусть создание новой жизни и считается чудом, которое приближает ведьму к божественному, но всё-таки она в это время слишком уязвима. – Мать покачала головой. – Если бы не наша сильная магия, страшно представить, какое бы место отводилось нам в жизни и обществе.

Морган запомнил этот разговор. И был уверен, что мать права – гримуар просто не признает его, не откроется. Единственное, чего ему хотелось, это как следует разглядеть гримуар, к которому мать не позволяла никому приближаться, а в этот раз оставила на самом видном месте.

Должно быть, она и сама об этом вспомнила. Пальцы Моргана зависли в миллиметрах от потёртой кожаной обложки, когда он услышал прямо за спиной вскрик матери. Он поспешно отдёрнул руку и обернулся, чтобы извиниться.

И тут мать, стоявшая ближе, чем он ожидал, отвесила ему пощёчину. Била она со всей силы. Морган вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли. Но мать на этом не остановилась. Она заносила руку снова и снова, сопровождая каждое слово звонким и болезненным шлепком.

– Разве. Я. Не. Говорила. Тебе. Никогда. Не. Трогать. Гримуар?

Это был вопрос, но ответа она не ждала. Мать остановилась только тогда, когда напуганный и плачущий уже от боли и страха, Морган умудрился перехватить её руку.

И тут же, испугавшись своей дерзости, отпустил.

– Прости…

У него горели щёки, в голове звенело, из глаз текли слёзы. Мать поступила с ним неожиданно жестоко, ему даже не дали возможности объясниться. И всё-таки попросить у неё прощения казалось правильным.

– Иди в свою комнату, – выдохнула побледневшая от ярости Арабелла, – и не выходи до ужина.

Морган кивнул и поспешил проскользнуть мимо неё. Он чувствовал, что если задержится хотя бы немного, она снова его ударит.

С тех пор и до самого дня её смерти Морган не заходил в кабинет матери, и гримуара больше не видел. Когда Каролине исполнилось шестнадцать, мать вручила ей ключ от кабинета и провозгласила своей наследницей. Она должна была открыть гримуар после её смерти.

Глава 1. Неоткрывшийся гримуар

В этот день к горечи смерти примешивалась сладость предвкушения. Каролина не сразу смогла её почувствовать. Скорбь в её сердце угнездилась слишком прочно, пустила корни слишком глубоко. Она потеряла мать, которую любила и которой восхищалась.

По крайней мере, рядом была сестра. Каролина стояла, увязнув каблуками сапог в кладбищенской грязи, неотрывно смотря на мать в гробу, а Джорджина правой рукой обнимала её за плечи. От сестры пахло любимыми духами – с ландышем. Этот свежий цветочный запах казался неуместным на кладбище в тёмный ноябрьский день, где сам воздух пропитался горечью.

Каролина на ощупь нашла левую руку сестры, сжала её ладонь и ощутила ответное пожатие.

Она боялась забыть лицо матери. Поэтому и смотрела на него неотрывно, пока крышку гроба не закрыли. Смерть изменила его черты. Каролина не знала, да и не желала знать ответа на вопрос, давно мучивший учёных: что есть человек? Существует ли душа, тоже она, что и самосознание? И если существует, то где она располагается? В мозге, в сердце? В совершенно другом, неожиданном месте, или во всём теле?

Не хотела, но точно знала, что мать покинула их. Будь это душа, сознание, сама жизнь или что-то другое – его больше не было. Тело в гробу – всего лишь пустая оболочка. Удивительно, как оно меняется после смерти.

Конечно, страх забыть лицо матери глуп и иррационален. Прошло всего несколько дней с её кончины, а дома хранились альбомы со всевозможными фотографиями. На многих из них была мать – она любила фотографироваться.

Может быть, дело в отце, которого она совсем не помнила. Он умер, когда они с Джорджиной были слишком малы и сёстры знали его только по фотографиям. Глядя, как гроб опускают в землю, Каролина пообещала себе, что никогда не забудет время, проведённое с матерью.

Морган и Ровена уступили ей право бросить в могилу первую горсть земли. Полагалось подходить по старшинству, но теперь Каролина стала первой. В глубине души она считала, что так и должно быть. В конце концов, именно она наследница Арабеллы Ньюмун. Она отправится в Голден-Хаус с гримуаром Ньюмунов и соберёт свой ковен. Может, в Королевский Ковен Каролина и не попадёт, но её будут знать. Она не посрамит мать.

Когда они возвращались в Марш Мэриголд, град перешёл в дождь. Ветер, до этого нещадно трепавший теряющие последние листья деревья, прекратился и на землю стеной обрушился ливень. Каролине нравилось думать, что сама вселенная оплакивает гибель её матери – выдающейся ведьмы с печальной судьбой, чей путь начался в лучах звёздного света, а закончился в скромной могиле на малюсеньком кладбище, затерянном среди леса. Рядом с таким же малюсеньким, таким же затерянным городком.

Грязь хлюпала под ногами, пока похоронная процессия возвращалась по раскисшей дороге в город. Каролина уже и не пыталась уберечь сапоги и юбку. С двух сторон над ними нависали деревья, ветки переплетались над их головами, а сверху давило наконец-то разразившееся рыданиями небо.

Каролина чувствовала себя смертельно усталой. На секунду в её затемнённое горем сознание закралась мысль, как хорошо было бы лечь в гроб рядом с матерью. Остаться там, в тёмном, крошечном пространстве, рядом с ней. Но Каролина Ньюмун не из тех, кто позволяет себе купаться в собственных горестях, наслаждаясь своей слабостью.

Они с братом и сёстрами распрощались с немногочисленными гостями, приехавшими на похороны Арабеллы, на площади Марш Мэриголда. Горожане, обычно и носа на улицу не казавшие в такую погоду, внезапно решили прогуляться по площади или зайти в магазины. Они сжимали в руках зонтики, наблюдая за ними, или пытались рассмотреть Ньюмунов через окна магазинов и собственных квартир.

Каролине хотелось повернуться к ним и во весь голос заявить, что смерть её матери не развлечение для праздных зевак. Но это значило проявить слабость. Её не должны волновать ни сами горожане, ни их мнение.

– Вот и всё, – вздохнул Морган, когда каждый из гостей скрылся в гостинице, подъезде, ведущем в снятую на пару дней квартиру, или в экипаже, – идёмте домой.

Собственного экипажа у Ньюмунов уже несколько лет как не было. Семья пришла в окончательный упадок, и теперь им приходилось экономить на всём, на чём только возможно. И при этом стараться поддерживать дом в приемлемом состоянии.

Ньюмунам принадлежал значительный кусок земли рядом с Марш Мэриголдом, но астрономических сумм он не приносил. На самом деле, он не приносил почти ничего. Большую часть его занимали болота и густой, местами почти непроходимый лес.

Старому дому перевалило за триста лет, из которых почти пятьдесят в нём никто не жил, пока сюда не вернулась Арабелла с мужем и двумя детьми. Её старшие брат и сестра родились в столице, в Старсбурге, а вот Каролина и Джорджина уже здесь, на болотах, в Ведьмином Доме.

Ведьминым Домом его прозвали невежественные горожане, а на самом деле имение Ньюмунов называлось Рованберри. И растущие вокруг дома рябины – единственное, что Каролине в нём нравилось.

Сам дом расположился на островке посреди болота и густого леса, сомкнувшегося над поросшей мхом крышей. К нему вёл узкий каменный мост, перила которого тоже полностью покрывал мох. Рованберри положил начало семейству Ньюмунов, тогда ещё далеко не такому богатому и известному, каковым они слыли до недавнего времени. Это был добротный двухэтажный дом из потемневшего от времени и влажности серого камня.

Каролина прошла по скользкому мосту и поднялась на потрескавшиеся и местами раскрошившиеся каменные ступени, оставляя за собой грязные следы. Они с Джорджиной добрались до дома первыми. Морган и Ровена остановились на мосту, о чём-то переговариваясь. Вернее, говорил Морган, а их немая сестра кивала головой и быстро что-то показывала руками.

Каролина так и не разобралась до конца в том языке, который придумали для себя Морган и Ровена. Джорджина знала его куда лучше, но всё равно недостаточно, чтобы говорить со старшей сестрой так же легко, как и их брат.

Дверь отворилась с противным скрипом: они уже давно собирались смазать петли, но никто так и не взялся за это. Каролина решила, что займётся дверью, как только переоденется в сухое и выпьет кружку горячего чая. Ей нужно чем-то занять руки и мысли, чтобы перестать думать о матери.

И знаменитом гримуаре Ньюмунов, который ждал Каролину у неё в кабинете.

Но это она решила отложить на завтра. Бежать за материным гримуаром сразу после её похорон казалось Каролине отвратительным и абсолютно точно неправильным. Сегодня она почтит память матери, а с завтрашнего дня будет жить дальше.

Их с Джорджиной комнаты располагались рядом друг с другом на втором этаже, в самом конце коридора. Ближе к лестнице жили Ровена и Морган. До рождения близняшек их комнаты принадлежали отцу с матерью. Когда Джорджина с Каролиной подросли, Арабелла перебралась в кабинет, а отец – в гостиную.

Кабинет матери располагался в пристройке. Хоть он и назывался кабинетом, на самом деле там были две комнаты (раньше в одной из них располагалась библиотека, но потом её переоборудовали в спальню, а шкафы с книгами переехали в гостиную) и отдельная ванная. А ещё – подвал, где мать хранила многие свои вещи, и чердак, переоборудованный ею для наблюдений за звёздами.

И теперь это место принадлежало Каролине. С завтрашнего дня это будет её кабинет, кабинет Каролины Ньюмун, а не Арабеллы.

Перекинувшись парой ничего не значащих слов с Джорджиной, только для того, чтобы отсрочить расставание, Каролина всё-таки вошла в свою комнату. Да, от сестры её отделяла всего лишь стена, пусть и довольно толстая – в доме всегда было холодно из-за толстых стен. И всё-таки Каролина почувствовала себя невероятно одинокой, когда закрыла дверь.

Мокрое пальто она стянула ещё в прихожей, а кожаные сапоги, заляпанные грязью, там же сменила на домашние туфли. Теперь оставалось только снять промокшую юбку, блузку, нижнее платье и чулки. Оставшись в одних панталонах и дрожа от холода, Каролина подняла со стула домашнее платье и новую пару чулок, приготовленные заблаговременно. Она поспешно натягивала на себя одежду, но замёрзшие пальцы не слушались. И почему она не взяла с собой перчатки? Или не разожгла камин, прежде чем раздеться.

Наконец, Каролина закончила переодеваться и, сунув ноги обратно в туфли, поспешила к камину. Сначала она немного согреется, а потом займётся растрёпанными волосами. Да и заплаканное лицо не мешало бы умыть.

Когда она перестала дрожать и снова смогла чувствовать руки, то села к зеркалу и принялась вынимать шпильки, скрепляющие причёску. Расчесав волосы, Каролина заплела их в простую косу. Потом принесла воды и умылась.

Несмотря на толщину стен, звуки они сдерживали не очень хорошо – эту особенность дома Каролина так и не смогла разгадать. Вытирая лицо и выплёскивая воду в окно, она слушала, как Морган что-то громко говорит внизу. Кажется, затопили камин.

Больше ей ни к чему быть одной. Каролина спустилась вниз. Прошла мимо брата в гостиной, ещё не переодевшегося после похорон, только закончившего с камином и отряхивающего брюки. Из гостиной дверь вела в маленькую столовую, а оттуда – в кухню, находившуюся в полуподвале.

Джорджина оказалась быстрее её – она, одетая по-домашнему, ставила на плиту большой чайник. Она увидела сестру и её лицо просияло. Каролина и сама почувствовала щемящий прилив нежности. Они с Джорджиной обожали друг друга и почти никогда не расставались. Во всяком случае, надолго.

Мать этого не одобряла, и это стало единственным камнем преткновения между ними. Каролину совершенно не волновало, что её сестра – не ведьма. Да, печально, что им придётся пойти разными путями, она бы хотела, чтобы Джорджина обладала магическими силами и стала частью её будущего ковена.

Но даже если и нет, то сестра всё ещё может переехать в столицу. Они будут жить вместе в Старсбурге, в милой квартирке рядом с Зимней площадью, сразу за Большим речным парком. Мать часто рассказывала ей о Старсбурге, показывала фотографии и карты. И, хотя Каролина ещё ни разу там не бывала, ей казалось, что она знает столицу как свои пять пальцев.

О том, что Джорджина совсем не горит желанием куда-то переезжать, и вполне счастлива здесь, в Рованберри, Каролина старалась не думать.

Сестра улыбнулась ей.

– Поможешь мне с чаем?

Каролина кивнула.

– Сейчас принесу чашки.